Основатель

      Так уж повелось, что если на руке появилась рана, то будь готов собрать все косяки в доме. Закон подлости. Или закон уязвимости. Даже дуновение ветра приносит боль, сравнимую со столкновением с дверным проёмом. Обматываешь всё тугими бинтами и ныряешь в неискоренимую суету. Благо, её всегда достаточно, в избытке, как октябрьского урожая в плодоносные годы. Это помогает забыть о ране хотя бы днём, но солнце клонится к горизонту, уступая место мраку и тишине. Вот тогда старая язва, напоминая о себе, пульсирует от распирающей боли. Игнорировать её едва ли получалось, даже прячась от выступающих косяков и случайных слов, что проходились по заскорузлым ранам и поддевали засохшую кровь. Тело Мадары было усеяно этими ранами, как небеса звёздами. Слово «убить» всякий раз выстраивало настоящий мост — в расходниках ассоциации вместо деревяшек. А на том берегу Мадару встречал густой тёмный лес. Мост строился, пока Сакура говорила, но внимание с простотой удерживалось на ней. После её ухода тишина взяла его в осаду. И вот он стоит в кромешной тьме леса и сжимает в своих рук кунай с гравировкой ваджры. А перед ним силуэт — слепок из гари и дёгтя. Все звали его Таджимой. Для Мадары просто отец.       Мадара с трудом улавливал черту, после которой их родственные узы стёрлись с такой поразительной легкостью, словно нарисованные мелом каракули. Как его стремление стать подобным отцу во всём разбилось в полное отрицание всякого родства. Самое смешное, что в океане материнских черт в его лице со временем стали прорезаться волны отцовского наследия. Как бы он ни хотел быть другим, природа постановила, что они одной крови. Мадара не мог этого изменить, зато не видеть собственного отражения годами было в его силах. И он предпочитал не видеть себя. Лишь бы в не увидеть в себе его.       Он помнил, как в одиннадцать сидел на холодном полу храма Огня перед статуей Аматэрасу и делал вид, что молился. Рядом сидел отец, недвижимый, как горы Западных Хребтов, и, понурив голову, вёл внутренние монологи с богами. Людей рядом не было. Службу давно отслужили — в воздухе не осталось и следа фимиана, кроме того, что въелся в стены.       Они похоронили Фудо и Рен год назад, Мичи — через несколько месяцев, с тех пор скорбь вытачивала из бледного отцовского лица, как из мрамора, строгость и суровость, которую частенько подсознание обзывало чёрствостью. Чем меньше их оставалось, тем больше Таджима уходил в себя. Чем больше гробов пожирала земля, тем меньше души оставалось в его пустых глазах. И вот, наконец, он стал тем, кого все боялись. Ёкай во плоти.       Война пожирала Учиха, обгладывая кости. Людей убивали Сенджу, и добивал Таджима. Сбежавших из плена приговаривали к смерти за предательство. Заговорщиков, которые Таджиме всюду мерещились, сжигали на кострах. Дети вставали в ряды вместо отцов, но их шарингана с тремя томоэ было мало, тогда архив подал ему орудие, которое должно быть спрятано за шестью замками или уничтожено. Футодама но дзюцу сжигало тело изнутри, ломало разум. Её нельзя поставить на паузу или отменить. Пытку заканчивает либо смерть, либо рождённый ею мангекё. И снова стучали молотки, в крышки гробов забивались под скорбный плачь гвозди.       В тишине храма Мадара предпочитал вести счёт потерям, которые произошли только с отцовского плеча. Богам он уже давно отмолился, только без толку: все его молитвы легли рядом с истощённой матерью в гроб. Набравшись решимости прервать отцовские монологи в пустоту, Мадара произнёс то, что хотели сказать многие, но боялись: «Это не может продолжаться. Ты всех нас перебьёшь, для Сенджу не останется работы», — уже в одиннадцать шестерёнки в голове Мадары складно закрутились единым механизмом. Отец был не прав — это Мадара понимал так же хорошо, как и то, что он не будет его слушать.       Таджима приоткрыл веки и гранитным взглядом, выпущенным перед собой, прихлопнул весь запал своего первенца — перепонки дрогнули в сущей тишине. Мадара мог только крепиться и не тушеваться. Отец ненавидел переминаний с ноги на ногу.       «Если бы всегда решало количество, — Таджима чеканил слова задумчивым холодом. Он всегда о чём-то думал, где-то пропадал, даже когда находился прямо под носом. — Нам нужны шиноби с шаринганом. Сильные глаза — смерть для всех, кто бы ни встал на нашем пути».       Мадара даже близко не подбирался бы к этому разговору — бестолковей затею ещё надо поискать — если бы не одно но, что гложило его с завидным постоянством. Когда отец сказал, что в бой вступят дети — первыми надели броню именно его дети. Когда отец зажёгся идеей мангекё, Мадара чувствовал несглатываемый сгусток в глотке, особенно если родительский взор падал на младших братьев. Изуна храбрился как мог, а вот Катсура заметно тушевался. Мадара вместе с ним.       Сидя на коленях и склонив голову, отец окончательно соскользнул в свою безвестную страну, в которой потонул в толще собственных мыслей. Мадара почему-то был уверен, что все они скорбные, как и нахмуренность бровей, пытающаяся сойти за суровость. У неё хорошо это выходило.       Аматэрасу держала металлическую чашу, в которой плавал в масле подожженный фетиль. Богиня смотрела безмятежно в сердцевину храма и точно не замечала человеческой скорби. Мадара не замечал ничего, кроме неё и устоявшейся тишины, которую он хотел всколыхнуть, но не решался. Так всегда, когда ждёшь ответ, который тебе не понравится. По мальчишескому телу разгонялась взволнованная кровь, когда как рядом сидела непроницаемая ледяная глыба. Глава клана. Завоеватель. Шиноби. Отец…       «Что ты… — осечка вышла секундной — Мадара сразу пресёк всякое колебание перед гигантским молчаливым айсбергом. — Я не дам тебе использовать Футодама но дзюцу на Катсуре и Изуне».       Угол рта Таджимы довольно дёрнулся вверх. Бой молотков не только забивал гвозди в крышки гробов, но и ковал сталь. Тажима взглянул на сына. Мадара всегда выдерживал даже самые гнетущие взгляды.       «Футодама — далеко не единственный способ получить силу. Жестокий. Болезненный. Но не самый худший. Я бы хотел, чтобы ты никогда об этом не узнал, но ты узнаешь. Быть может, тогда смерть и пытки не покажутся такими страшными».       Не слова, а проклятье.       Не слова, а пророчество.       Через несколько месяцев погибнет Катсура. Скорбь проглотит, прожует как следует и выплюнет Мадару к гальчатому берегу, где шорох чьих-то шагов встревожит его одиночество. Пройдёт несколько лет, и вместо храма они с отцом будут стоять в лесу, где блудный ветер потерянно зашелестит листвой. Руки Мадары сожмут кунай с ваджрой и всунут его поглубже в отцовскую плоть, в ненависти и отчаянии. Последнее, что увидит Таджима, — это спадающую иллюзию. Исчезает враг и появляется сын, чей взгляд крошится ненавистью и наливается кровью. Дрожит в страхе и трепете, ненависти и раскаянии. Три томоэ его шарингана сливаются в мангекё, а затем всё застилает чернота смерти.       Но до этого ещё годы. А пока что свет пламени богини падает на отца и сына, склонивших головы в тишине и безмолвии.

***

      Хозяин заведения вопреки искреннему потрясению не допытывался, отчего прибыло двадцать четыре человека, а сейчас ряды поредели до семерых. Он утешался отсыпанным золотом, хотя и звон монет не сгладил волнения, когда Мадара попросил его забыть о существовании одной из комнат. Любопытство боролось с жадностью: битва невзрачная с триумфом алчности. Хозяин кивнул и сделал вид, что ничего странного не происходит.       Кагами уже двое суток менялся с самураями на посту. В добросовестности ему не занимать, особенно если приказ поступил от Мадары: бдительнее Кагами никто не стоял в углу комнаты, надзирая за избитым телом пленницы.       Изнуряющая тишина ни разу не была нарушена ею. Нура, съёжившись, лежала и только тяжело дышала, когда боль напоминала о себе. Её молчание стало неразрешимой загадкой для Кагами, особенно если учесть, что выехать из Страны Дождя они так и не успели. Наведи она шум, постояльцы заволновались бы, а пуще всех — хозяин. Его купленное безразличие не могло похвастаться надёжностью. Тем более если на кону своя жизнь, а укрывание преступлений прямо ей угрожали. Позовёт он самураев Дождя или нет, Нуре, казалось, было всё равно. Сжавшись комком от боли и жара, она лежала в горячем поту с переломанными руками и ждала конца.       За стеной послышались рваные голоса Мадары и Сакуры. Поднимаясь по лестнице вверх, они громко о чём-то спорили, если не ругались — впрочем, и то, и другое для них двоих было странно и непривычно. Кагами навострил ухо и вытянулся по струнке, ожидая, что вскоре они зайдут.       Дверь отворилась. Кагами поклонился и краем глаза заметил заведённые раздражением черты Мадары, его резкие движения искрились напряжением, во всклоченных волосах словно гуляло электричество. Чёрные глаза взъелись на юношу с небывалой требовательностью:       — Как она? — разговор начался строго по делу.       — Последние два часа без сознания, — отрапортовал Кагами и вдруг заметил в руках Мадары кисти и чернильницу. Чтобы хоть как-то прояснить ситуацию, он мельком взглянул на Сакуру, в которой загадочно сплелись страх и настойчивость.       — Прекрасно, — прыснул Мадара. — Просто замечательно. Я уже несколько раз говорил это Сакуре, но повторю при тебе, Кагами. Если Нура сбежит, то первой головой, которую я оторву, будет голова Сакуры. Второй — твоя.       — Чего?! — Кагами недоумённо хлопнул ресницами, переводя взгляд с мечущего искры Мадары на изумлённую Сакуру.       — Пять минут назад речь шла только о моей голове!       — Своей головой, я так понял, ты не особо дорожишь. Пожалей хотя бы Кагами.       В эту секунду стало ясно, что Мадаре и Сакуре как-то удалось забрать в качестве сувенира высоковольтный намихарский ток, иначе Кагами не понимал, откуда столько опасных для жизни разрядов выбивается меж ними. Несмотря на то, что гнев Мадары Сакура испытывала на себе впервые, держалась она, надо сказать, стоически.       — Я всего лишь сказала, что переломы надо срастить, если хотим, чтобы она дожила до Конохи, — после небольшой паузы, растраченной на медленный успокоительных вдох и выдох, произнесла Сакура.       — Всего лишь сказала — это когда один раз, — низкий тембр Мадары походил на утробное рычание хищных кошек. — А не тридцать за последние два часа.       Стыд растёкся по щекам Сакуры мгновенно. От волнения, тревоги, от тёплых, но смешанных последним боем чувств к Нуре она настолько не отдавала отчёт своим действиям, что сама не заметила, как её уговоры перешли черту дозволенного.       Всё началось ещё вчера вечером, затем продолжилось сегодняшним утром и окончательно разрешилось полчаса назад взрывом пороховой бочки. Осознание учинённой катастрофы пришло вместе с молчанием и уничтожающим взглядом Мадары. Когда он подскочил с места, Сакура раскаялась в своих словах и будто бы вросла в пол, не представляя, что будет дальше. А дальше Мадара яростными шагами пронёсся мимо неё, гневно окрикнув за собой. Он метнулся к стойке, где стояла хозяйка, и потребовал от неё кисти и чернила. Хозяйка, тоже перепугавшись его порыва, спросила, нужна ли бумага, но он ничего не ответил, лишь направившись на второй этаж. Приклеенная его праведным гневом Сакура семенила следом, выслушивая, что будет с её головой, если Нура сбежит…       — Чего ждёшь? — Мадара приглашая кивнул головой. — Ты так хотела. Вперёд!       Сакура от разбухшего чувства вины прикусила изнутри щёку:       — Но… — она зашла в тупик из сочувствия и рассудительности. — Если она всё же сбежит…       — Ками! — Мадара взметнул нарочито картинный взгляд к потолку, а затем взглянул на притаившегося мышкой в углу Кагами. — Клянусь, только угроза твоей голове включила её собственную.       Выругавшись, Мадара наконец-то опустился на колено рядом с Нурой. Глухо стукнулось о доски пола чернильница.       Недоверие всё ещё гложило его и сильно клацнуло пастью, когда Сакура заговорила о сломанных руках. Он не мог отмыться от подозрений. Слишком уж она волновалась о пленнице, которая не сегодня так завтра погибнет. Даже если то лязгнули узы, соединившие их во время побега из замка, сердобольность Сакуры его волновала. Проверить, не скрыто ли за ней что-то ещё, можно было одним способом: дать просимое и наблюдать, что будет. Для надёжности Мадара скрупулёзно выводил на синих распухших предплечьях Нуры блокирующую ток чакры печать. За спиной он ясно ощущал Сакуру и столь же ясно — зудящий дискомфорт. Самому стало смешно, когда понял, что предпочёл бы держать её в поле зрения. Он, конечно, не даймё, однако горло мнительно засвербело.       — Что она делала? Там, в лесу? — голос Сакуры звучал так тихо, как в этой комнате давно не разговаривали.       Мадара некоторое время молчал, отдавая всего себя сложному элементу, затем сосредоточенно нахмурился:       — Спросишь у неё, когда очнётся, — обмакнув кисть в чернильницу, Мадара сдул упавшую на глаза чёлку. У него была пара светлых мыслей на этот счёт, но высказывать их он не торопился. Нужно мнение знатока.       Сакура решалась: сказать или промолчать. Эта дилемма настолько часто встревала в её жизни, что уже стала умственным паразитом. Она решила всё же сказать:       — Она не ответит. Вряд ли вообще что-то скажет.       — Да? — Мадара окончил с одной рукой и перешёл на вторую. — Вы же подруги.       Из его уст звучало почти как оскорбление.       — Просто… знакомые.       Люди, вместе спасавшиеся от гибели — знакомые? Память вновь встревожил лай псов, голоса самураев, что нашли на снеге их следы… Как в страшном сне. Попытки убежать, найти убежище кажутся неосуществимым призраком.       — Знакомые… — вдумчиво повторил Мадара. — Если сможешь её разговорить, она умрёт без пыток.       Мадара шаринганом проверил печать. Его всё устроило.       Сакура ещё долго стояла на месте, не замечая ничего вокруг себя. Последние слова подкосили её. Мадара сказал что-то, она не услышала, но кивнула. Он встал, посмотрел на неё, серьёзно и пристально, затем повторил:       — Приступай.       Она села на колени и понуро взглянула на обезображенные синие руки.       К воспоминаниям об отце этим утром наслоилось сосущее тревожное чувство — бурная смесь, рождающая раздражительность, на которую Сакура по неосторожности напоролась. Предчувствие чего-то не давало ему покоя, поднимало с насиженного места и гнало в другое, но и там легче не становилось. Впереди виднелась свинцовая грозная туча. Впереди наступал шторм, и Мадара чувствовал его приближение. Внутренний энергетический хаос принуждал к движению: бессмысленные шаги, бессмысленные ритмы, отбиваемые пальцами о столешницу. Мадара спустился на первый этаж и, гонимый невидимым кнутом, выскочил наружу к сеням, где стоял целый лошадиный табун — больше половины из них вернётся домой без всадников. Мадара отыскал своего невидящим взглядом, развязал и вывел из стойла. Галоп и ветер в лицо могли избавить от симптомов на некоторое время, но не от причины. Этот червь всегда останется точить голову…       Ещё не темнело, но день катился к вечеру. Вернувшись к постоялому двору, Мадара увидел ищущие его глаза самурая:       — Мадара-сан, — позвал тот с нетерпением, навалившимся за полтора часа бесплодных поисков. — Абэ-сама очнулся. Просил позвать вас.       Если в первые секунды, услышав своё имя, Мадара был недоволен, то перспектива разговора с Абэ вправила в мирное русло вывихнутое настроение. Он спешно направился в уборную, протёр ледяной водой лицо и шею, и только затем бодро вскочил по лестнице вверх.       В комнате, помимо Абэ и вошедшего Мадары, сидела Сакура, чуть ли не ночевавшая вместе с Абэ все эти дни, и ещё один самурай, вводивший своего господина в курс всех дел. Выливаемая в больших объёмах информация мало впитывалась полубредовым сознанием. Это было особенно заметно по мутному бегающему взгляду и отрывистых и бездумных «да… да-да». Совпало или нет, но с приходом Мадары, Абэ отпустил самурая.       Абэ выглядел плохо и нездорово. Он был словно выжат и теперь походил на заветренную и позеленевшую хлебную краюху. Все движения его, число которых ограничивалось морганием, дыханием и изредка речью, были медленны и слабы. Сакура щупала его пульс.       — Как там, на том свете? — спросил Мадара исключительно затем, чтобы как-то начать разговор.       Сухие серые губы вяло улыбнулись:       — Не пустили, — прошептал Абэ.       — Вы так целеустремлённо туда шли. Мы даже подумали, что настолько вам наскучило наше общество, что вы не нашли другого пути покинуть его.       — Вы и ваши шутки… так очаровательны, — съязвил Абэ.       — Если позволите, то состояние всё ещё критичное, — вставила Сакура, желавшая поскорее убраться из комнаты. Во-первых, потому что чувствовала, что разговор между ними собирается принять серьёзные обороты, во-вторых, потому что голова её трещала от собственных мыслей, которые надо было передумать в одиночестве.       — Через сколько сможем уехать? — спросил Мадара о наболевшем.       Девушка поджала задумчиво покусанные губы.       — Неделя минимум. В иных условиях настояла бы на месячном постельном режиме.       Никто не возразил. И Мадара, и Абэ были оглушены сроками: первому из рук вон не хотелось возиться со своими внутренними бесами ещё неделю, а от второго уже ждали вестей в столице.       — Ладно… — сказал сбитый с толку Мадара. — Посмотрим.       — Могу идти?       Получив позволительный кивок, Сакура поднялась и вышла из комнаты, не замечая долгий провожающий взгляд Абэ. Зато его заметил Мадара:       — Запоминайте, Абэ-сан, — сказал он, когда девушка покинула их, — так выглядит человек, которому вы обязаны жизнью.       — Да уж… Так выглядит человек, которого я бы хотел видеть лекарем при дворце.       Мадара вскинул бровями:       — Уже предложили? — спросил он, на что получил короткий кивок. — Согласилась?       — Обещала подумать.       — Вы слишком шустры для вернувшегося с того света. Как сказано в древних книжках: «Не возжелай лекаря ближнего своего». Побойтесь богов.       Абэ хохотнул, отдав порыву чуть ли не все силы.       — Давайте лучше сразу перейдём к той части, где вас отравили, — сухо сказал Мадара и уселся рядом с футоном. — Как так вышло?       — Об этом мы с Сакурой-сан тоже успели поговорить, — Абэ метнул взгляд в потолок.       — Не на ужине?       — Нет…       По затянутому молчанию Мадара понял, что ответ превзойдёт все его ожидания.       — После вечера, — просипел Абэ.       — Где именно? Что вы ели, пили?       — В ваших покоях, — ответил слабым голосом Абэ и устремил свои глаза на Мадару. Тот, храня интригу и молчание, не стремился перебивать — только слушать. — По крайней мере, уже через часа три стало тошно, но думал, пройдёт. На утро не прошло. Стало только хуже. А потом… совсем плохо. На ум больше ничего не приходит.       Глаза Мадары округлись.       — Вот как… — не было ни единой надежды, что этими словами всё кончится. Мадара немного помолчал, ломая себе голову, затем сдался и спросил: — Что вы делали у меня в комнате?       Вопрос был неизбежен, как и ответ на него. Абэ не любил кривить душой. Путь самурая предполагал беспрецедентную честность:       — Искал доказательства вашей связи с Додзэном. Думал, вы работаете на него.       Брови Мадары который раз выгнулись. Он склонил голову и медленно покачал, как будто понимал причинно-следственную связь, однако же не имел и малейшего понятия, откуда у этого предположения росли ноги.       — И как эта светлая мысль родилась?       Абэ вздохнул. Теперь все прежние домыслы ему казались сказочно глупы и это не избавляло его от обязанности произнести их вслух.       — Слишком много внимания. И слишком много диалогов. Додзэн слишком много вам прощал.       — Что-то его великодушие всё же не простило, — вставил свою ремарку Мадара, оглядев многозначительно Абэ.       — Хотя… — Абэ нахмурился. — Не совсем сходится. Я ничего в комнате не касался. И тем не менее. А вы там находились, очевидно, больше меня…       — Я там был несколько часов по прибытии. Остальное время комната оставалась пустой. Так что… Вполне возможно, хотя как…       — Что и было странным, так это запах. Как будто гарь…       «Гарь», — повторил про себя Мадара и вспомнил свои каракули, написанные кровью на одном из дворцовых сводов.       — Что говорит Сакура?       — Она думает, что это виолант. Редкая трава. Концентрация её яда не влияет на исход. Капля или озеро — смерть всё равно наступит через сутки, а до этого только недомогание.       Наконец-то вырисовывались какие-то связи во всём этом бедламе. Если Абэ и Сакура правы, то смерть предназначалась Мадаре. Логическая цепочка начиналась отравлением, заканчивалась похищением Сакуры и выполнением непонятного ритуала над ней. Мадара прокручивал картинки минувшего боя, где Яманака складывал печати над огромным свитком и Сакурой. Нет, надо вспомнить, что было до этого. Мадара проматывал память до слов Кагами. «Как будто мы снова на Саносе». Мадара долго старался выкручивать скепсис на максимум, оправдываясь своими скудными знаниями по поводу биджу, но всё говорило об одном: в Сакуру запечатывали трёххвостого. Теперь надо было найти неопровержимое доказательство того, что нападавшие исполняли волю Додзэна, а не кого бы то ещё. И здесь всё многократно осложнялось словами Сакуры о том, что Нура родом из Страны Земли.       Мадара всё рассказал Абэ, не утаив и предложения Додзэна, и своего весьма жёсткого отказа с вкраплением бестактных обвинений. Рассказал и о том, что Додзэн старательно ищет информацию о биджу, которых, скорее всего, использует как военное преимущество. Умолчал лишь о причине обморока принцессы и о своих похождениях в архивы даймё. Абэ спросил, где они сейчас находились. Граница государств была в полудне лошадиного бега.       — Нам нужно уходить, — мучительно выдохнул Абэ.       — Чем раньше, тем лучше, — ответил Мадара. — Они не знают, что у нас пленница. Но если узнают, то…       — Нет, больше они не придут, — перебил Абэ. — Самураев готовят к смерти с детства. Поэтому она ничего не скажет. Жизнь для неё не имеет ценности без чести и достоинства, которые она потеряет, когда начнёт говорить.       — Разве самурайский кодекс позволяет использовать печати?       Абэ ненадолго задумался:       — Только ради сохранения чести господина и с его дозволения.