Основатель

      Разговоры с Мадарой, такие бесплодные и гнетущие, высасывали немыслимый запас жизнелюбия Хаширамы. Приходя домой, он с наслаждением прислушивался к тишине и в ней особенно ощущал давящий невидимый валун, поселившийся на плечах и груди. Тяжесть влекла его в уединение комнаты, где обыкновенно царил рабочих хаос, и в нём он утопал до вечера, скрываясь за толщей деловых писем и отчётов. Цифры и кандзи вполне глушили нарастающую день ото дня тревогу.       Мадара менялся на глазах и требовал невозможного: убрать с горизонта политики Тобираму. Одно дело вести клан в битвах — это Хаширама умел, но совсем другое руководить несколькими объединенными в деревню семьями в мирные времена. Экономические дебри, дипломатическая хитрость, ловкость языка… Тобирама был необходим, как дождь в засуху. Хаширама свысока окинул разбросанную по полу бумажную степь, в которой концы с концами мог свести только младший брат. Бумажная работа даётся его руками, как самая ручная кошка в мире. Это с первого взгляда кажется, что здесь бардак, на самом деле Тобирама умело упорядочил хаос по формуле, известной только ему. Хаширама осторожно прошёлся по исписанным руинам и, найдя местечко для сидения, опустился вниз.       Отсюда слышалась возня на кухне, да и струящийся аромат тушеного мяса обещал к обеду очередной шедевр Мито. Только сейчас он мысленно пнул себя за то, что не зашёл к ней. Вот что делает мысленное болото. Ещё совестней стало, когда половицы коридора мелодично треснули под её ногами. Мито с лёгким шорохом открыла сёдзи, голова и два алых пучка выглянули к нему. Хаширама нашёл в себе силы улыбнуться, что её ободрило:       — Ну как? — только и спросила она, осторожно ступая в комнату.       Сдерживать улыбку оказалось сложнее, чем натянуть. Хаширама тяжело выдохнул, уронив взгляд в бумаги.       — Бывало и хуже, — звучало неубедительно. Мито осторожно прошлась по отчётам и примостилась сзади. Её руки нежно обняли его широкую спину, щека упёрлась в лопатку. — Очень много потерь для одного дня. Люди в трауре. Даймё злится. А я опять где-то между молотом и наковальней.       — Это война, — отозвалась Мито, чувствуя тёпло его ладоней на кистях. — На войне всегда много потерь.       Хаширама тяжело вздохнул.       — Как ты? — его вопрос вибрировал сквозь грудную клетку.       — Нормально.       — Как Эри?       — Всё хорошо, она в порядке. Такая прелесть.       — И в кого пошла?..       Они оба усмехнулись.       — Мадара в последнее время… — Хаширама осёкся, боясь сболтнуть лишнее. — Я уж подумал, что с Эри что-то…       Мито вспомнился тот день, когда Хаширама вернулся из западного квартала такой бледный, словно на улице его обсыпали тальком. Он хороший ирьёнин на поле боя, но встреча с врагами, которых не увидишь и под тремя увеличительными линзами, заставила его ощутить бессилие. Она собрала все, что было необходимо, и пошла за ним в дом, где в лихорадочных судорогах билась девочка, окружённая перепуганными взрослыми.       — Он очень её любит, — перед глазами всё ещё ясно стояло метание Мадары из угла в угол комнаты, и его сотню, может, тысячу раз повторённые вопросы, что она собирается делать и как это поможет. — Не знаю, как бы он пережил, если бы вдруг…       — Нам всем очень повезло, что ты была рядом.       — Не начинай… — Мито смущённо сжала его в объятьях, прижавшись плотнее.       Тишина упала на их плечи покрывалом, мягко и уютно. Её присутствие дарило ему отдохновение.       — Она родилась незадолго после смерти Изуны и несколькими днями позже перемирия. Мадара не мог взять её на руки ещё несколько недель, — Хаширама говорил тихо, точно делился секретом. — Если бы ты видела Изуну, ты бы поняла почему.       — Как две капли воды? — догадалась Мито. Хаширама кивнул.       — Я видел её несколько раз: один раз ещё младенцем, второй в лихорадке недавно. С возрастом отцовских черт прибавилось.       — Кажется, Мадара научился с этим справляться. Честно говоря, не уверена, что у него был выбор.       — Даже так? — Хаширама спиной ощутил лучистую улыбку Мито.       — Ты даже не представляешь, насколько она чудесная!       Такой очарованный и, более того, влюбленный восторг заставил его обернуться. Глаза Мито и впрямь блестели.       — Она называет меня кицунэ. А ещё я ей пообещала, что когда она выздоровеет, то сможет приходить к нам, когда захочет. Вы должны познакомиться, ты не сможешь устоять.       От её вдохновения на его губах расцветала улыбка. Её искрящиеся глаза замерли и видели не пыльную комнату с полом из бумаги, а маленькую девочку, что умоляла её остаться. Вдруг тихое сияние в глазах дрогнуло, погасло, вместо него выступила печаль. Угадываемая, знакомая, Хаширама хорошо знал её истоки. Он нежно и долго поцеловал Мито в лоб и горячо выдохнул.       — Я бы многое отдала, чтобы у нас когда-нибудь была такая же дочь.       — У нас будет. И не одна, — спешно заверил Хаширама. — Дочери, сыновья. Ещё не раз устанешь от суеты и вспомнишь эти тихие дни. — Мито скорбно усмехнулась, но все же попыталась в это поверить.       — Я уже всё перепробовала… — её голос совсем сник. Тая слёзы, она прильнула к его груди и пропала в складках хаори. — А вдруг ничего не получится?       Хаширама нежно её гладил, уронив подбородок на алую макушку.       — Что говорит Кайоши?       — Говорит, что надо отвлечься, — глухо отозвалась она. — Не думать об этом каждую свободную минуту, а просто жить.       — Дельный совет.       — А моя семья говорит, что от бесплодных жён мужья быстро уходят к другим.       Хаширама нахмурился от произнесённого вздора. Он давно замечал, что письма из дома оставляют на лице Мито отпечаток ноющих, как растянутая мышца, размышлений, но она никогда прежде не говорила почему.       — Они, правда, тебе такое пишут? — на возмущение последовало унылое «угу». Хаширама вздохнул. — Какой кошмар. Давай будем лучше слушать Кайоши. С детьми или без — неважно. Я люблю тебя. Не на одних детях строится «долго и счастливо». Да?       Он чмокнул её в макушку, и она тут же глубоко вздохнула. Её карие глаза не моргая зависли в пустоте, привычное мысленное течение подхватило её и унесло вдаль. Хаширама лишь крепче сжимал объятья, чтобы хоть часть её осталась здесь, с ним.       За стеной послышались резкие голоса и угловатые слова, что выдавали явно не мирный лад. Один тембр был более чем знаком: вибрации Тобирамы безошибочно узнавались, как и его колючий настрой. Что-то стряслось. Хаширама навострил уши и, судя по затаённому дыханию, Мито сделала то же самое. Тобираме наперебой щебетал птичьей трелью Кагами и, кажется, слышались глухие реплики Сакуры.       — Он снова её донимает, — прошептала Мито и отпрянула от мужа. Тот решительно собирался вмешаться, но у самых сёдзи обернулся в бессловесном вопросе: — Я подойду чуть позже… приведу себя в порядок только… — она тылом кисти смахнула влагу с ресниц.       Хаширама кивнул и вышел.       В просторной гостевой комнате людей оказалось чуть больше, чем ожидалось. Там где есть Тобирама, Сакура и Кагами, нужно авансом прибавлять притаившуюся Току. Из-за угла Хашираме в первую очередь предстал её силуэт. Она подпирала стену, скрестив руки на груди, пристально, даже хищно следила за разборками и, увидев его, тут же отлипла от стены и поклонилась. В комнате все разом умолкли, следом за Токой согнулись в поклоне Кагами и Сакура.       — Что за шум? — Хаширама взыскательно посмотрел на нахмуренного и предельно серьёзного брата, затем на взъерошенного Кагами и только потом на бледную и загнанную в угол Сакуру. Сразу стало понятно, кто здесь судья, свидетель и подсудимый. Извилины тут же отозвались тупой болью от избытка новостных повесток, в полку которых, кажется, прибыло.       — Я говорил, что с ней что-то нечисто, — речь Тобирамы, размеренная и наступательная, давала новый виток старому вопросу.       Хаширама взглянул на Сакуру, та медленно и отчаянно покачала головой, о чём-то умоляя, но непонятно о чём. Растерянная, она, может, и хотела что-то сказать, но страх заставлял проглотить язык и поджать искусанные губы.       — Мне показалось, мы поставили точку в этом вопросе, — взмолился Хаширама.       — Тебе показалось. Тока кое-что почувствовала.       Всплеснув руками, Хаширама обернулся к стороне обвинений в лице хищной и молчаливой Токи.       — С её чакрой что-то произошло в момент, когда атаковал демон.       — И?       — Обычно такие вспышки происходят, когда на людях ломается печать. А печать на человеке с амнезией — это тревожный знак, следует полагать, — отрапортовала Тока со схожим размеренным мотивом. Не понятно, кто у кого его скопировал, но с Тобирамой они разговаривали схожим образом. У неё даже голос был под стать низким.       — Сакура… — Хаширама обернулся к подсудимой и, будучи уверенным в её невиновности, вдруг оторопел от надрывного молчания. — Сакура?..       Её брови виновато выгибались. Она вновь покачала головой, словно это качание могло сбросить онемение с языка. Всё это выглядело дурно, всё это обещало проблемы, от которых Хаширама уже не знал куда деваться.       — Сакура-чан? — её молчание подбивало колени Кагами, что так браво бросался на её защиту всякий раз.       — Простите… — только и проронила она.       Пока Мито и Сакура закрылись вдвоём в комнате, остальные в напряжении ждали их на веранде дома. Из-за рваных облаков, что быстро неслись на восток, выглядывало ещё холодное солнце. Хаширама сидел на верхней ступеньке и бездумно смотрел на сад, что выглядел по-зимнему куце, по-весеннему грязно. Туда-сюда маятником расхаживал Кагами. За его мельтешением краем глаза наблюдала Тока.       — Больше пятнадцати минут, — своим замечанием Тобирама разрушил устоявшуюся тишину. — Мито что-то на ней нашла.       Кагами врос в дощатый пол и тут же в тон воробьям на кровле прощебетал:       — Это лишь значит то, что Мито-сан что-то нашла, а не то, что Сакура-чан в чём-то виновата.       Тобирама окинул его тяжёлым взглядом, что в корне не соглашался, однако вслух он ничего не сказал, опасаясь ещё больше взвинтить мальчишку.       — Что бы ни нашла Мито, с этого дня предлагаю остановить обучение Сакуры, — слова Тобирамы целились в спину старшего брата. Тот не шелохнулся, хотя всё прекрасно услышал. — Вы вдвоём доверили ей слишком много ирьёнин дзюцу. Пока мы не будем уверены, кто она такая и откуда, мы не можем позволить информации утекать через неё.       — Сакура-чан не предатель!       — Кагами! — звонкое рычание Тобирамы осадило юный пыл. Кагами вжал голову в плечи.       В воцарившейся тишине на террасу вошла Мито, обратив всеобщее изголодавшееся томительным ожиданием внимание на себя. Ещё по задумчивому и нахмуренному лицу можно было догадаться, что Тобирама оказался прав, не говоря уж о свитке в её руках — выглядел совсем как вещественное доказательство. В первую очередь Мито взглянула на мужа. Хаширама тут же встал и подошёл к ней, готовясь к разоблачительным вестям.       — На её спине действительно есть печать, — сказала Мито с оттенком сожаления. Хаширама и Кагами его полностью разделяли. Мито развернула свиток, чтобы все увидели. — Правда, она очень странная. Я с таким ещё не встречалась.       За своим плечом она почувствовала чуть подавшегося вперёд Тобираму. Не нужно было глаз на затылке, чтобы почувствовать его в прищуре замершие глаза.       Все потупили взгляд на мазню. За кажущейся простотой скрывалось что-то неведомое. Девять слов, растянутых по позвоночнику вертикально. Все они состояли из более мелких кандзи. И вот что странно — все, как один, на давно забытом языке, так что ни прочитать, ни понять становилось невозможным.       — Три нижних знака, исчезли. Вместо них остались шрамы. Тут множество символов, но не понимаю, что за диалект…       — Можно? — вдруг спросил кусающий нижнюю губу Кагами и осторожно перенял свиток из её рук, всмотревшись. Его зрачки прыгали от одного знака к другому, пока не остановились. Кагами кивнул. — Похоже на древний. На богослужениях им пользуются до сих пор, но, кроме храмов и монастырей, я нигде его не встречал.       — Можешь перевести? — спросила Мито с теплившейся внутри надеждой разгадать предназначение символов. Головоломки с печатями были излюбленным её досугом.       — Не всё, — Кагами вернул свиток. — Даже в монастырях уже не могут свободно на нём говорить. Слова «солнце», «путь», «тьма», — он как можно осторожней указал пальцем на мелкие кандзи, из которых состояли те, что крупнее, — все они встречаются в богослужебных и священных текстах, поэтому их легло прочесть. С остальными гораздо сложнее. Может, дедушка сможет прочесть. Или Мадара-сама…       — Какой разброс… — скептично прогудел Тобирама.       — Дедушка говорит, что древних преданий в архиве так же много, как и знаний о ниндзюцу. Мадара-сама так много времени проводит там, что, может, уже знает древний лучше священников.       Тобирама посмотрел на Хашираму с мелькнувшей идеей, но та быстро сгинула, когда он ощутил чакру Сакуры позади. Обернувшись, он застал её замершей в коридоре. Чувство вины за сокрытое не позволяло ей ступить ко всем на веранду. Тобирама лёгким кивком пригласил её на эшафот.       — Давай ещё раз, — тон явно задавал настрой допроса, прямо как и год назад. Тобирама выпрямился, сцепив руки за спиной, его раскосые глаза распинали. — Откуда ты?       Сакура не ждала помощи и старалась не уронить случайного взгляда на нахмуренного Хашираму или Мито — это бы только удесятерило пожирающую её вину. Или на дребезжащего всеми струнами души Кагами — он всегда волновался о ней, как о себе. Она выпрямила ссутулившуюся спину и приготовилась получать по заслугам. В конце концов, какой-то особенно проницательной своей частью она предвидела, что рано или поздно печать на спине перестанет быть её тайной.       — Юго-восток Страны Земли, — ответила она с напускными спокойствием и собранностью. Внутри штормило.       — Что ты там делала?       — Я не знаю.       — Где ты была до того, как там оказалась?       — Не помню.       Тобирама обернулся к брату и продолжил уже с ним:       — Два года назад Мадара сорвал договор со Страной Земли, они проиграли в войне с Травой, через год к нам приходит Сакура, а ещё через один кто-то нападает на наши границы с помощью наёмников Дождя. Совпадение? И история с амнезией уж больно подозрительная. Разве стимуляция мозговых центров чакрой не возвращает память?       — На что намекаете? — возразила Сакура, нарочно не прикрывая оголенный и задетый нерв.       — Тебе показалось, я не намекаю. Я говорю прямо, что не верю твоей истории о потери памяти. Это не было амнезией, как ты преподносила то. Тебе запечатали её. Как думаешь, какие мысли приходят, если задуматься зачем?       — Рано строить выводы, — противоборствовал Хаширама, хотя чувствовал, как слова Тобирамы закрадываются внутрь и сеют сомнения. Звучало дурно потому, что было похоже на правду.       — Нужно разбираться с этим сейчас, а не когда станет слишком поздно. Разве у Учиха не было техники, которая позволяла увидеть память? — вопрос был риторическим. Тобирама знал, что была. Сколько взятых в плен Сенджу под её действием выдавали всё сокровенное. Стольким же удалось сбегать и уносить сокровенное Учиха в своих головах.       — Ятагарасу но дзюцу под запретом столько, сколько я себя помню, — нахмурился Кагами. — Мадара-сама не позволит её использовать.       — Я знаю, — отрезал Тобирама. — А было бы неплохо. На одной чаше весов память Сакуры, на другой скелеты Мадары. Двух зайцев одним ударом, чему он никогда не позволит случиться.       Кагами проглотил язык от того, насколько глубоки раскопки Тобирамы-сенсея. Казалось, ими изрыт каждый метр в этой деревне, а может, и за её пределами тоже. Это ужасало ровно настолько же, сколь и впечатляло.       — Кагами, поинтересуйся у дедушки, что значат эти символы, — сквозь головную боль сказал Хаширама и поморщился. — Насчёт Ятагарасу я спрошу у Мадары сам. — Хаширама замолк и протяжным взглядом одарил сжавшуюся Сакуру. — О таких вещах лучше говорить заранее.       Его разочарование заметно потрепало остатки собранности Сакуры. Осадок от его слов и взгляда отдавал горечью. Хаширама потёр ноющую переносицу:       — Который час?       — Почти четыре, — откликнулась Тока, о существовании которой почти все забыли.       В половину пятого должны были состояться похороны, и это лишь прибавляло головной боли.

***

      За стенами Конохи люди стекались в назначенный час настоящим речным потоком. Временами выглядывающее из-за облаков солнце освещало их скорбные лица, блестело в стекающих слезах. На кладбище стояло тридцать гробов и тридцать свежевырытых ям готовились принять их в вечный покой.       Исида был доволен тем, что заупокойную службу решили провести на улице, а не в пыльном тесном храме. Здесь дул свежий ветер и пели птицы. Если и отправлять в вечный покой, то только так: дыша полной грудью, не стоя на чьей-то голове. Он нарочно пристроился в самом конце под лысой кленовой сенью, отдавая передовую семьям погибших: им места в первом ряду нужнее. Его зоркие глаза всматривались в лица пришедших. Здесь были все разом. Сенджу и Учиха. Мадара стоял особняком от тех и от других, потупив взгляд в сырую землю, пропав в своих мыслях и терзаниях, что залегли у его межбровья глубокой складкой.       — Пришёл, — шикнул Рёгун, наведя на жертву зоркий хищный взгляд.       Исида дивился этому не меньше, если не больше. С самого утра, как только гружёные трупами лошади прошлись по улицам Конохи, со всех сторон только и слышался сдавленный ропот и сыпавшиеся в изобилии проклятья. Люди не стеснялись шипеть прокажённое имя и везде находили его виновным во всём. Даже теперь. Пока он с отсутствующим взглядом стоял здесь и ничего не замечал, люди косились на него и между собой перешёптывались. Хотя в том, что он не замечал, Исида очень сомневался. Наоба уже успела обмолвиться, в каком виде она застала его с утра. Конечно же, он замечал и боролся с этим как мог.       — Тэцу почти его прикончил… — досадливо пробубнил Рёгун и вдруг получил свирепый обжигающий взгляд.       — Проглоти язык, — не своим голосом процедил Исида и, потушив в глазах пламя, осмотрелся кругом.       — Здесь только свои, — извиняясь, поспешил загладить вину Рёгун.       — Кажется, тебе прилетело по плечу, а не по голове. Будь добр, не веди себя, как контуженный. И у деревьев, и у травы есть уши. Тем более если в десятке метров от нас стоит Хокаге-сама и Тобирама.       Где-то сзади сорвался смешок — овация остроумию старейшины. Рёгун обернулся и увидел давящего улыбку Арату. Едва ли он успел ответить ему чем-то ёмким, как старейшина вновь заговорил:       — Подумай лучше о том, как открыть архив.       Сказав это, старейшина и сам задумался. Попытки открыть архив — это не изобретение последних дней. Лакомый кусок с бесценными знаниями, зарытыми глубоко под землёй в пределах старого селения клана, — все знали, что за сокровища там таятся. Когда-то Исида ходил туда, как к себе домой, а после смерти Изуны Мадара опечатал его так, что даже думать об архиве и видеть его во снах было преступлением.       Исида покусился на святая святых в первые годы основания Конохи. Конечно, чужими руками, которые принадлежали одному из уважаемых шиноби — Учиха Оми. Тот день был высечен на общей скрижали памяти клана. Оми вернулся домой окровавленный, безумный. Кто-то из женщин закричал, привлекая внимание остальных, уже через пять минут Оми был окружён гудящей в тревоге толпой. Его живот сильно кровоточил. В брюхе зияла глубокая рана, которая странно сочеталась с окровавленным кунаем в трясущихся руках. Он был бледен, потерял много крови и то, что он дошёл до дома, было чудом. Оми что-то бубнил под нос, больше похожее на бессвязный бред, но кому-то из толпы удалось вытянуть из него страшное для всех остальных признание: врагов не было. Он ранил себя сам, но у него так и не вышло объяснить почему. Все сомневались в здравости его рассудка. Тогда кто-то позвал Мадару.       Мадара пришёл, когда прямо на улице лекари старались подлатать всё больше бледнеющего Оми. Черты лица его заострялись, кожа отдавала землёй, которая не сейчас, так позже готовилась принять в себя его тело. Туманный взгляд Оми еле отыскал Мадару и застыл на нём не то с вопросом и восклицанием, не то со страхом и недоумением. Мадара сразу этот взгляд считал. Он медленно опустился на колено рядом с часто и шумно дышащим раненым и леденящим голосом спросил: «Что произошло? — но Оми лишь широко распахнутыми глазами зарился на Мадару. — Кто это сделал?» «Я…» — выдохнули сухие губы. «Где ты был?» Оми задышал чаще обычного и вопреки этому задыхался. Зрачки закатывались вверх. Мадара вдруг дал рукой знак, чтобы лекари перестали делать свою работу. Те на него с сомнением позарились, но оно сиюминутно испарилось от нового знака, требующего тишины. Мадара похлопал по щекам Оми, привлекая его внимание на себя: «Оми, — голос его был до того спокоен, что стал зловещим. Инстинкты и чутьё столпившихся людей угадывали потаённую опасность. Все боялись вмешаться. — Где ты был, Оми?» — придерживая того за щёку, вкрадчиво спросил Мадара.        «Т-там… — задрожал искривлённый рот. — Я… был… там… — он попался в капкан глубоко глядящих глаз Мадары»        «Где именно?»        «Ар…хив».       Признание разомкнуло пальцы Мадары. Он вдруг отвёл взгляд в сторону и злобно усмехнулся: «Хотел сковырнуть печать, а сковырнул себя? — с издёвкой спросил Мадара и вновь хохотнул, обдавая столпившихся людей волной животного страха. — Кто надоумил тебя, Оми?»       Тот покачал головой.       Мадара посмотрел на него долго и без слов. С губ плавно сползала насмешливость, в глазах пряталось за наружным безмолвием что-то импульсивное, опасное. Он был зол. Он был в ярости. Мадара выпрямился и посмотрел свысока, как шумно и жадно раненный ловил ртом воздух. Резко, без намёков он придавил ногой горло, вырвав изо рта шиноби свистящий хрип. Голоса толпы стали громче, кто-то даже осмелился выкрикнуть что-то, но Мадара ничего не услышал. Он был полностью поглощён телом под своей ногой: «Ты лжёшь мне, Оми, » — без шанса на милосердие сказал Мадара.       Оми обхватил стопу Мадары кровавыми пальцами и попытался её скинуть, но сил в нём уже не было. Он синел, бледнел под гул испуганных и беспомощных голосов вокруг. Мадара ослабил напор. Оми вновь с жадностью стал вхолостую пропускать через горло воздух. Пытка продолжалась, пока грудь Оми не замерла. Пустые глаза в агонии застыли, устремлённые к небу.       «Бей своих и чужие будут бояться», — вот что говорили о Мадаре с того дня. С того дня его боялись, остерегались и уже тогда в мятежные души людей упало семя неприятия.       Рёгун не видел случившегося ужаса сам, но весь клан тогда гудел самими пышными и дотошно подробными деталями происшествия. Имя Оми стало нарицательным к мученичеству и борьбе — правда, за что он боролся, не все знали. Всё быстро замялось только потому что на стороне Мадары тогда был закон, с которым они однажды вынужденно или добровольно согласились. Он опечатал архив и сказал, что отныне все его тайны можно получить либо через него, либо через смерть. Оми выбрал второе. Откинув эти мелочи, на глазах умер человек, которого все знали. И умер под ногами того, кто обязан был их всех защищать. Это тревожило.       — Разве мы не можем обойтись без архива? — заметил Рёгун. — Мы все передохнем раньше, чем сможем её взломать.       — Мы не можем просто избавиться от него, нам нужны доказательства его вины. А их можно добыть с помощью архива.       — Он убил Оми. Этого мало?       — Оми нарушил правила. Запечатывая архив, Мадара поклялся, что никто живым до него не доберётся.       — Изуна, Таджима? — в готовности разбрасывался обвинениями Рёгун.       — Это нужно доказать, люди могут не понять.       — Всех, кто мог не понять, кажется, сегодня хоронят…       — Ты сегодня крайне болтлив, — сухо заметил Исида с подчёркнутой строгостью. — Я найду, куда деть твою прыть.       Под молитвы Кайоши гробы спускали в могилы. Чей-то вопль удручающей нотой прозвенел в пространстве меж деревьями, вспугнув стаю приютившихся в лысых кронах птиц. Исида удалил взор за головы впереди стоящих людей, но за ними ничего не видать. Тогда он с привычным надзирательством свёл взгляд на Мадару и нимало не дрогнул, когда обнаружил его внимание на себе. Вопросы клубились в нём, как дым благовоний Кайоши. И с этими вопросами он придёт, как только земля примет свой клад.       Процессия двигалась обратно в Коноху, оставляя над свежими могилами самых близких. Чуть отстав от собственной семьи и Рёгуна, Исида ждал, пока к нему подойдёт его добыча. Одиночество служило отличным крючком. Мадара быстро нагнал его в толпе.       — Что-то хотели? — блекло спросил старейшина, даже не взглянув в сторону.       — Охота за архивом вновь началась? — вопросом на вопрос отбился Мадара. Вместо искры вылетело томное молчание. — И кто на этот раз повторит подвиг Оми? Может, такой чести удостоится Тэцу? Или в настолько грязной работе предпочитаете орудовать пешками? Или… — Мадара сделал полную трагизма паузу. — В этот раз попробуете заручиться волей самого Хокаге?       Исида поджал губы и чуть поубавил шаг. Их путь окончательно отделился ото всех и пролегал в стороне.       — Ваши намёки на то, что Оми выполнял мой приказ, так же безосновательны, как и пять лет назад. Предлагаю не увлекаться своими фантазиями. Вы перекрыли клану дорогу к ценным знаниям, всё равно что воздуху. Вернуть эти знания — естественное желание людей, не нужно во всём винить меня. — Исида всегда лгал складно и ровно: ни зацепишься, ни споткнёшься о гладко уложенную сказку. — А насчёт Хокаге, то чем чёрт не шутит. В конце концов, вы сами привели нас к тому, что высшая власть теперь не вы, так что…       — Что тебе там надо? — не выдержал Мадара змеиного шипения. — Одна старая и заносчивая птица каркнула с утра, что Ятагарасу но дзюцу.       — Наоба всегда не выдерживает нужной паузы.       — Зачем?       Исида прикусил изнутри щёку и покосился куда-то в сторону.       — Я лишь выражаю волю людей, о которых тебе нет дела, — просипел старейшина в привычном для себя превосходстве. От заносчивости в горле Мадары засвербело, точно во вдыхаемом воздухе было больше пыли, чем воздуха. — Люди не слепые. Они видят тебя, помнят Изуну. Помнят вашего отца Таджиму, который умер весьма и весьма загадочно…       Не выдержав, Мадара злобно и раздражённо хохотнул, затем обронил голову вниз и с устремлённым под ноги взглядом попытался собраться.       — Так старательно расставляешь капканы, не боишься сам наступить? Или ты, правда, думаешь, что в смерти отца виноват только я? — утробный голос остерегался чужих ушей. С губ Мадары медленно сползала улыбка. Исида повернулся к нему, взглянув сухими, как пустыня глазами.       — Разве нет?       Мадара сощурился.       — Ты дал мне тот кунай с ваджрой. И ты сказал, что если ничего не сделать сейчас, то мы все обречены, — глаза Мадары полыхнули во многом потому, что предугадали ответ.       — Да, я это сделал, — Исида остановился и, не разрывая взгляда, развернулся прямо к Мадаре. — Но я имел в виду прикончить всех Сенджу, а не убивать родного отца. То, как вы это поняли, уже не на моей совести.       Мадара остолбенело буравил его взглядом, не веря собственным ушам. Слова старейшины окатили его ледяной водой, прямо как толща Саноса.       — Талантливо, — коротко закивал Мадара с искренним восхищением. — Ты всё это придумал ещё тогда?       — Я ничего не придумываю. Орудую фактами. И факт в том, что рано или поздно мы откроем архив и все узнают правду. А дальше всё, как в книжках: каждому воздастся по делам его. Если на вас нет вины, то живите спокойно. Но мы же оба знаем, что спокойствие вам даже не снится.       Старейшина долгим проницательным взглядом прободал Мадару, его эго, растерянность, замешательство. Всё это приносило его сединам особое удовольствие, которое не выдавало себя и пряталось в глубоких бороздах морщин. Насытившись сполна, Исида отвесил лёгкий поклон и вернулся к процессии.