Основатель

      Отгрохотало. Не звенел металл, не доносились боевые кличи. В деревне было тихо — та затаённая тишина после стучащего по перепонкам грома. Наступил штиль, и все знали, что штормить больше не будет. Теперь настало время зализывать у разожжённых костров раны и собирать разбросанные трупы.       Тэцу обходил деревню, где никто не спал. Местные не выходили из домов, но чуть ли ни в каждом окне трепетали тени от зажжённых свечей. Кто-то из жителей согласился принять под свой кров шиноби, однако разгорячённая боем кровь не давала никому сомкнуть глаз. Учиха и Сенджу приходили к побережью разгребать тела погибших, делали это молча, лишь изредка перебрасываясь советами, решая куда и кого класть. Не доходя до причала, Тэцу свернул в один из окраинных домов и, не снимая обуви у входа, прошёлся между лежащих по обе стороны раненных.       Запертые в стены стоны кружились от пола до потолка. Потерь много. Тэцу, понурив голову, с безрадостным холодом осмотрел лежащих на настилах людей. Пять, шесть… восемь… одиннадцать… Одиннадцать раненных в этой комнате, двое из которых — справа от входа и в дальнем углу, — не ровен час испустят дух: слишком худо выглядят. Из соседней комнаты вышла низкая и пухлая женщина, неся с собой бадью и чистые полотенца. Она ему поклонилась, насколько могла, и они тут же разомкнулись в раздвинутых в соседнюю комнату дверях. Тэцу ещё раз оглянулся на тех двоих и тяжело вздохнул. Этот вздох поймали Кагами и Сакура. Оба бросили травы, бинты, примочки, развернулись и в напряжении поклонились.       — Вольно, — глухо разрешил Тэцу и шевельнул рукой, подавая знак.       Кагами выпрямился и взволнованно покосился на бледную, как мел, Сакуру. Тэцу на неё не разбрызгивал своего внимания: он сразу же прошествовал к столу, над которым они вместе до его прихода колдовали, и с разборчивым видом вытянул стебель из пучка трав. Болезненный вид ирьёнина его внимания не заслужил.       — Сколько раненых и убитых? —Тэцу нарочно глушил голос, чтобы за хлипкой стеной никто не услышал ни первого вопроса, ни уж тем более второго. — И как их число изменится на рассвете?       Командующий отбросил стебель и развернулся лицом к Сакуре, сбив своими зоркими глазами потянувшуюся к её плечу руку Кагами.       Сакура смахнула с глаз упавшие пряди. Она старалась стереть из своего облика боль, и её старания были увенчаны успехом:       — Двенадцать раненых. Двое на грани, до дома могут не дотянуть. И… — она уловила секунду передышки, — восемь погибших на стороне Сенджу, семеро Учиха. Плюс тринадцать шиноби из гарнизона Саноса. Всего двадцать восемь. Утром, вероятно, будет тридцать.       Цифры ударили обухом по затылку. Тэцу уже представлял, что будет, когда они вернутся домой, а случится настоящая катастрофа. Тридцать человек, погибших впустую. Десять искалеченных и раненых. Именно в такие моменты власть и первенство становятся не желанными, а проклятыми, — в секунды, когда нужно отвечать за тех, кого вёл за собой. Мадаре этого никто не простит. Ни старейшины, с которыми он очевидно не в ладах, ни тем более семьи погибших. А все из-за того, что сражение было бессмысленным и Тэцу это знал. Самураи взяли своё и ушли. И то же самое они сделали бы, не будь эго Мадары таким раскормленным. На грядущем совете Тэцу не упустит драгоценный момент, где сможет вдоволь высказаться на этот счёт.       — Постарайся, — он налегал.       — Я делаю всё возможное. Но мёртвых не воскрешаю.       — Я и не прошу воскрешать. Те двое, что на грани, должны к утру встать на ноги и вернуться домой.       Взгляд Тэцу жалил не хуже шершня. И хотя Сакура сильно сомневалась, что сможет исполнить приказ, ответ у неё был только один:       — Есть.       Командующий не торопился уходить. Сбавив напор, он бросил небрежный взгляд на стол и вновь спросил уже не столь требовательным тоном:       — Двенадцать с Мадарой?       — Да.       — Где он?       — В двух домах отсюда. У старосты.       Тэцу что-то прикинул у себя в голове. Прежде чем развернуться с явным намерением выйти отсюда, он как бы между делом поинтересовался:       — Как он?       Тлела крохотная надежда, что присоединится к тем двум.       — Его жизни больше ничего не угрожает.       Тэцу взглянул в бойкое девичье лицо с росой холодного пота и утомлением во взгляде, несокрушимом и выносливом, покорном и верном. Её преданность Хашираме тенью покрывала без разбора всю Коноху. Они с Кагами были одной крови. Не стоило сомневаться, что Сакура приложила все свои силы к выздоровлению Мадары, и если бы потребовалось больше, за ней бы дело не стало. Он свёл задумчивый взгляд на стену, секунду постоял, а затем вышел прочь в стылую зимнюю ночь через стоны разбросанных на полу людей.       В дом старосты командующий входил уже иначе, как положено: со стуком, стянув обувь у порога. Хозяйка, встречая гостя поклоном, предложила ему чай и ужин, но Тэцу отказался. Было много дел. Разобраться с мёртвыми, ранеными и уцелевшими, но всё это только после того как он увидит господина Учиха. Она отвела его в комнату, распахнула сёдзи и сразу же ушла восвояси.       Мадара лежал на футоне. Всё ещё без сознания. Рана на боку затянулась с рабской покорностью под умелыми руками ирьёнина, но Тэцу это больше вгоняло в тоску, чем в восхищение. Подумать только: не будь рядом добрых людей и медика, они бы избавились от главной занозы на коже клана этой ночью. Да и теперь безмятежный и беспомощный вид Мадары напрашивался на клинок. Кунай нагревался мыслью о возмездии и прожигал бедро сквозь сумку. Останавливало лишь то, что такой самосуд люди не примут. Будут пыхтеть недовольством существующей над всей Конохой властью Сенджу, опасаться за будущее клана, шептаться о грехе отцеубийства Мадары, но пока всё это не будет предано судилищу, его преждевременно пролитая кровь внесёт лишь больший раздор. Одно помогало успокоиться — ожидание трибунала. Только мысль о неминуемом возмездии утешала его, пока у побережья со снегом и грязью мешалась пролитая кровь.       На запоздалом зимнем рассвете обещанные тридцать трупов, укутанных в плотные ткани, лежали на белых снегах заднего двора дома старосты. Шиноби застыли над ними в скорбном безмолвии, каждый думая о своём. Они столпились над телами, как стая воронов, и за полчаса никто так и не проронил ни слова. Подогнали лошадей. На их крепкие спины водрузили товарищей и теперь готовились к отправлению.       Тридцать убитых. Все встречали неуместно яркое солнце и думали только о цифрах и что они за собой скрывали.       Откинувшись на угол дома, стояла чуть отстранённая, но всё же неравнодушная Тока. Она старалась как можно меньше мельтешить перед траурными глазами и во многом считала себя не удел посреди общего горя. В своё время она изгоревалась достаточно, теперь же смерть не будоражила её душу. Выпуская из ноздрей пар, она куталась в никчёмный в утренние холода плащ и молчала, пока мимо не промелькнул Кагами:       — Эй, — оклик прилетел парнишке в самую спину, Кагами резко обернулся, тряхнув завитыми кудрями на голове, и вежливо наклонил голову:       — Доброе утро, Тока-сан.       Его вежливость её уничтожала. После заклятой вражды между Учиха и Сенджу её всякий раз изумляло, как Кагами с неподдельным и искренним уважением приклонял в приветствии голову перед всеми: Учиха, Сенджу — да кем угодно. И ведь этому он научился ни вчера и даже ни год назад. Она помнила его ещё маленьким несуразным ребёнком, когда в Конохе была всего одна улица и та всего с тремя недостроенными домами — уже тогда, налетая случайным образом на её презирающий взгляд, он слегка испуганно улыбался и виновато за свою неловкость изгибался в поясе. Пять лет Тока не могла привыкнуть к его не взирающей на гербы вежливости и к тому, что его вдруг угораздило стать шиноби. Она готова была поклясться, что попади он в те времена, когда ковалась она, его бы уже выпотрошили и не моргнули глазом. Но боги были к нему милосердны, спрятав в монастыре подальше от кровопролития. Видимо, до своего рождения в теле душа Кагами бродила по небесам и в улыбках раскланивалась перед улюлюкающими над ней богами.       — Не очень-то оно и доброе, — справедливо заметила Тока, заставив тем самым парня удручённо понурить голову.       — Да уж… — тихо сознался он. — Совсем не доброе.       — Это ведь твоё первое сражение?       Кагами коротко кивнул и угукнул.       — С почином, — она отвела взгляд в сторону, откуда выводили на дорогу груженных телами лошадей. Кагами тоже посмотрел на них. — Это не самое худшее, что могло случиться. Бывало и хуже.       Он повернулся и стал ещё пасмурнее прежнего. Что-то не давало ему свести глаз и посмотреть куда-либо, кроме свисающих со спин животных тел. Пришлось прикладывать силы, чтобы разорвать прилипший к трагедии взгляд.       — Дедушка рассказывал мне, — ответил он. — Всё равно не по себе.       — Привыкнешь.       И от этого ему стало только страшней.       — Я хотела у тебя кое-что спросить. Как сенсор у сенсора. Там, на озере… Помнишь, когда демон выпустил поток чакры?       Лицо Кагами стало чуть более собранным.       — Да, помню. Она была плотной. Сносила, как штормовой ветер.       — Верно, — согласилась Тока, явно желая услышать что-то ещё. — Ты ничего странного не почувствовал?       — Странного? — вдумчиво повторил Кагами. — О чём вы?       Тока смахнула упавшую на глаз чёлку и скосила взгляд: в нём мелькнул дотошный просчёт, стоит ли поднимать эту тему или нет. Она тускло посмотрела на толпу шиноби, что стояли в десятке метров от них, и вдруг только что ничего не выражающий взгляд заострился, а меж бровей прорезалась в напряжении складочка.       — Рядом со мной была Сакура. В момент вспышки демона с ней что-то произошло. Я почувствовала это, прежде чем увидела. Она и до сих пор ходит никакая, хотя её никто не задевал. Что-то можешь сказать на этот счёт?       Кагами тушевался. О подозрениях своего сенсея и Токи в сторону Сакуры ему, как и всем прочим, было известно, но всякий раз это вызывало неприязнь. Иногда они перегибали палку, Кагами же опасался, что она однажды с хрустом сломается.       — Ей и, правда, плохо, но, думаю, это из-за того, что она здесь единственный ирьёнин, — вступился Кагами. Кивок Токи ни соглашался, ни отрицал. Он был междометием, что не несло никакого смысла.       — Ладно, — вздохнула она и отлипла от стены. — Пойду помогу.       Оставшись в одиночестве, Кагами крепко задумался и понял, что этим разговором всё не кончится. Тока всегда доводит до конца даже самое абсурдное предположение. Смешно, но часто и абсурд оказывается нелепой действительностью. Жаль только что эти раскопки под Сакуру они с Тобирамой ведут год, иногда складывая лопаты, иногда, как теперь, хватаясь за них вновь. И ведь сколько ни ходатайствуй за Сакуру, сколько ни рапортуй о её честности и искренности — всё впустую. Когда дело касается безопасности Конохи и Тобирамы, даже сам Хокаге бессилен.       В гуще толпы Кагами вычленил розовые пряди. Стало понятно, что Тока пошла не столько на помощь в почти оконченной работе, сколько для того, чтобы приблизиться и ещё раз всё перепроверить. Пусть лицо её выражало погружённость в похоронный труд, Кагами знал: она прощупывает чакру Сакуры со всех сторон. Сакура этого не замечала, была слишком увлечена болтовнёй с шиноби Сенджу, возвращала ему вкрадчивый взгляд и коротко кивала. Вдруг глаза её соскользнули к нему. Кагами потянул губы в тусклой улыбке, которую Сакура не успела разглядеть. Закончив разговор с шиноби, она подошла.       — Ты как? — спросила Сакура, шмыгнув покрасневшим на холоде носом.       — Я? — бровь парнишки удивлённо выгнулась. Он бегло прошёлся по ней. Не человек, а выжатый лимон комично интересовался его самочувствием. — Не я выливал всю ночь чакру, чтобы поднять народ на ноги.       Сакура хило потянула губы и с невысказанной вслух благодарностью устало посмотрела на него.       — Ты сделала всё что могла.       — Мало же я могу.       — Без тебя нам бы не хватило лошадей, чтобы увезти всех погибших.       — Зато с Хаширамой-сама лошади бы и вовсе не понадобились.       Запасы аргументов Кагами быстро иссякли, что Сакура с лёгкостью раскусила. Она вновь улыбнулась, но только чтобы избавить парня от лишних терзаний, тем более что терзания были не его:       — Ладно, убедил. Всё равно это ужасно… — её глаза застыли на трупах. — Хотя… — она обронила это и тут же пожалела о своей неосторожности. Кагами нацелился на неё всепоглощающим вниманием. Буквально на секунду в зелени глаз, как в густой зелени высокой травы, мелькнуло что-то болезненное, надрывное, а затем ресницы захлопали, сгоняя слепую пелену и возвращая былую теплоту. Она вновь улыбнулась, но уже не так открыто, не так свободно и тепло.       — Хотя что? — нетерпеливо спросил Кагами, потерянный в собственных догадках.       — Бывает и хуже, — сказала она с читаемым нежеланием углубляться в разговор.       — Тока-сан сказала мне то же самое пять минут назад.       Слова Токи хорошо ложились на её боевой опыт, в отличие от слов Сакуры. Звучали они так же правдиво, но, насколько он знал, это бой такой же первый для неё, как и для него. По крайней мере, в той части её жизни, о которой она помнила и рассказывала. Может, его задела эта щёлкнувшая секундная перемена в её взгляде, может, всё это внушение Токи. Он бы с радостью сделал вид, что ничего не заметил, но врать был не приучен. Единственное, что ему всей душой не хотелось, это браться за лопату и присоединяться к стану копающих полумистическую правду.       Все кругом стихли, когда из дома старосты вышел Мадара. Прищур не спас его привыкшие к тьме глаза. Многие ждали от него хоть каких-то слов, но ничего не дождались. Угрюмое и бестрастное лицо молчало, сомкнутые губы обронили единственное «выступаем», что сухо стукнулось о деревянные стены домов. Широким шагом он уходил к выходу из деревни, открывая спину для жалящих острых взглядов.

***

      Растянувшиеся караваном шиноби шли по вытоптанным дорогам в окружении безмолвных полей и глухих лесов. Сакура почти не видела шедшего где-то впереди Мадару, она следовала почти что в самом хвосте процессии вместе с гружёными трупами лошадьми и хромающими ранеными. Мало-помалу чакра в ней прибывала, так что иной раз на ходу она затягивала всё ещё истекающие кровью раны солдат, перепачкавшие некогда белоснежные бинты. Те осыпали её благодарностями.       Вечером был последний привал. Заметно холодало: пар валил изо рта, как утром, и даже больше. Влажный холод проникал под одежду, кусал кожу и грыз пальцы ног. Развели костёр. Будучи в окружении Учиха, проблем с огнём никогда не возникало. У костра, собравшего всех на своё тепло, точно мотыльков на свет, шёпотом перекатывались пересуды. Все обсуждали самураев Дождя и то, как ловко они стояли на воде, о том, что между ними рябили шиноби — и те, и другие с золотыми пальмами клана Накамура. Обсуждали, разумеется, и выросшее из ниоткуда чудовище и всё никак не могли столковаться, на кого оно больше похоже, а главное — чем оно было.       Краем уха Сакура слушала, но глаза её неотрывно следили за глубоким порезом на плече Рёгуна. Коротко стриженный мужчина с усами и щетиной, лет тридцати собрал на себе все атрибуты выходца Учиха: чёрные глаза, волосы и нашитый герб на другом плече. Она не раз видела его в Конохе и лишь недавно, месяц или полтора назад, его командировали в Санос. Видимо, держать его там долго не собирались, иначе не оставили бы всю его семью в Конохе.       Рёгун покорно молчал и с интересом наблюдал за её озарившимися изумрудным свечением руками и вдумчивым, отрешённым от всего прочего лицом. С той же покорностью рана стягивалась и заживала. Закончив, Сакура выбросила испачканные бинты за ненадобностью в пламя и вытерла руки снегом.       — Колдунья, — прокряхтел мужчина и тоже растёр снегом испачканное запёкшейся кровью плечо.       — Никакой магии, — улыбка была дежурной.       — Спасибо.       Сакура кивнула и поднялась. С треском костра всё ещё сплетались споры насчёт демона. Она посмотрела на сидящего на корточках перед костром Кагами, затем оглянулась по сторонам:       — Где Мадара-сама? —стряхивая налипший на колени снег, спросила она. Кагами не успел проронить и звука, как прохрипел Рёгун:       — Там сгинул, — показал он пальцем направление, затем его рука устало рухнула на ногу. — Да и чёрт бы с ним.       Шиноби кашлянул. От слабости он говорил тихо, однако же нарочно слова свои не глушил: при желании любой на тесной поляне мог бы его расслышать, даже сквозь бубнящие сдавленные разговоры на фоне. Сакура помедлила уходить. Она неведомым чувством разобрала, что слова его ясно услышал и Кагами, и подпирающий дерево на той стороне поляны Тэцу, и стоящая особняком ото всех, но со всеми Тока. Сакура смутно посмотрела в чёрную дремоту неосвещённого леса, куда указал Рёгун, и только подумала сделать шаг, как была сразу же остановлена:       — Брось, девочка, — безошибочно угадал её намерения Рёгун. — Оставь. Пусть там хоть сгниёт.       Стало не по себе, она украдкой глянула на Тэцу: тот делал вид, что это его не касается. Все вокруг начали стихать, слушая беспрецедентную честность вкупе с небывалой подлостью.       — Не надо, Рёгун-сан, — с колеблемым спокойствием обернулся Кагами. Его брови сдвинулись, но спокойно, без угрозы, а словно бы с сожалением к заблудшему.       Рёгун усмехнулся без тени улыбки:       — Не надо что?       — Сами знаете.       Кагами, почувствовав на себе чужие взгляды, отвернулся и зарылся в вороте своего плаща, оставив снаружи лишь опущенные вниз глаза. Эти разговоры горячили его тихую душу в самом зародыше, а они всегда рождались там, где из Учиха было больше одного. Здесь не было иной судьбы, как снова им прорасти сорняками. Тем более что уши Мадары далеки.       — Не всех воспитывал блаженный дед, Кагами, — жёстко заметил Рёгун и своим замечанием заставил юношу поднять ресницы.       — Не в блаженстве дело, — возразил Кагами. — Меня воспитывали быть честным.       — Разве я солгал?       — Быть честным не за чужими спинами, а в лицо.       Рёгун обвёл Кагами умилёнными глазами и сдавленно хохотнул:       — Славный ты малый, Кагами. Тебе бы по стопам деда в священники, а ты в шиноби… И только из тёплых к тебе и твоему семейству чувств я скажу тебе кое-что. Правду — за спиной или в лицо — говорить надо или можно привыкнуть ко лжи и видимости «порядка». Но всё не в порядке. Прикажешь молчать? Проглотить и жить, как дрессированная удобная шавка? Я тебе больше скажу, Мадара не видит в нас даже шавок: мы всего лишь его ресурс, который он бросает ради спокойствия своей гордости. Мы не люди в его глазах, мы — оружие и навыки. Боевая единица.       — Никто не мог знать, сколько их наверняка. И уж тем более никто и понятия не имел, что в озере живет… это… — Кагами попытался сбить порастающий злобой шквал всеобщих обид, изливающихся изо рта Рёгуна, но тот лишь хмыкнул:       — Перевес был явно не в нашу сторону. Любой иной отпустил бы, устроил бы слежку и дождался подкрепления, но не Мадара… Его непомерно раздутое эго и жадность до всего — вот из-за чего умерли наши товарищи и из-за чего погибнем мы с тобой. Каждый из нас.       Все в тягостных раздумьях смолкли и поникли.       — Забудь, Кагами, — с потухающей злобой и накатывающей обречённостью по-отечески увещевал Рёгун, — забудь произносить в уме «Мадара» и «благоразумие» в одном предложении. Он делает всё, чтобы нас истребить. Он не щадил собственного брата…       — Замолчите! — чувствуя, как пальцы Рёгуна потянулись к покрытой коростой ране, что мучила весь клан, Кагами встрепенулся и даже повысил голос.       — Но это — правда. Как ты любишь. А ещё все мы знаем, что смерть Таджимы уж больно загадочна.       Слова Рёгуна изорвали в клочья шаткий душевный покой, Кагами подскочил на ноги и устремил на него свой возмущённый и недовольный взгляд.       — Отставить! — гортанно крикнул Тэцу, понимая, что разговор переходит тонкую грань, к которой даже подкрадываться близко при чужаках — всё равно, что выносить семейное горе на попрание не брезгующих злорадствовать чужаков.       Все от его приказа дёрнулись и замолчали в недосказанности.       Молчал и Кагами, но в отличие от остальных, с болезненным неприятием, что становилось всё тяжелее и тяжелее. Он весь пропал в своих спутанных мыслях, потерялся в правде своего дедушки и правде так искренне говорившего Рёгуна и не мог уже понять, а где его правда? А ещё лучше — где среди бесконечного потока правд одна единственная непреложная истина?       Ткань на его плаще зацепили руки Сакуры, увлёкшие его за собой. Они вместе вышли с поляны и её удушающего воздуха, но легче Кагами не становилось.       — В порядке? — взволнованно спросила Сакура. — Все на эмоциях, не бери в голову.       Кагами посмотрел на неё; она точно отражала от него самого такую же потерянность, какой страдал и он. Она впервые находилась в гуще клана, что был поражён болезнью — Сакура почувствовала в прозвучавших словах симптомы целого бедствия, которого никогда не видела в Сенджу, хотя среди них она жила уже год. Жила и не догадывалась, что на другой стороне Конохи может быть иначе, чем она привыкла.       На вопрос Кагами не ответил. Лишь мотнул головой, мол, всё нормально.       — Пойдём, — она вновь увлекла его, а он не сопротивлялся.       Сакура не знала, куда они идут. Она лишь хотела отойти подальше от треска и света разожжённого костра, надеясь, что так Кагами станет легче. И они медленно и беззвучно двигались по лесу. Полная луна стелила белый свет на землю. Ясно чертились на снегу тени от стволов деревьев, сквозь которые медленно пробирались Сакура и Кагами. Ухал одинокий филин. Впереди заканчивался лес и начиналось пустое холмистое поле. Кагами вдруг вытянул поперёк руку, останавливая Сакуру, затем прижал указательный палец к губам и кивнул вперёд, что-то показывая. Впереди обездвижено стоял сотканный иссиня-чёрными тенями Мадара. Пред лицом неба, земли и безучастной луны в сущей тишине он был здесь свой и чужой в то же время. Сакура колебалась: не хотелось прерывать его отшельнического уединения, однако времени проверить потом его затянутую глубокую рану, что в любой момент могла вспыхнуть воспалением, могло бы и не оказаться. Она сделала нерешительный шаг, но на плечо тут же легла рука Кагами:       — Его надо проверить, — прошептала Сакура, разгадывая запечатлённый на Мадаре взгляд Кагами.       — Что-то не так… — смутно проронил юноша. — Он как будто… в гендзюцу.       — Здесь ведь только он, — засомневалась Сакура, окинув поле взглядом.       — Да, — согласие сенсора в таких вопросах весило много.       — Тогда как? — шёпотом спросила девушка, которая знала об Учиха постольку поскольку. Как соседи, которым друг на друга всё равно, знают только имена, фамилии и некоторые грязные слухи.       — Он погрузил себя сам.       — Зачем?       Кагами помедлил.       — Не знаю, — признался он. — Дедушка говорил, что многие во время войн, когда теряли близких, погружали себя в гендзюцу, чтобы увидеться с ними вновь.       Они затихли и с общей для двоих неразрешённой тайной посмотрели в одинокую синюю тень.       — Как-то это… — не смогла смолчать Сакура, — грустно…       — Угу, — согласно промычал Кагами. — И опасно.       — Почему опасно?       Кагами вскинул задумчиво бровями: он точно не знал ответа на этот вопрос, а лишь догадывался:       — Не знаю… Уходя в другой… вымышленный мир, где все погибшие живы, где нет жестокости и войн… Хочется ли вернуться обратно?       — Думаешь, он задумывается об этом?       — Не знаю.       И филин отчего-то стих. Водрузилась благоговейная тишина, в который лунный свет венчал кипу всклоченных волос.