Основатель

      На часах ещё не было восьми, а на небе — ни намёка на рассвет. Шествие через врата Конохи, как и ожидалось, было тягостным настолько, что спустя ничтожную четверть часа Мадара был уже пьян. Холодное татами неприветливо приняло его грузное усталое тело и с неохотой — грузную голову, что пропиталась ядом взглядов и шёпота, в которых он вдоволь искупался за несколько минут по своём прибытии. Жгучее зелье мешалось с кровью, забиралось в мозг и никак не вытесняло порочный круг загоняющих в угол мыслей. Круг вертелся годами и никак не желал размыкаться, чтобы обрести своё начало и долгожданный конец. Сколько он так жил? Два года? Три? Нет, кажется, четыре. И за эти годы терапия алкоголем стала бесполезным плацебо, где вместо лечебных эффектов теперь главенствовали побочные: тьма лишь сгущалась, обречённость удваивалась, прошлое смертельной опухолью прорастало в настоящее, а будущее мерещилось кошмарным сном. И посреди этого сущего ада он страшно злился, что, в его подванивающей мертвечиной жизни, ему отказано даже в самых малых радостях: в хмельном забвении и сне.       Очаг не был затоплен. Дом промерзал и Мадара вместе с ним. В отдалении послышался шорох: так шуршат дверные реи, когда их раздвигают. Шагов слышно не было. На всякий случай он нащупал рядом с собой стылую рукоять катаны и в расхлябанном лежачем покое ждал, когда незваный гость раздвинет сёдзи в его спальню и покажет своё лицо, если не хочет подавать голоса.       Самым потаённым краем своей души он надеялся, что хоть кто-то наконец-то осмелился его прирезать. Паранойя неизменной спутницей преследовала Мадару и никогда не отступала. Однако самая здравомыслящая его часть сразу догадалась, кто может вот так врываться. Шаги стали еле слышны лишь на самом пороге. Двери раздвинулись. Старая Наоба нависла над ним, словно сама смерть: костлявая, с хрустящими суставами и в свисающей балахоном чёрной одежде. Мадара с разочарованием разжал оружие.       — От тебя смердит деревенским алкашом, — скрипящим, царапающим ухо голосом сказала она так вальяжно и не спеша, как будто черпала в этом силы жить.       — А от тебя смердит старостью и тленом, — Мадара взаимно обменялся с ней тем, что они называли приветствием в обращении друг с другом, и, подхватив пиалу, поднял её в воздух, — за тебя, Наоба. Надеюсь, смерть помнит дорогу к твоему дому.       Он занёс пиалу надо ртом и перевернул её, хватая капли губами.       Она с отвращением свела с этого зрелища глаза и медленно прошествовала в комнату, обходя с пренебрежительной небрежностью раскиданные по полу вещи. Её морщины заполнялись недовольством.       — Будь добра, исчезни, — язвительная вежливость Мадары Наобу никак не трогала.       — Удивительно, — бесцветным и ничуть не удивлённым тоном ответила она, — я хотела тебе предложить то же самое.       Старушечья честность и прямота иногда умели обескуражить. Мадара отчего-то молчал. Он с сокрушением признавал, что попросту не находит нужных слов.       — Что тебя тут держит, Мадара? — Наоба всерьёз принялась разбираться в этом чёртовом омуте. Её вторжения в его душу всегда злили, передёргивали и возбуждали неконтролируемое желание послать куда-нибудь подальше. Трудность лишь в том, что его ярость её не пронимала. Да что уж там, её даже смерть сторонится. Ад его тёмной души загорался ярким пламенем от мысли, почему это нечеловеческое здоровье, непоколебимая устойчивость от заразы до самых настоящих надрывающих сердце трагедий досталось Наобе, а не кому-то другому. Например, той, чей облик он смутно припоминал. Всегда в мыслях, но никогда вслух он называл этот облик матерью. Почему боги распорядились так, а не иначе? Почему обзавёлся тёщей Изуна, а собачиться с ней приходится ему, Мадаре? Почему эта живучая бестия пережила своего сына и дочь, всех родных и, кажется, метила перепрыгнуть в долголетии Мадару, а бледный облик в воспоминаниях скончался, успев отхлебнуть ядовитой горечи и искрошить своё болезненное сердце в осколочный прах? Он никогда этого не понимал и безрадостно осознавал, что никогда не поймёт.       Её звали Рен — имя, выкованное для единственной женщины в мире, чьё полубожественное сияние боролось с мраком — тенью, что откинули на неё болезнь и смерть. Он редко встречал женщин с этим именем, а если и встречал, то всегда удивлялся, будто бы существовал негласный закон, по которому в мире могла быть только одна Рен. Ни до, ни после никто не имел право его брать, как никто не имеет права прикоснуться к святыне в храме или даже посмотреть на неё косым вороватым взглядом. Непереносимость его с возрастом переросла в настоящую манию: даже похожие имена вроде Рей, Рин, Ран — всех их Мадара никогда не называл, выдумывал любое другое. Воспринимавшие это как игру в таинственность и скрытность, женщины иной раз приходили в самый настоящий восторг и любая Рей с радостью и возбуждением отзывалась на Асуми. Так они даже мыслили себя особенными, возвышенными над остальными: для всех они были одним и только для него — совершенно другим.       Воспоминания о матери, бросающие его то в солнечное тепло, то в исступлённый беспросветный ужас, оставили отпечаток на многие слои его нынешней жизни. Где-то в доме лежал её портрет, что написал один приезжий художник накануне их с отцом свадьбы: с полотна ясными и спокойными глазами взирала на него Учиха Рен. Наоба когда-то давно рассказывала, что и спокойной, и величественной Рен была не всегда. Перемены в ней ещё во время первой беременности, а потом вновь вспыхнул огонь вражды с Сенджу и блеснувшие металлическим отблеском намётки будущего характера закалились и затвердели окончательно. Она стала женой в полном глубочайшем смысле этого слова. Она стала матерью. И первой госпожой клана, которая порой делала последнюю работу в уходе за ранеными и осиротевшими. Рен любили все. О её смерти сокрушались многие и теперь все видели, как глаза Рен с холодом взирают на мир с лица Мадары.       У Мадары были глаза его матери: карие до черноты, широкие и глубоко посаженные. Они взирали тяжело, и от тяжести своей взгляд камнем проваливался в самую глубину. Люди чувствовали перед ним беспомощную открытость, ничем не исправимую уязвимость, от того не любили его, страшились и безотчётно трепетали. Кто мог, обходил стороной. Кто не мог — изредка смотрел в его глаза, чувствуя при этом душевное сопротивление и беспокойство.       И чернильно-черные густые весьма отросшие волосы, тоже были её подарком. Тонкая переносица прямого носа, низкие нахмуренные брови. В нем удивительным образом потерялись черты его отца, или же он предпочитал равнодушно их не замечать. Чего он так и не взял от своей покойной матери — так это ее доброе, милосердное сердце. Сердце у него в отрочестве подавало скудную надежду на мягкость, однако к двадцати девяти годам окончательно огрубело, сделалось тугим на чувства куском мяса, качающим по телу кровь. Он был мрачен душой и лицом. Пускал взгляды, как смертоносное оружие. Уничтожал и выворачивал наизнанку теми же глазами, которыми глядела мать: так самоотверженно, жертвенно и любяще.       В тот день её кожа цвета серой почвы была влажной от собиравшегося в капли холодного липкого пота, а лицо поменялось: там, где вчера плавно изгибались линии красивого овала лица, теперь всё сломалось в угловатых формах. Он смотрел на неё и видел смерть в самом её подлом и беспощадном обличии. Она и так хворала, а гибель среднего по старшинству Фудо проложила и ей дорогу к гробу. Мадара заливался беззвучными слезами и не мог ничего сказать, не мог пошевелиться и с замиранием сердца ждал, когда её рука вдруг ослабнет и отпустит его ладонь. Стоял пасмурный день, но солнце, казалось, исчезло не сегодня, его будто никогда не существовало. Ещё тогда страшная мысль закралась ему в голову: солнца теперь не будет больше никогда.       Она улыбалась. Слабо, безвольно, на последнем издыхании, словно вот-вот отмучается и умолкнет. А пока жизнь ещё держалась на подпиленной нитке, она шептала, что боги его любят и не потеряют своей милости. Слова вклинилась в извилины прочно и пронеслись сквозь года и десятилетия. «Боги дали тебе плоть и кровь, чтобы враги видели в тебе человека и обманывались. Потому что оружие в руке твоей на поругание восстающих и на милость твоих людей. Будь сильным, милый. Береги свою семью», — слова из древних текстов отскакивали у неё от зубов.       С частью её слов Мадара всегда был не в ладах. Ему часто приходилось слышать о том, как всевышние его любят, но мало того, что этой любви он не ощущал, к третьему десятку мужчина плавно подошёл к мысли, что они его в открытую ненавидят. Мадара знал, что в его рождении на этот свет никто не был уверен: все думали, что утроба стала ему могилой, да и роды проходили уж очень сложно. Но родился он: без физических изъянов, без пороков (если непереносимость благовонного дыма не считать таковым), главное — живой и пышущий здоровьем. Пожалуй, на этом его везение в этой жизни закончилось.       Рен боялась покидать мир, боялась умирать. Не столько её страхи питала неизвестность и возможное небытие, сколько ужас проклятья Учиха. Оно не ломилось громогласно к ним в двери, но однажды ночью скромно постучало в окно. Словно ветка, бьющаяся о стекло в бурю, оно не давало сомкнуть глаз Таджиме.       Те дни Мадара старается не вспоминать даже частично — в этом болоте дна не видно. Даже щупая его ногой нет никаких гарантий, что тягучий ил не засосёт в преисподнюю.       Выискивать друг у друга уязвимые места у самой глотки, чтобы вцепиться в них с силой бешеной псины, Наоба и Мадара стали после известного и трагичного события, которое изменило не только их отношения, но и вообще всё. За смерть Изуны, о которой Наоба знала и млела от ужаса бесчеловечной кончины, она была первой из стана ненавидящих Мадару. И в своей ненависти не знала пощады, говоря, что кости его матери проклинают его и всё его поганое семя.       — Смотреть противно, — она сверху смерила его исполненным благородства взглядом из-под морщинистых век, а затем подошла к окну и сдвинула вверх решётчатую занавеску. В комнату без приглашений упал тусклый и широкий луч света. — Весь в своего папашу.       — Странно, — Мадара вдруг понял, что и сам, подобно Наобе, начинает растягивать слова, — он говорил, что я весь в свою мамашу, — он позволил себе это опошленное слово лишь бы позлить старуху.       — Всё святое от своей матери ты извратил до неузнаваемости. Так что теперь ты вылитый полоумный отец.       Мадара мог ненавидеть Наобу лишь до того момента, где их непереносимость его отца пересекалась — тогда между в ними высекалась искра, способная разжечь товарищество или даже дружбу. Причём не просто дружбу, а самый крепкий её вид — дружба против кого-то. Жаль только, что отец уже умер, а хаять его из этого мира было не очень весело.       — Зачем ты пришла? — устало и едва ли понятно промычал он, переваливаясь на бок и натягивая на глаза прядь волос, чтобы хоть как-то укрыться от света.       — Сказать тебе, что ты облажался.       Мадара глухо хохотнул и ничего не ответил.       — Тэцу всё рассказал. Исида в ярости. Люди в трауре. А ты… ты… — она замолкла, чтобы лучше выбрать слово, однако, заметив, что Мадара в полудрёме игнорирует её причитания, она толкнула ногой пустую бутылку сакэ, зарядив ею прямо в его спину. Мадара подал кое-какие звуки.       — Сгинь, — плетущимся в узел языком сказал он.       — Мне нужен архив.       Мадара вдруг затих, но подозрительной тишиной. Он не дремал, он думал о том, не послышалась ли ему её просьба. Придя к выводу, что слова были слишком чёткими, чтобы спутать их с другими, он даже сел, хватаясь за поплывшую в головокружении голову одной рукой и создавая опору для обмякшего тела другой. Они встретились с Наобой взглядами. Старуха ехидно выгнула свою тонкую плешивую бровь и ядовито прыснула:       — Быстро трезвеешь, — заметила она по его сосредоточенно застывшим на ней зрачкам.       — Что ты сейчас сказала? — спросил он на всякий случай.       — Что ты быстро трезвеешь.       — Ещё раньше.       — Что мне нужен архив.       Мадара протёр обеими руками глаза:       — Нет.       — Я и не сомневалась.       — Тогда зачем пришла?       — Затем, — она направила выцветшие глаза на улицу, — что открытый архив — это всего лишь вопрос времени. С твоего позволения или нет.       — У тебя сколько жизней?       Старуха стянула свои сухие исполосанные губы и хмыкнула.       — Ты так злишься, когда дело доходит до архива… — с разборчивым любопытством заметила она. — И что же там за семью печатями скрыто? — Её и без того узкие глаза ещё больше сузились и с недоверием глянули на него.       — Я ничего не скрываю, если ты об этом, — спокойно тут же опровергнул её опасения Мадара с самым непричастным к предмету разговора видом.       — Тогда в чём проблема?       — В том, что это не клан, а сплошное проклятие, — Мадара кое-как, стараясь особо не расшатываться, медленно поднялся и теперь высился над Наобой чуть ли не на две головы. — Вырывание глаз — это меньшее из всех зол, — осторожно бросил он и принялся искать чистую одежду.       Наоба, как изваяние, стояла и немо глядела за его поспешными мельтешениями.       — Мне не нужны все прочие ужасы. Мне надо кое-что более безобидное.       — Например? — решил осведомиться Мадара, точно хотел поменять своё непреклонное решение.       — Например, Ятагарасу.       Мадара усмехнулся:       — И кто тот несчастный, чьё прошлое ты хочешь рассмотреть от и до?       Наоба долго молчала. Тогда натянув рубаху, Мадара вытащил из-за ворота волосы и посмотрел в её проникновенные глаза, где тусклый блеск старости отзывался ему ответом. Догадавшись, он отрывисто выдохнул ухмылку и утомлённым взглядом окинул пол. Он смотрел и не видел; разбросанные мысли не подсказывали, что ещё ему надо отыскать прежде чем выйти из дома. Бросив пытаться, он вновь поглядел на её строгую седину и взыскательную паутину морщин:       — И что ты хочешь узнать? — он вскинул руками, показывая, что он здесь и ей необязательно идти так далеко, чтобы что-то у него спросить. Ответит он или нет — это уже другая история, но к чему же начинать с техники, созданной для допросов?       Старуха цепко, как крюком, прошлась по нему своими острыми глазами:       — Не только я.       Мадара вскинул бровями и любопытствующе повёл подбородком:       — Тем интереснее.       — Люди хотят правды, Мадара. Я хочу правды.       — Кто ж её не хочет?       — Не валяй дурака. Не всякая смерть сойдёт тебе с рук так же легко, как сошла смерть Изуны.       Мадара смежил на секунду веки и сделал глубокий успокоительный вздох, который оказался бесполезным в борьбе с напором проклятой старухи.       — О, может, мне тогда следовало смириться со слепотой и позволить Сенджу вздёрнуть всех нас уже на следующий вечер?       — Речь идёт не о твоём брате.       Они молча друг на друга посмотрели. Выражение глаз Наобы объясняло всё доходчиво. Ещё ни разу эта тема не поднималась в лоб, Мадара притаился, держа ухо востро.       — Не смотри на меня, демон, не делай вид, что ты не понимаешь, о чём я говорю, — раздражение растрясло старушечий голос.       — И я действительно не понимаю, о чём ты говоришь, — размеренно подтвердил он с напускной безмятежностью. Чем больше выходила из себя Наоба, тем больше и толще становилась вокруг него неуязвимая, равнодушная, безликая броня. Тогда она подошла почти в упор и угрожающим низким голосом произнесла:       — Я знаю, что это ты прикончил Таджиму.       Её свирепый вид внушал тьму опасений. Лицо Мадары, расслабленное, потом напряжённое, сейчас стало напрочь непроницаемым, каким он умел его делать назло остальным. Бесстрастные глаза встречались с пылкостью праведного гнева Наобы и неопалимо противостояли ей, как бетонная стена: с величественной почти божественной гордостью и неприступностью.       — Правда? — он спросил у неё, как у ребёнка, который ему рассказывал небылицы.       — У тебя хорошо получается прятаться, демон, — отпрянула от него Наоба и, хмыкнув, покосилась на дверь. — Это тебя и выдаёт. Всякий раз, когда люди подбираются к настоящему тебе, ты прячешься. Правильно делаешь. Продолжай. Смотреть на чудовище не очень-то приятно.       — Предлагаю тебе заняться тем же.       — Хам, — лающий равнодушный отголосок застыл в холодных стенах комнаты. Наоба вновь опустила ресницы и брезгливо изогнула верхнюю губу, глядя на напольный бардак. Она перешагнула безвольно валяющееся тряпьё и прошествовала к выходу, считая разговор оконченным.       Вокруг Мадары сгущались тучи. Он в нетерпении ждал, когда же горбатая карга сгинет, даже начал собираться в резиденцию Хокаге, не смотря на отсутствие таковых планов, а теперь, стоя в оцепенении, он вдруг вновь обратился к Наобе:       — Даже если я, — его слова заставили старуху остановиться и замереть у порога. — Какая тебе разница? Ты всё равно его ненавидела.       Её рассеянный взгляд вдруг пропал из этого дома и времени, очутившись где-то и когда-то давно. Захлопав своими ресницами, как бабочки крыльями, она всё же сбила пелену и обернулась к Мадаре:       — Тебя я ненавижу больше.

***

      Мадара раздвинул двери зала, где собрались все важные люди Конохи, со свойственной ему бесцеремонностью, небрежностью, вопиющей невоспитанностью и вдобавок ко всему с остатками сакэ в голове. Как к себе домой. Все с порога поняли его настроение и молча следили за тем, как он нерасторопно усаживается по ту сторону длинного стола, прямо напротив оторопелого Хаширамы. Эти стены и все в них присутствующие сподобились наконец-то видеть Учиха Мадару. С неприкаянным к этому собранию видом он проронил, оглушённый тишиной:       — Продолжайте, не стесняйтесь.       Но все, повернув к нему головы, молчали. Тогда он посмотрел на Хашираму и встретился с его округлёнными глазами, что казались ещё больше за счёт поднятых в изумлении бровей. Настолько много в них было обескураженности последними известиями и разыгрывающимся теперь представлением, что Мадара не выдержал и сдвинул взгляд в сторону, попав на вытянувшееся лицо Учиха Исиды. Старик сурово поджал губы:       — Помяни чёрта… — многозначительно пропустил сквозь зубы старейшина.       — Рад, что не забываете.       — Нам как раз для более детального разбора неудавшегося полёта нужен был подсудимый.       Исида как всегда в долгу не оставался и любую колкость крыл своими остротами.       Мадара уже мимолётно успел понять, что за общество здесь собралось. Если задать вопрос любому из Учиха о том, кто в клане воплощение самого дьявола, большинство ответов, разумеется, сошлось бы на Мадаре. Клеймо отце- и братоубийцы пусть неофициально, но закрепилось в молве народа без всяких расследований и тем более доказательств. Но мало кто задумывался, на кого бы указал сам Мадара. Спроси его кто-то, он, долго не размышляя, назвал бы имя Исиды.       Исида был уже в почтенном возрасте, с россыпью глубоких морщин, солидной щетиной, белоснежной сединой и, что наиболее значимо, в трезвом рассудке и доброй памяти, что удивляло.       В молодости он не раз посягал на лидерство, но всё перечеркнул один бой, что заставил его хромать всю оставшуюся жизнь. Он был одним из сильнейших, но кто бы что ни говорил только лишь сильные не становятся лидерами. И умные не становятся. И даже хитрые. Власть забирают те, в ком сочетаются все эти качества, оттого главой клана стал дед Мадары, который, сам того не ведая, положил начало целой династии.       Травма Исиды больше не позволяла ему сражаться. Но его стратегический ум был отличным приобретением для всего клана, поэтому он стал старейшиной. Тот случай, когда молодой возраст не играл решающей роли.       Мадара помнил Исиду сызмальства, рядом со своим отцом. Перед каждым сражением, во время всякого затишья бывший шиноби направлял главу клана в том направлении, которое по своему богатому опыту считал верным. Но было в его серых глазах, кроме гибкого ума, что-то дьявольское…       Построив себе репутацию, старейшина окружил себя железобетонной стеной неприкосновенности: люди ему доверяли, поэтому никто — будь то глава клана или сам бог — не смел даже заикаться о его смещении. Дед Мадары считал Исиду своим боевым товарищем и другом, но власть менялась. На смену одному главе пришёл новый — Таджима Учиха. С этой точки истории все пошатнулось. Если первые годы Таджима и слушал Исиду, то потом стал только слышать. Он первый увидел, что, будучи всегда на верхушке иерархии, старейшина уже считал себя самой властью. За годы, проведённые в роли советника, он научился не только давать советы, но и заставлять их исполнять. Исида буквально вил веревки из отца Таджимы в последние годы жизни того и думал, что также просто все окажется с новоиспеченным главой, молодым и неопытным. Молодой и неопытный, к слову, оказался ещё темпераментным и своенравным. Совладать с таким было сложно. И в последние месяцы главенства Таджимы Исида потерял над ним всякую власть.       Мадара знал, что старейшина всю жизнь лелеял одну мечту — возглавить клан. К этой мечте он карабкался по молодости и разбил все свои надежды об импульсивный нрав Таджимы, сейчас полностью потеряв и малейший шанс на исполнение своего вожделенного желания. В выцветших с возрастом глазах Мадара видел одно — угли некогда пылавшей одержимости. Эта история могла бы закончиться эпиграфом о том, что старик физически бы уже не смог вести за собой клан, если бы не одно но: его надежда продолжала держать угли в накале, возлагая большие надежды на своего сына. И постоянно держа в голове тот факт, что его сыном был зрелый и талантливый Тэцу, Мадара не торопился сбрасывать Исиду и его сердечные устремления со счетов. Первый удар в спину он всегда готовился принять от старейшины.       Старейшина был здесь неспроста. Он делал ставку на то, что Мадара бы не пришёл и осёкся. Рядом с ним сидел немногословный Тэцу как непосредственный очевидец всего, что происходило тем вечером. Дальше — лучше. По правую руку от Хаширамы, пригрев издавна это почётное место, расположился бледнолицый Тобирама. Пересекаясь в похожих на эту ситуациях, они смотрели друг на друга с обоюдным высокомерным отвращением и едва ли терпели те часы, которые они вынуждены были проводить вместе пусть даже и с толпою прочих людей.       — Надеюсь, твоё присутствие внесёт больше ясности… — Хаширама неуверенно разбивал сковавшие всех цепи неловкости.       По глазам Исиды было понятно, что с Хокаге он в корне не согласен. И всё же он свёл упорный взыскательный взгляд с Мадары и вновь начал смотреть на что-то отвлечённо:       — Продолжайте, Тэцу-сан, — попросил Хаширама.       — Собственно… — командующий уже успел забыть, на чём он запнулся, — двуручные клинки, доспехи… чакрой пользовались, но неохотно. Стиль боя — всё говорит о том, что самураи стали перенимать повадки шиноби.       — Сколько их было, Мадара-сама? — Исида услужливо подводил Мадару к пропасти.       — Много, — последовал бездумный шаблонный ответ.       — По самым позитивным подсчётам пятьдесят, — вмешался Тэцу, что не предвещало ничего хорошего. Даже жуткий в своей безупречной собранности Тобирама вскинул своими белыми бровями в немом удивлении.       — Есть ещё не самые позитивные? — уточнил он с едва уловимой язвой в тоне.       Тэцу некоторое время собирался с мыслями:       — Шестьдесят восемь насчитала Тока-сан. Чакра ёкая гасила следы некоторых.       Пока все не успели прочувствовать глубину беды, которая могла бы быть несоизмеримо больше, чем была на сегодня, Мадара решил напомнить:       — Это были всего лишь самураи, — с пренебрежением закатил глаза он.       — И они вас пронзили со спины всего лишь катаной. И всего лишь убили тридцать наших шиноби, ранив ещё десять. Разумеется, всего лишь ранив, — глаза Исиды многозначительно полыхнули. Мадара сразу понял, что старейшина в лучших традициях прекрасно осведомлён даже о той нелепой царапине. — Возвращаемся к началу. За такие ошибки, Мадара-сама, с вас давно пора снять все регалии.       — Господа, — Хаширама спешно влез в набирающую обороты перепалку, чтобы она не разразилась чем-нибудь в духе Учиха: смертоносным и скандальным. — Исида-сан, при всём уважении, мы сейчас на совете, а не на суде. Но справедливости ради… — полный эмоций Хаширама помотал головой, вынашивая в голове слова. — Мадара, я в шоке.       — Что я должен был сделать? — не выдержал Мадара и перешёл на повышенные тона. — Отпустить? Проводить до границ? Показать дорогу, чтобы не заблудились? Самураи Додзэна были на нашей земле, в нашей деревне!       — Дождаться подкрепления? — буднично вставил Тобирама, точно сводку погоды. — Запросить людей из других гарнизонов? Не потонуть в первые десять минут сражения? Не знаю, по-моему, вариантов достаточно.       Мадара вспыхнул гневом и осклабился, пробурчав себе под нос едкое «ну конечно».       — Прежде чем Хаширама вернулся из столицы, к нам прилетело две птицы из замка даймё, — известил Тобирама. — Он в ярости.       — Так если он в ярости, где его армия? — отозвался Мадара с кое-как сдавленной агрессией. — Как будто для всех секрет, что и Сенджу, и Учиха обескровлены. Если он питает надежды закрыть свой зад нашими спинами, то пусть идёт на…       — Мадара! — Хаширама прикрикнул для острастки и, судя по воцарившейся тишине, это возымело эффект.       — Защита границ — это, действительно, забота самураев Хогэна, — неожиданную солидарность проявил Тэцу.       — Про границы ни слова, — объяснил Тобирама. — За границы прилетело другим головам. Нашим досталось только за демона, который всё это время находился в Саносе, о котором Мадара был ни слухом ни духом и которого мы в итоге потеряли.       — Так ты хотел демона или обойтись без потерь? — Мадара не мог не среагировать на собственное имя.       — Я хотел, чтобы ты трезво оценивал свои силы и чужие. По крайней мере, отпуская тебя в Санос, я на это надеялся.       И Мадару, и Исиду разом прошибло неосторожное слово «отпуская» с душком поводка и ошейника. Мадара вскинул бровями и ненароком взглянул на старейшину, что одним взглядом произнёс «я же говорил».       — Как бы то ни было, — прочистив горло, встрял Хаширама. То ли он чувствовал, то ли угадывал, где кроются слишком острые углы. — Даймё грозится урезать годовое жалованье Конохе, а ещё завтра прибудет его человек для обсуждения дальнейших действий.       Мадара презрительно фыркнул то ли на даймё, то ли всё ещё на Тобираму.       Всей Страной Огня, границы которой были так же непостоянны, как языки разгорающегося пламени, правил уже не одно столетие самурайский клан Ямамото с их даймё Хогэном. От былого величия завоевателей Ямамото осталась только память в древних рукописях и пара допотопных баек. Самураи Страны Огня медленно и неотвратимо угасали, оставшиеся уже давно не стояли рядом со славой своих предков и уступали место шиноби.       Ничего хорошего весть о прибытии посланника Хогэна не предвещала. Это значило лишь напускные манеры, тошнотворный этикет и потакание негодованию властей. Мадара ненавидел даймё и испытывал отвращение к их отношениям, которые он терпел, подобно продажной женщине, ради денег. Коноха росла и крепла не на силе божьей, а на серебряных и золотых монетах, которые щедро сыпались из кармана Хогэна. Он даже не мог предположить, насколько в этом вопросе с ним солидарен Исида. Он вообще не мог предположить, что они могут быть хоть в чём-то солидарны.       Вести о вторжении на границы рано или поздно нахлынут на столицу, чего Хогэн, разумеется, бесконечно опасался, ведь на кону стояло доверие народа. А народ, как известно, способен доверять, когда его безопасности ничего не угрожает.       После доклада все начали разбредаться, пока в зале не остались лишь первые среди кланов. Мадара с вдумчивой отрешённостью, казалось, настолько глубоко прыгнул в пучину своих размышлений, что и не заметил, как всё закончилось. Хаширама нервно кашлянул, напрасно стараясь привлечь его внимание:       — Хочешь что-то сказать? — в вопросе теплилась надежда на диалог, что из раза в раз у них срастался.       Мадара усердно заморгал и посмотрел на Хашираму не вполне ясными, но уже не столь отрешёнными глазами:       — Да.       Сидя на противоположных концах длинного стола, они смотрели друг на друга. Один с ожиданием, другой с невысказанной мыслью. Хаширама всплеснул ладонью, выражая готовность слушать:       — Я говорил это много раз, но, видимо, плохо доходит, — резкие ноты отскакивали от зубов. — Ещё раз Тобирама сунет свой нос в мой клан, я убью его.       Хаширама вскинул бровями и какое-то время старательно собирал в кучу рассеянные мысли. Угрозы младшему брату звучали в этих стенах с завидной регулярностью, всякий раз лишь приходилось угадывать их причину.       — Мы говорим сейчас о… — он не стал продолжать, предоставляя это право Мадаре.       — Исида мне сказал, что Тобирама рассчитывает взять судебную функцию в свои руки.       — Он хочет, чтобы этим занимался Хокаге, — поправил Хаширама, на что по ту сторону стола блеснул надменный и несогласный оскал. — Мадара, мы ведём переговоры с несколькими кланами шиноби, которые хотят присоединиться к нам. Сам понимаешь, что так мы станем сильнее. Но для этого нужно создать единый свод законов. Не может быть такого, что в одной деревне каждый живёт сам по себе.       — Можешь это рассказывать всем новоприбывшим, но не мне, — оскал резко испарился. В глазах блеснул металл. — Ни ты, ни Тобирама не будете решать ничего, что касается Учиха без моего ведома…       — Мы и не говорили, что без твоего ведома, — начал было Хаширама, а затем резко сбился на другую мысль с заметным негодованием. — И заодно уж не подскажешь, как нам добыть твоё мнение хоть по какому-то вопросу, если ты игнорируешь любое собрание, на котором всё решается?       — Пока решает здесь Тобирама, я буду продолжать игнорировать.       Они вновь замкнулись на неразрешимом круге. Хаширама медитативно вдохнул и медленно выдохнул. Спорить с убёждённым в главенство Тобирамы Мадарой было так же бессмысленно, как бодаться с забором. Они проходили это много раз, но так и не сошлись на общей точке, только расшибли лбы. Внутри зазудело от скопившегося непонимания и раздражения. Хаширама свёл взгляд в сторону, чтобы собраться с мыслями.       — Ладно, — кивнул он. — Я подумаю над этим.       Мадара глухо с нескрываемой иронией усмехнулся.       — С архивом, надо полагать, история та же? — уточнил на всякий случай Хаширама и встретил замешательство в чёрных глазах по ту сторону стола.       — Архив? — удивлённо повторил Мадара, памятуя об утреннем диалоге с Наобой.       Хаширама поджал губы:       — Видимо, Исида приносит новости избирательно. Во избежание подводных камней от новоприбывших мы хотим ввести общее правило на свободный доступ к секретной информации. Опять же для Хокаге. Как выяснилось, с вашим архивом проблема.       Каждое слово мазало кистью на лице Мадары изумление.       — Это предложил Тобирама? — вопрос прогремел ударом хлыста.       — С этим согласился твой старейшина.       Мадара ухмыльнулся. Наружу выступали вспышки внутреннего гнева. Он встал с нагретого дзабутона, роняя по пути наверх смешки.       — Достаточно, — его голова раскачивалась из стороны в сторону, словно он не мог поверить в услышанное.       — Мадара, ты…       — Заткнись, я услышал всё, что хотел. Точнее, не хотел.       — О, и ты просто уйдёшь? — вспылил Хаширама, накормленный досыта всем этим, и тоже встал. — Может, мы хоть раз сядем и поговорим?!       — Я уже всё сказал, — звонко отчеканил Мадара. — Пока твой брат не перестанет совать свой нос в наши дела и пока он будет управлять твоими решениями, я не буду говорить ни с тобой, ни с ним!       — Мадара…       — Всё! — взмах рукой не просил, а требовал отвязаться. — Ничего не хочу слышать. Разбирайся с войной, Хокаге.       Небрежно брошенные слова обезоруживали, а брошенный в довесок поклон уничтожал. Не дожидаясь ответа, Мадара раздвинул сёдзи и исчез за ними, оставляя и глухой зал, и застрявшие в нём слова, и замершего в напряжении Хашираму.