Основатель

      Неспокойная душа Мито навязывала телу своё волнение. Мито привыкла к внутренней дрожи, вялости и апатии; выучила наизусть все движения мышц своего лица, чтобы прятать всё за безупречной улыбкой. Она свыклась с обмороками, тоской, чувством неполноценности — уживаться с такими соседями непросто, но они нашли к ней подход. Она примирилась с ожиданием скорейшей встречи с Эри и с горьким послевкусием, что останется, как только девочка помашет ей на прощание и шагнёт за порог. Мито не раз проигрывала эту сцену в голове, и сердце её сжималось, раздавленное печалью. Это чужой ребёнок. А своего у неё нет и, видимо, не будет.       Она со многим успела свыкнуться, но тошнота и возвращённый обратно завтрак заставили насторожиться.       — Не говори Хашираме, — единственная просьба к девушке, помогавшей ей по дому. Она всегда была прислугой, а теперь стала свидетельницей.       Мито хлебнула холодной воды, вымывая кислый привкус изо рта, затем плеснула в лицо.       — Может, стоит позвать лекаря? — взволновано отозвалась служанка в дверном проёме и подала полотенце.       — Нет… пока нет. Не надо. Позаботься, пожалуйста, об обеде. И, пожалуйста, — Мито уронила лицо в белый хлопок. Слабость не отступала, но стало заметно легче. — Открой настежь все окна, когда будешь готовить.       — Хорошо.       Внезапная мысль отправилась вдогонку за исчезнувшей служанкой:       — Который сегодня день? — Мито уже давно не задумывалась о календарях.       — Двадцать третье февраля, — раздалось в ответ.       Ослабшие руки потянулись вниз, еле держа полотенце.       В одиночестве спальни Мито посмотрела на себя в зеркало с таким недоверием, точно на чужого человека. Она вгляделась в бледное лицо и глаза, из которых вылилось столько слёз, что можно было бы заполнить все лунные кратеры. Длинные алые волосы спадали по плечам и ложились на спину — возиться с ними ещё с самого утра не доставало сил. Мито не знала, что ей высматривать в призраке напротив. Он стоял и был потрясён не меньше её. Разделавшись с оби, она приоткрыла кимоно и присмотрелась к аккуратной округлой груди: голубые венозные реки сетью пролегли под тонкой кожей. Они стали шире, полноводней. Как и сама грудь. Мито боязливо коснулась её, затем спустилась к животу. Дрожащая ладонь легла на него, осторожно, трепетно, а затем, будто обжегшись, вспарила вверх.       В коридоре грохотнула входная дверь и тут же за ней два голоса. Мито от неожиданности дёрнулась и спешно стала одеваться.       —Мито? — в коридоре гудел Хаширама.       — Я здесь! — отозвалась она и трясущимися пальцами попыталась совладать с оби. Длинные волосы накинулись сетью на взмокшие от волнения руки.       Сёдзи с легким шорохом вторжения сдвинулись. Мито вновь дёрнулась, выпрямилась по струнке, как в старые добрые десять, когда бабушка поймала их с сестрой за поеданием шоколада с поличным. Отчего-то стало неловко, вспыхнули румянцем щёки. Половина оби тянулась дорожкой к полу.       —Помочь? — нахмуренность Хаширамы значила обыкновенную в последнее время погруженность: он имел неосторожность провалиться в прорубь дел и бесконечных забот, откуда рваные движения жены виделись мутно.       — Подержи тут, — Мито обернулась к нему спиной и потрясла той частью пояса, которую он должен был держать.       Волнение стрекотало сердце, жужжало в кончиках пальцах, а затем накатывало онемение и напрочь всё отшибало. Рой мыслей кружил голову: радость, недоумение, ощущение полуреальности, дрёмы. Мито складывала все слагаемые и трепетала перед результатом, боялась произносить его даже в голове — точно сглазит. Она прокрутилась, чтобы полностью окружить талию оби, и принялась вязать узлы и банты на подвязках.       — Всё в порядке?       Неловкость пальцев выдала её с потрохами. Оставалось удавить нервную улыбку, а затем увести искрящийся взгляд куда-нибудь в сторону.       — Да, — она коротко кивнула.       — Я с Тобирамой. Пришла птица от Мадары.       Пытливые глаза внимательно обратились к Хашираме. Теперь в его задумчивости мерещились дурные знаки. Да и когда от Мадары были хорошие новости в последнее время? В этой деревне он был ответственен за бедствия и народные волнения.       — Что там? Сакура?..       — С ней всё в порядке, — поторопился заверить Хаширама. — Но нам, кажется, нужна твоя помощь.       Согласный кивок последовал незамедлительно.       В просторной гостевой комнате горел очаг, на котором держалось всё скудное ощущение тепла в стылом доме. Только у него и оставался призрачный шанс не околеть. У окна стоял в смиренном ожидании Тобирама и бросал понурый полузрячий взгляд на грязное февральское месиво. Иногда он косился на очаг, у которого сидели читающая письмо Мито и Хаширама — те двое застыли в пространстве и времени вместе с ним. Во всеобщей окоченелости двигались её глаза, перепрыгивая с лёгкостью по выведенным символам, иногда, пальцами нащупывая сломанную сургучную кляксу, чуть чаще хмурились брови.       «Я надеюсь, ты оценил сургуч. Кроме него, ничего приятного дальше не будет. Если по делу, то в нападении на Санос, думаю, виноват Додзэн. Он предлагал мне работать на него. Видимо, я отказался слишком резко: даймё хотел меня отравить, но по ошибке отравил Абэ. Он пока что живой. В нескольких километрах от границы на нас напали, большинство самураев Хогэна смяли. С Кагами и Сакурой всё хорошо. Удалось схватить одного из нападающих — женщина родом из Страны Земли, вероятно, работает на Додзэна.       Спроси у Мито, какие объёмы чакры можно запечатать в человека. Это важно. Кажется, в Сакуру хотели запечатать трёххвостого. В ответе можешь написать только это.       Проверь Джину. Возможно, она тоже работает на Додзэна.       Мы здесь застряли на неделю.       21 февраля».       Утро выдалось щедрым на новости, волей-неволей пришлось разделить всеобщую погружённость. Если и нырять в проруби, то всем месте.       — Остросюжетно, — заметила Мито, представляя эти три дня, нашпигованные донельзя заговорами, сражениями и прочей чертовщиной. У окна фыркнул Тобирама — его весь этот сюжет заставлял щетиниться от раздражения и бесконечно плеваться фразой «я же говорил». «Я же говорил, нельзя его туда отправлять». «Я же говорил, он наломает дров». «Я же…». Из Тобирамы и впрямь получился бы хороший синоптик, но поздно прятаться под зонт, когда всё до последней нитки намокло.       — Значит ли это всё, что мы с Дождём теперь официально враги… — задумчиво пригладил подбородок Тобирама и оглянулся на брата. — Значит ли это вообще что-нибудь? С чего он взял, что в нападении и отравлении виноват Додзэн, если пленница из Страны Земли. У них и мотивация покрепче. Да и Сакура…       — Твои домыслы не основательней его, — перебил Хаширама, пока это представлялось возможным. — Что насчёт трёххвостого? — спросил он у Мито. Та задумалась.       — Чисто теоретически это возможно. Практически… сам понимаешь. Наш клан никогда не запечатывал биджу. Но, думаю, весь вопрос во времени, технике и восприимчивости сосуда. В человека сложнее, но… то, о чём говорит Мадара, более чем реально. Просто займёт много времени.       Тобирама и Хаширама настороженно переглянулись. Они ещё долго рассуждали относительно нескольких абзацев, но краткой выжимки не хватало, чтобы полностью оценить масштабы надвигающейся беды. Тобираму особенно покорёжило выражение «отказался слишком резко». Безусловно, эти слова были вылизаны до удобоваримости, но по сути своей значили «как всегда не следил за языком и получил по заслугам». Напрягало и многое другое, о чём Тобирама намеревался молчать до возвращении Мадары в деревню. Если и высказывать негодование, то лучше уж в глаза, чем в безжизненный лист бумаги.       Обсуждали и возможную технику, которой в закромах секретов Сенджу ни старший, ни младший из братьев не помнили. Под бурное обсуждение Мито пообещала спросить в письме у родных и, чувствуя, что полезность её на этом иссякла, положила на руку Хаширамы свою, привлекая его внимание, и тихо предупредила о своём уходе. С небольшим запозданием он перехватил её руку, когда она уже встала и придержал её. Тобирама, привычно чувствовавший себя неловко во время их семейных разборок, взял письмо и попытался вчитаться ещё раз.       — Я к Кайоши Осё, — вздохнула Мито.       — Кстати о клане напротив, — отложив письмо в сторону, не мог смолчать Тобирама. В эвфемизмах ему не было равных. — Кажется, у них там что-то происходит.       Хаширама отпустил руку Мито и обречённо взглянул на брата.       — С чего ты взял?       — Годами отработанное чутьё.       — У вас с Мадарой в плане аргументации больше общего, чем ты думаешь.       Тобирама презрительно скривился.       — В любом случае, — менторским тоном продолжил он, — я бы рекомендовал появляться там чем реже, тем лучше, — искромётно пущенный взгляд сразу же сказал Мито, на кого держался прицел. Она взглянула на Хашираму, ища опору, но тот не торопился соглашаться или протестовать. Он так часто молчал в уединении комнат и свитков, возможно, Мито это не отрицала, одна из его червоточин пришла прямиком из «клана напротив». Призрачная, зыбкая на ощупь — её не увидит глаз, не услышит ухо, не ощутят пальцы. Только сшитая из тонких материй душа способна услыхать рокот приближающейся бури — и, кажется, они оба это слышали. Только Тобирама к нему прислушивался, а Хаширама предпочитал оглохнуть.       — Возьми кого-нибудь с собой, — взгляд Хаширамы терял ясность. Он посмотрел на Мито, но словно бы не видел её. Она согласно кивнула, поклонилась на прощание Тобираме и со смешанными чувствами вышла, не торопясь убегать. За тонкими стенами разговор вскоре продолжился:       — Ты должен вмешаться, — гудел о долге Тобирама. Хаширама молчал. — Ты дождёшься до того, что станет поздно.       — Если я вмешаюсь, это лишь всё испортит, — слова, испечённые в тупике, перчёные загнанностью. — Ты знаешь. Это осиное гнездо. Надо дождаться Мадару.       — Мадара… — скептично хмыкнул Тобирама. — Я сомневаюсь, что это гнездо всё ещё ему подвластно.       — Я всё сказал. Займись Джиной.       Тревожный осколок засаднил в груди. Её обливало с утра полярными чувствами, будто горячие и холодные вёдра поочерёдно выливали на голову. Тошнота, рвота, задержка в три недели, радость, восторг, замешательство и вот — волнение. На горизонте блеснули молнии, показались серо-фиолетовые облака, задул ветер, поднимая пыль. Мито вспоминала пропащие глаза Хаширамы и всем сердцем хотела бы избавить его от этой ноши, но не знала как. Хотела бы, чтобы головные боли и бессонница отвязались, наконец, от него и шли стороной, чтобы страшные и тревожные мысли перестали вить в нём свои гнёзда. В своих снах она видела его улыбки — то память припасла с лучших времён. Сны, где много солнца и тишины, где из ветров только солоноватый бриз — памятный штрих из островов. Просыпаясь, она попадала в ту реальность, где всё было наоборот. Всё вопреки, а не согласно. Здесь кипела жизнь, в которой рокотал приближающийся шторм, и Мито тоже его чувствовала по учащённому сердцебиению, когда в пропащих глазах мужа появлялся крытый чем придётся страх. И ей тоже было страшно.

***

      Когда на пороге являлся Арата, Наоба знала, что, скорее всего, старейшина хочет о чём-то с ней переговорить. Он был как мошкара, спускающаяся вниз в преддверии ливня. Неизменный гонец Исиды.       — Как архив? — скрежетал в старушечьем горле вопрос в довесок к брошенному косому взгляду. Требовательности ему не занимать.       — Всё так же, — картинно сокрушался Арата, пожимал плечами, а затем с драматичным вздохом повторял: — всё так же…       Наоба помнила его ещё мальчишкой и замечала в тридцатилетнем мужчине остатки карандашного портрета засранца, что метил из рогатки в воробьёв, но попадал вечно в чьи-то окна. Маленький пострел вымахал и теперь уже учил стрелять из рогатки своих детей — знали бы они, что за сенсей им достался. Впрочем, его рогаточное мастерство детвору нисколько не волновало — дети его любили, Эри всегда ему широко улыбалась. Она любила его за манеру отвечать на гранитные бабушкины вопросы с ватной лёгкостью, но обожала за торчащие облаком курчавые волосы. Эри выглянула из-за бабушкиного подола и, блеснув молочными зубами, помахала:       — Здравствуйте, Арата-сан!       — Господи, мать честная, кто эта дама? — он мастерски лепил удивление на лице, а она с лёгкостью велась на эту игру:       — Это я! Эри!       — Эриноэ-чан? Ну, ничего себе, как ты выросла! Небось завтра уже замуж выходишь?       Наоба вытерла полотенцем морщинистые руки, которые после мытья посуды морщились ещё больше, и постаралась ограничиться тяжёлым вздохом. Эри всегда смущалась слова «замуж» и непременно после него вновь пряталась за бабушку, чтобы в засаде пролепетать что-то еле внятное в ответ.       — Пойдём, Эри, — Наоба повернулась и взяла внучку за руку. — Шинья там уже, наверно, загостился.       Когда они проходили входную дверь, Арата поклонился им, высказывая изгибом спины и почёт, и несказанное уважение. С тем же раболепием и обожанием блеснули его глаза, отчего Эри с детским восторгом и смущением хихикнула и спряталась одним глазом за бабушкин рукав. Наоба про себя призывала богов, боясь представить, что будет, когда маленькая внучка вырастет в девицу.       Вечерело, но большая семья старейшины ещё и не вспоминала о сне: в больших семьях всегда гул бодрит до последнего. Арата взлетел по ступеням к входной двери и увесисто постучал. Гостей на пороге встретила Казуэ, сразу же приветливо заохав, заахав и обняв свою старую подругу жилистыми руками. Следующая под её ласку угодила довольная Эри, которая больше всего на свете любила, когда её любили, досталось даже Арате — гостеприимство Казуэ мерилось великаньими пригоршнями.       — Смотрите, смотрите, Казуэ-сан! — Эри протянула вверх ручку и хвастливо потрясла ею: на запястье висела нить, полностью усеянная деревянными бусинами. Казуэ хлопнула ладошами перед грудью и восхищённо покачалась из стороны в сторону.       — Ну что за красота, глаз не оторвать! Бабушка купила?       — Сама сделала! — довольство растеклось на лице Эри самой счастливой улыбкой.       — Высмотрела у Кайоши Осё чётки, с ума сошла по ним, — Наоба хоть и пыталась сделать укоризну в голосе жирнее, но трепетное умиление плавило весь её металл. — Осё распустил свои, отдал ей бусины, она из них уже четвёртый браслет плетёт.       Внутри просторного дома плавал запах пропаренного риса и чего-то жареного: видимо, готовился ужин. Из кухни доносился разговор невесток, полы вибрировали от детской беготни. Голосистый выводок что-то не поделил в одной из комнат, хлипкие стены пропускали пересуды, к которым домочадцы уже так привыкли, что и не замечали. Помимо Исиды и Казуэ, здесь, как положено, жил наследник всего богатства Тэцу со своей семьёй, да ещё и вдова младшего в семье старейшины со своим сыном. Всего их было девять, если считать с Шиньей, который уже стал здесь своим: когда заболела Эри, Шинью решили тут же переселить подальше, чтобы не удвоить возможную трагедию. Наоба слезливо просила принять мальчика госпожу Казуэ. Та без раздумий согласилась.       — Шинья-кун! А ну-ка иди, посмотри, кто пришёл! — зов Казуэ заставил детвору притихнуть. Из коридора выглянула взъерошенная макушка, завидев знакомые лица, мальчишка резво выпрыгнул из-за угла и бросился в бабушкины объятия. Он уже успел соскучиться по ней и сестре, хоть и здесь особо не тосковал, проводя время в играх вместе с вдовьим сыном.       — Надеюсь, ты вёл себя хорошо? — Наоба пригладила его тёмно-русые волосы.       — О, не волнуйся. Чудесный мальчик, за месяц совсем родным стал, — ответила за него Казуэ. — На той неделе с Такаши гуляли в саду, сломали чёртов куст жасмина. Этот дохлый позор оранжереи сразу не прижился, да всё рука не поднималась его снести. Пострелы сделали всё за меня.       Наоба виновато улыбнулась, а Шинья, краснея, спрятался за ней, до сих пор не в силах поверить, что этот куст для Казуэ ничего не значил.       — А у нас радость-то какая! — запричитала Казуэ и вновь хлопнула ладонями. От улыбки у неё округлялись щёки ровно настолько, что глаза под их напором прикрывались. — Ай, так люблю тебя Наоба, только тебя и ждала. Думаю, только тебе первой скажу. Инари-чан по весне замуж выдаём! Думала, не доживу, а теперь думаю, не умру, пока не увижу правнуков!       — У тебя же двое правнуков от старших внучек, — с улыбкой напомнила Наоба.       — А-а, не-ет. Это другое, — поводила пальцем по воздуху Казуэ и расхохоталась.       — С твоим азартом к внукам и правнукам ты будешь жить вечно.       — Твои слова да богам в уши!       — Наоба-сан… — кашлянул в кулак Арата, обождав, пока самые уважаемые женщины клана выплещут всю радость в объятиях. Наоба взглянула на него вмиг переменившимся взглядом из разряда «ну чего тебе?», тот многозначительно кивнул на лестницу.       Наоба тяжело вздохнула, Казуэ не потребовалось и нескольких секунд, чтобы подхватить её вздох и направить всё в нужное течение:       — Дела не ждут, дела не ждут! — она взмахнула своими рябыми руками так забавно, что Эри хохотнула: старая бабуля Казуэ ей напоминала курицу-наседку. — Ты иди, а мы пока пойдём с Шиньей-кун и Эри-чан соберём все вещи. Да?       — Да! — по-цыплячьи радостно пискнула Эри и потянул брата за рукав.       Наоба благодарно улыбнулась, затем взглянула на Арату, мол, добился своего. Шиноби напоследок подмигнул Эри и та, восторженная и очарованная человеком-с-облаком-вместо-волос, широко улыбнулась.       На второй этаж звуки с первого просачивались неохотно в виде неразборчивого гула. Наоба в неосвещённом коридоре шла следом за Аратой, пока они не вошли просторный зал, где по обыкновению работал и принимал посетителей Исида. В комнате, освещённой окиандонами, вросли в стены тени, недвижно в голубых сумерках погрязли Тэцу и Рёгун, посреди комнаты, сгорбившись над письменным столиком и восковой свечой, сидел Исида.       Тэцу и Рёгун приветственно, не сговариваясь, склонились. Наоба наклонила голову в ответ. Ещё двое, которых она знала сварливой ребятнёй, теперь уже выросли, возмужали и здесь, в полутьме приобрели суровые черты.       Исида что-то безмолвно писал, оставалось вскрывать закрома запасённого терпения и ждать. Он спешно и размашисто выводил символы, затем поставил жирную точку и, наконец, разогнулся.       — У нас мало времени, — без вступлений предупредил старейшина. Наоба взглянула на Рёгуна, Тэцу. В них она искала подсказки, те, очевидно, ведали в последних новостях более её. — Дня четыре до его возвращения.       — Архив не открыт, — возразила Наоба и, обойдя полукругом старейшину, уселась на подготовленный для неё дзабутон напротив. Острый нос и подбородок Исиды резал свет на теневые лоскуты, глаза старейшины взыскательно устремились на неё. — Суд не может начаться, пока у нас нет доказательств его причастности к смерти Таджимы. Помимо твоих слов.       Челюсти Исиды сжались, скулы ещё больше очертились. В его прищуре Наоба почуяла неладное.       — Я боюсь, Наоба, настали времена, когда поздно что-то искать и следовать букве закона. У нас нет времени возиться с архивом только ради доказательства его вины, потому что я знаю наверняка, что это так. Мадара убил своего отца.       Губы старейшины сомкнулись, его глаза тщательно выискивали в ней ответ, но Наоба в изумлении и неожиданности застыла изваянием, точно никогда и не была живой. Её взгляд вбирал рассеянную в сумерках тревогу и вдруг отскочил прямиком в старейшину. Они бодались недолго, в конце концов, Наоба выдохнула:       — Хочешь снять с него главенство и вышвырнуть, как плешивого кота? — губы поддёрнуло ухмылистое сомнение.       — Нет. Вышвырнуть я его хотел только за архив и позорный для клана мир, а за отцеубийство положена смерть.       Наоба округлила глаза и притаилась, точно сказанное мог навеять несуществующий сквозняк, хотя она точно видела, как губы Исиды сложили то, что она услышала. Рассыпанные вибрациями слова старейшины врезались в перепонки, их смысл кружил голову, вызывал недоумение. Странно, ведь она это знала. С самого начала, когда слух о кончине Таджимы впервые прошёлся по клану. Поддерживая Исиду в его стремлении открыть архив и с помощью ниндзюцу узнать правду, она знала её цену. Кровь за кровь. Однако всё это не мешало теперь её сердцу ухнуть. Она что-то хотела сказать, но слова застряли в приоткрытом рте и тут же испарились.       — Думаешь, люди допустят произвола? Закон…       — Перестань, Наоба, — отмахнулся Исида и скривился, как от детского бестолкового лепета. — Люди ненавидят его, особенно после Саноса. Даже ропот после смерти Оми больше сойдёт за недоумение, чем за недовольство, по сравнению с этим, — упоминание человека, мучившегося в агонии, пока Мадара давил его горло ногой, рассеяло в пыль остатки света, посеяло в глазах Наобы полный презрения мрак. — Он сам это чувствует, поэтому сбежал в Дождь. Думаю, и там дров наломает, что будет нам только на руку.       — Я знаю, — слишком резко отрезала Наоба. — Я знаю, — более спокойно повторила она. — И что теперь? Отцеубийство… — она вновь усмехнулась, но отчаянно. — Это не шутки. И единственный, кто об этом знал — это ты. Я ни на что не намекаю, но слово одного никогда не весило в целый приговор. Даже слово старейшины.       Обронённое в пропасть сердце вдруг затрепыхалось. Темнота, свет фонарей, недвижимые и бессловесные силуэты в комнате — всё притягивало к себе приливами волнение. Странно было ощущать резкую перемену настроения: минутой назад она улыбалась, теперь, огорошенная, еле подбирала слова. Войдя в комнату, она ещё угадывала в мужчинах кругом былых мальчишек, но теперь они, точно волки, стояли над ней и ждали единственного приказа.       — Так нельзя, — её сухое горло издавало утробное урчание. Чувствовались гарь и подвох. Выступать против Исиды всегда и всем было опасно, но когда дело касалось справедливости, Наоба выпускала давно спрятанные когти. — Нужны хоть какие-то доказательства.       — Так найди их, — сказал он с такой лёгкостью, как будто взрастил внутри себя тихий недвижимый океан. — Открой архив.       Наоба раздражённо хохотнула:       — Будто это так просто…       — Ты же женщина, Наоба. А женщины по натуре своей до ужаса болтливы. В твоих годах положено иметь много полезных знакомств. Неужели среди них не найдётся какой-нибудь женщины, родом из далёких островов? Поговаривают, что они неплохо владеют фуиндзюцу. А ещё поговаривают, что последние несколько недель одна такая захаживает к тебе с завидным постоянством, — змеиное спокойствие глаз Исиды могло сравниться только со змеиной готовностью вонзать клыки в плоть и выпускать яд. Наоба немо смотрела на него, лицо вытягивалось, брови хмурились. Молчание обрекало её на что-то. — Хочешь, чтобы всё было по закону — открой архив.       Двинулся один силуэт — Тэцу. Он наклонился и подал ей свёрнутый пергамент. Старуха приняла его и неторопливо развернула слегка — бумага хранила перерисованную с архива печать.       И пусть внутри у неё всё натянулось донельзя, взгляд из-под нахмуренных бровей воззрился сначала на Тэцу, затем на Исиду. Пусть что-то внутри неё было в корне несогласно и молило дать по тормозам, Наоба знала, что нет пути назад. Что-то в темноте или в тусклом свете фонарей подсказало ей, что они со старейшиной теперь на разных уровнях пищевой цепи и выбора у неё не остаётся. Наблюдать, как бесстрашный хищник пожрёт всех, кого может, или сделать хоть что-то, чтобы умерить его аппетиты. Она всегда учила внуков быть честными и мечтала, чтобы справедливость для них не была только лишь словом.       Свернув пергамент, она спрятала его в руках. Боги видят, она хотела, как лучше...       Возвращаясь домой, Наоба не слышала звона переливчатого голоса Эри и подтрунивающего над ней Шиньи. Они шли сами по себе и дорогой выдумывали игры: то прятки, то догонялки — развлекать себя были научены. Чавканье талого снега и грязи так же оставались вне её досягаемости, Наоба упирала глаза вниз и ничего не видела.       — Кицунэ-сан! — оголтело воскликнула Эри и дёрнула бабулин плащ, чтобы та не пропустила эту долгожданную встречу.       Наоба встрепенулась, но первым делом шикнула и пригрозила пальцем: негоже кричать посреди улицы, тем более неподобающие для химе клички. Эри виновато съёжилась, но не смогла устоять на месте, когда увидела, что Мито тоже её заметила и даже, остановившись, помахала рукой. Девочка выскользнула из рук Наобы и, не вдаваясь в приличия, влетела прямо в мягкие объятия лисицы.       — Я так скучала, — призналась Мито ей и себе. Она присела на корточки, не думая ни о кимоно, ни о плаще, что наверняка перепачкаются в грязи — все мысли только о теплоте юрких объятий, сомкнувшихся у неё на шее.       — Я то-оже! — протянула Эри.       Не смотря на нарушение всех возможных правил приличий и боги, и Наоба всё ещё оставались милостивы к детскому счастью, а потому на удивлённые взгляды прохожих Наоба отвечала снисходительной улыбкой. «Да, это нормально, — без слов говорила она. — Да, вот в таких нынче реалиях мы живём». Её внимание случайно соскользнуло на вечно бдящую Току позади Мито, та была удивлена не меньше прочих.       — Здравствуйте, Мито-сан! — неподдельная радость оставила на лице Наобы дюжину морщин. — Шинья, познакомься. Здоровьем и жизнью Эри мы обязаны ей.       Мито через волю разжала объятия и встала с колен, струсив с них снег и влагу. На губах засияла приветливая улыбка, блестящие глаза осмотрели мальчишку, тот ловко склонился в поклоне — хоть на кого-то в их семье муштра Наобы работала безотказно.       — Шинья, значит. Такой взрослый, — Мито поклонилась в ответ, чем немало огорошила мальчугана. Тот скосил взгляд на бабушку. Взаимных знаков уважения от взрослых он ещё не встречал.       — Спасибо вам, — смущённо ляпнул он, пытаясь не рассматривать столь откровенно, как хотелось, ярко-алые волосы.       — Надеюсь, моя помощь вам никогда больше не понадобится, но если что, ты знаешь, где меня искать.       Мальчишка кивнул и улыбнулся Мито в ответ, неловко, но искренне.       — Вы были у Кайоши Осё? — Наоба завладела сверкающим, как драгоценные камни, взглядом Мито и внимательно всмотрелась в глаза.       — Да…       — Смотри, Кицунэ-сан, — Эри вновь хвасталась сплетённым браслетом — это была её негласная обязанность, которую она сама на себя с лёгкостью повесила.       — Не успокоится, пока всей деревне не покажет… — улыбнулась Наоба. — Шинья, поиграйте пока с Эри.       — Ну ба-а…       — Цыц! — заветное слово, значения которого Эри не понимала, но в довесок со строгим бабушкиным взглядом посыл улавливала.       — Водишь! — Шинья шлёпнул сестру по плечу и принялся убегать.       — Дурила, нечестно! — крикнула вдогонку Эри и умчалась за братом. Наоба только и успела, что гневливо вспыхнуть от ругательства, но не успела ничего сказать — только подумала, что дома вставит по самое не балуй. Если к тому времени, как всегда, не остынет. Пока что она только покаянно за невоспитанность отпрысков взглянула на Мито. Та очарованно улыбалась. Только вот глаза — воспалённые, блестящие, тревожные. Мито тут же увела взгляд к резвящимся детям, приметив проницательное внимание старухи.       — Домой? — поинтересовалась Наоба и после кивка сделала шаг в нужном направлении. — Может, зайдёте в гости?       — Я бы с радостью, но я и так задержалась… Думаю, ещё полчаса — и Хаширама пустит в ход поисковый отряд, — Мито в очевидном волнении заламывала пальцы рук.       — Всё хорошо? Кажется, вас что-то беспокоит. Может, я могу вам чем-нибудь помочь?       Мито с трудом посмотрела на Наобу и с ещё большим оторвала от сердца слова-обрывки:       — Вряд ли… хотя, если честно… — отрывисто говорила она, убирая взгляд в землю. Она поняла, что ужасно боится обмануть и быть обманутой. Если вдруг все её предположения окажутся ошибкой, она лишь разобьётся, а сочувствующие взгляды перемелют осколки в пыль. — Я не знаю, — вдруг резко выдохнула она, жалобно поднимая глаза на Наобу. Жалобность эта распухла в одночасье так, что стала выливаться наружу со слезами, поразившими Наобу, но в первую очередь саму Мито. Ветхие старушечьи руки обняли маленькие острые плечи и погладили их, словно родные.       — Эй! — возмущение прилетело со стороны. — И я хочу, и я! — Эри бросилась в объятия. Робкие всхлипы испугали её, заставили задрать голову и рассмотреть сочувствующую чужой печали бабушку. Слёзы взрослых её почему-то всегда пугали, поэтому Эри, проглотив язык, прижалась к Мито посильнее и начала её усердно гладить.       — Так ли всё страшно, дитя? — заворковала не своим голосом Наоба. На скрип несмазанных петель он теперь был совсем не похож.       — Не знаю… не понимаю, — затряслась Мито, силясь остановить то, чего сама от себя никак не ожидала. — Может, и радоваться надо, но я не понимаю.       — Не плачь, Кицунэ-сан! — умоляюще заголосила Эри, сжимая ткань плаща в кулачках.       — Так если радоваться, то чего реветь? — Наоба отпрянула и заглянула в мокрые глаза Мито. Та уронила взгляд к Эри и пыталась ей улыбаться, даже сквозь непрестанное шмыганье носом. Наоба с прищуром вгляделась в бледнолицую Мито. — Что, то хорошо, то плохо? Пять минут холодно, теперь жарко. Тошнит, потом звериный голод, потом снова тошнит. Обмороки, голова болит, поясница тянет. Сколько уже кровь не идёт? — Наоба улыбнулась, примечая, как каждое слово отзывается в Мито, череда попаданий остановила слёзы.       — Кровь? — вторила эхом Эри. — Кицунэ-сан болеет?       — Тшш! — шикнула Наоба, но без прежней строгости. Лишь для виду.       — Три недели… — севшим до шёпота голосом ответила Мито. — Двадцать четыре дня, если совсем уж точно…       Мито стеклянными глазами смотрела на Наобу, страх в них и не отступал. Резкий спазм в горле от всего сразу заставил выдохнуть и улыбнуться слабой неуверенной улыбкой:       — Имя-то выбрали? — спросила Наоба, такая же счастливая, как когда-то в незапамятные времена.       — Что? Нет… — Мито улыбнулась и покачала головой, оглушённая. Отвечала ли она про имя, вслух размышляла о своей беременности — голова пошла кругом, улыбка ломилась наружу, аж губы сводило, но это всё нервы.       — Пора бы! — радостно хохотнула Наоба. — Девять месяцев пролетит — не заметите.       Мито сдалась, захлебнувшись в слезах теперь уж чистого счастья.       Наоба вновь пригласила в гости, Эри с пылом подхватила идею, так что ни возможности, ни желания отказывать не находилось. Слово за слово началась долгая дружеская беседа. Наоба счастливо углублялась в памятные закоулки прошлого, делясь с Мито давно пережитыми впечатлениями. Рассказывала и про свадьбу, и про первого сына, и про второго. Про третьего промолчала — тот умер ещё в младенчестве, но пелена тоски, из которой время выжгло чёрное горе, мягко осела на её сухих губах едва заметной улыбкой.       Они проговорили время, когда в окнах начало темнеть. Мито встрепенулась и засуетилась, дома её уже который час ждали. Простившись, она на прощание обняла Наобу, поцеловала в мягкую щеку Эри, улыбнулась и поклонилась Шинье, после чего, окрылённая, побрела домой.       Наоба и Эри, провожавшие гостью из квартала, стояли неподвижно, пока её плащ не нырнул за угол дома. Наоба была поистине счастлива и, как все престарелые люди, пожившие достойную жизнь, умела искренне и целиком чувствовать и сопереживать чужой радости. Молодая Мито была так юна и трогательно очаровательна. Как бы Наоба ни старалась обманываться, а всё же в уме всплывал образ дочери, о которой она боялась в присутствии Мито даже помыслить. Риоко была её единственной дочерью и потому любовь к ней была особенной. Наоба так радовалась, как складно всё делалось в жизни Риоко, думала, но никогда не говорила вслух, как боги любили её, наделяя красотой и мягкостью сердца. Из завидной невесты она сделалась уважаемой женой Изуны. И какое счастье — брак не столько по договорённости, сколько по искренней и обоюдной любви. Риоко и Изуна были для Наобы единственной радостью и утешением после череды смертей: мужа, сыновей, внуков. Война топила волнами жизнь, но в доме горел очаг, теплился огонь, собирая вокруг себя сначала двоих. Потом их стало трое: Наоба, как вчера, помнила день, когда испуганная, в точности как Мито, дочь прибежала к ней, пугая своими слезами до невозможности. Страхи стали настоящим счастьем. Спустя восемь месяцев в семье прибыло. Родился первенец — Шинья. Изуна думал, что долгие месяцы ожидания он успел свыкнуться с мыслью об отцовстве, но, впервые встретившись с ним, вся уверенность разбилась, руки затряслись. Затем родилась почившая в прошлом году Нацуми. Наоба молилась ночами напролёт, чтобы это никогда не кончалось. Чтобы Изуна всегда возвращался со сражений, чтобы любовь между ними никогда не гасла, чтобы не болели дети. Она плакала лишь от мысли, что всё это может враз рухнуть, оставив за собой руины горя. Так было со всеми, кто когда-либо испытывал неземное счастье. Все счастливые в обязательном порядке познают цену своей радости. Наоба чувствовала приближение часа расплаты, внутри всё трепетало, не давало закрыть глаз в густой ночи. Всё трезвонило и трезвонило, что беда близка, у порога. Что скоро слезами зальётся собравший вокруг себя сердца очаг. И всё внутри сжималось до боли.       Риоко сказала, что снова беременна. Наоба заставила себя улыбнуться, думая про себя, не здесь ли всё переменится. Риоко почувствовала то же, но самую малость. Затянувшаяся война высасывала из неё все соки. Дети росли, на подходе уже была Эри. Хотелось спокойной семейной жизни, где самой большой проблемой было бы выбрать, что приготовить на ужин. Хотелось вырастить детей, завести кошку, разбить маленький сад, где можно проводить тёплые вечера вдвоём. Избавиться от липкого назойливого страха, когда Изуна уходил из дому, а она, вцепившись руками за дверной косяк, врастала в пол, боясь, что если сорвётся к нему, то никуда не пустит. Она так устала всякий раз гадать: вернётся ли? Каждый раз возвращался, но всегда ли судьба будет столь благосклонна? Всякий раз, возвращаясь с боя, они приносили трупы тех, кого смогли забрать. Каждый раз селение сотрясали крики и надрывные плачи, рвавшие души остальным.       Изуна умер, и часть Риоко легла в могилу рядом с ним. На последних сроках она изнемогала от тяжести в груди, роды были страшно мучительными. Наоба была рядом, видела, как бледное и липкое от пота лицо скривилось от боли и страха от приближающейся смерти. Наоба сквозь слёзы уверяла, что всё будет хорошо. Она гладила белый лоб, к которому приклеились волосы и сжимала холодную руку. Последняя потуга разрешилась рождением. Закричал младенец. Исковерканное болью лицо Риоко разгладилось. Она тяжело дышала, лихорадочно искала что-то глазами, но не в силах была пошевелиться. Лишь сухие губы шептали: «Дай… дай…». Смахивая слёзы, Наоба отпустила вялую руку и метнулась к женщинам, что приняли и пеленали ребёнка. «Девочка!» — с улыбкой закричали они. Наоба сердито и раздражённо поторапливала. Взяв трясущимися руками внучку, Наоба на коленях подползла к дочери, показывая ей маленькую кричащую девочку. Матовые глаза Риоко с трудом остановились на ней. Она смотрела, хотела прикоснуться, но руки не слушались. Сил не хватило даже на улыбку. Лишь глаза посмотрели с великой любовью и великим страданием, что ставили точку в её недолгой жизни. По виску скатилась капля — то ли слеза, то ли пот — после чего вслед за руками и губами застыли глаза и сердце. Вместе с тихим выдохом из тела вышла её душа.       Старое сердце щемили пыльные воспоминания. Время старалось выжечь из них чёрное горе, оставив хотя бы пепелище тоски, но содрогающая душу сила осталась в нём, как ни старайся. Круг жизни замкнулся. Когда-то к ней в слезах прибегала Риоко, теперь же судьба свела её с Мито. Живая часть седой души Наобы любила их похожей любовью, хотя разум хулил и поносил эту привязанность, боясь боли. Но сколько осталось ей жить на этом свете? И сколько любви ещё было не растрачено? С лихвой её достанется и Эри, и Шинья, и Мито. «Только бы всё было хорошо, — думала она. — Только бы всё хорошо».       — Баа-сан, — Эри дёрнула за широкий рукав. — Баа-сан, холодно!       Наоба посмотрела на Эри: вся в отца. Нос только курносый, а всё остальное — прямиком из семейства Таджимы. Размягчённая всеми событиями и мыслями, Наоба ласково улыбнулась и щёлкнула внучку по носу, заставляя её широко улыбнуться.