Основатель

      В скошеном золоте лучей танцевала пыль, в застоялой тишине дома Наобу увлекали сомнения. Чистка дома не избавляла от мыслей, лишь расчищала для них плац. Она тёрла ольховый комод, протирая его так усердно, словно хотела протереть дыру. Её жернова никак не могли перемолотить слов Исиды, что не осторожно расковыряли твёрдый панцирь её сердца, дойдя до ранимой мякоти. Она прислушивалась к тишине дома: Шинья ушёл играть с внуками старейшины, а Эри нашла себе занятие. Наоба подняла руку и взглянула на запястье, где висел сплетённый внучкой браслет из чёточных бусин — утренний подарок. Опустила руку, браслет спал, — чуть великоват — пальцы с нервозностью стали перебирать его деревянные кости. Глаза прикрылись. Нужно собраться. Нужно взять надо всем верх. Нужно…       — Ба-сан, — позвала Эри с прохода. — Ба-сан, а когда вернётся дядя?       Дутая детская щека расплющилась о косяк. И вот Наоба споткнулась о ещё одну беду. И чтобы не разбиться в этот раз, ей пришлось отыскать силы надеть маску строгости:       — Вот когда перестанешь ругаться, как сапожник, тогда и вернётся, — сразу же вспомнился вчерашний «дурила» на всю улицу. Вспыльчивость Наобы длится секунды, чего не скажешь о её памяти.       — Ну баа… — уныло потянула Эри и заковыляла к бабушке, что принялась заново тереть бедный комод. Она обняла её и приластилась, Наоба почувствовала, как строгая маска теряет свои позиции.       Привязанность Эри к Мадаре всегда наступала на раны Наобы. Ну почему же из множества людей Эри выбрала для себя бессердечного демона, которого именовала дядей, но любила, как отца? Грядущий суд и приговор — всё утолит жажду справедливости, но уничтожит маленькую девочку. Наоба перестала тереть комод, который уже молил её мокрой столешницей о пощаде, и взглянула на защёлкнувшиеся замком вокруг неё маленькие ручки. Пальцы Эри ловко держали ещё одну нить с бусинами.       — Не могу доделать браслет, — прогудела Эри, уткнувшись в ткань кимоно. — Вдруг не налезет?       — Для Мадары? — в груди Наобы оседала тяжесть.       — Угу…       И сколько бедствий должно потрясти их семью… Наоба отбросила тряпку и взглянула на одно своё запястье, второе. Затем решила сложить их вместе и присмотрелась:       — Примерно два моих, — подытожила она.       — А?       — Примерно два моих запястья.       Наоба спустила внучке сложенные руки и та накинула на них нить, которую принесла, примерилась зорким глазом, но так и не завязала:       — Кайоши осё ещё хотел что-то отдать… — объяснилась Эри.       В скошенных лучах закатного солнца даже мысли были скошены. Настроение было скошено. Всё покосилось, как в междуштормье: один отбушевал, близился другой и в этой тихой паузе плавно танцевала пыль.       — Зайдём к нему вечером, если успеем, — пообещала Наоба. В смутные дни только боги да престарелый осё давали ей хоть толику ясности.       — Правда?       — Правда. А теперь иди, собирайся. Мито-сан нас уже заждалась.       От одного имени свешанный нос Эри игриво взвился вверх. Она в бессловесной радости бросилась одеваться.       Мито встретила их с радушием дальней родственницы, которая уже долгое время ждёт гостей. Улыбка Наобы вышла ломаной — скрипела совесть и душа от столкновения чистой доброты Мито и необходимости втянуть её в масляный механизм костедробильной машины. И всё это в резонансе со звонким детским взвизгом.       На захлёбывающиеся счастьем звуки в коридор вышел Хаширама. На Эри точно вылили ведро ледяной воды: она застыла, с интересом разглядывая рослого мужчину, который улыбнулся ей, а затем резко поклонилась, предваряя шипения бабушки.       Эри видела Хашираму несколько раз в раннем детстве: чёрные пуговицы глазели на него с любопытством, но большая в сравнении с телом голова ничего не запомнила. Следующая встреча их состоялась уже при болезни, но и там всё стёрла лихорадка и муть в глазах — через запотевшее стекло больше видно. Можно сказать, она никогда его и не видела толком, лишь слышала рассказы о дяде Хокаге-сама. Бабушка по дороге огорошила её новостью, что Хокаге-сама — это не имя, а должность, и на самом деле его зовут Хаширама. Ребёнка очень просто изумить. Наоба провела краткий инструктаж о приличиях, так что девочка уже с порога знала, кто такой дядя с длинными волосами и что нужно делать. «Почему он живёт с лисицей? Он тоже лис?» Последовал рассказ о свадьбе, отгремевшей два года назад. «А дядя и Джина-сан тоже женились?» Это был чистейший шах и мат. Наоба не знала, что ответить. С каждым годом тупиковых вопросов у Эри становилось всё больше.       Приветствие, пару дежурных фраз о здоровье и делах — Хаширама не планировал оставаться с гостями, его ждала грозовая туча отчётов ещё за прошлый месяц: сегодняшние он будет разбирать не раньше апреля. Смущённая Эри отвесила ему свой поклон и тут же ретировалась за бабушку — надёжный тыл, за которым такая безопасность, что ни одной каменной стене не снилось.       — Хокаге-сама, — позвала Наоба, пока он ещё не успел уйти. Почти скрывшийся восвояси Хаширама резко остановился и сделал шаг назад, выглядывая в коридор. — Простите, от Мадары-сама есть новости? — и Эри, заслышав заветное имя, выглянула, устремив пытливый взор к Хашираме.       — Только то, что пришло вчера. К концу февраля. Он сам ещё не знает. Может, раньше, может, позже.       — Спасибо большое.       Они друг другу улыбнулись и разошлись.       Пока заварка отдавала горячей воде цвет и вкус, Мито и Наоба ни о чём особенном не разговаривали. Разве что о погоде, но кто о ней сегодня не говорил? Солнце уже не просто светило, а грело. Неделя такой ясности — и снега окончательно сойдут, хотя, казалось, не будет этой зиме ни конца, ни краю. Эри не слушала ни о солнце, ни о зиме, ни о приближающейся весне: затаилась как никогда и то и дело выглядывала в коридор, будто кого-то там хотела увидеть. Мито взглянула на маленькую разведчицу, потом хитро на Наобу — они подумали об одном и том же.       — Поможешь мне, Эри-чан? — позвала Мито. На её щеках углубились ямочки.       Чёрные глаза охотно заблестели, густые длинные ресницы пару раз хлопнули, выражая готовность.       — Не узнаешь, будет ли Хаширама чай?       Эри задумалась, — привычная борьба желания и застенчивости — затем усердно кивнула и живо побежала, как будто от ответственного задания зависела не одна жизнь.       — Бегать неприлично! — не вытерпела Наоба глухих стуков стоп о пол. В ответ всё смолкло. Эри подкрадывалась на цыпочках.       Они с Мито замерли, прислушиваясь. Эри уже точно успела добраться до сёдзи, но пока не открыла их — стеснялась. Шорох открытия рей, приглушённые голоса: сначала Эри, затем ещё неразборчивое гудение Хаширамы.       — Вы не говорили о…       — Нет, — на опережение ответила Мито насчёт Хаширамы и беременности. — Он пока ещё не знает.       Наоба так и думала. В глазах Хаширамы хоть и заиграл добрый задор при виде Эри, но всё это никак не сравнится с тем, как сияют лица мужчин, когда они узнают о первой беременности жены, к тому же долгожданной. Всё впереди — мысль, заставившая Наобу тепло улыбнуться.       Эри, радостная и окрылённая, вернулась и отрапортовала, что от чая Хокаге отказывается. Не успела она ещё досказать последние звуки, как вновь рванула обратно.       Сложно сдержать улыбку, да и сдерживаться не хотелось. Если есть возможность — нужно радоваться, скорбные времена не ждут приглашений. Конец февраля, о котором заикнулся Хаширама, дал Наобе отдохновение. Ещё есть время, чтобы умиляться детьми и думать о хорошем. Сделать спокойный вдох и степенно выдохнуть. Почувствовать прелесть жизни в аромате чая, приглушённом свете кухни, разговоре по душам и через несколько лет вспоминать этот вечер, лёжа в постели и ожидая венчающую светлым отблеском прожитые годы смерть. Внутри разлилось спокойствие, о котором Наоба уже долгое время не вспоминала. Дней впереди мерещилось ещё вдоволь, чтобы всё испортить своей просьбой, а теперь она была спокойна.       — Да уж, жизнь кипит, — согласилась Наоба на новость Мито о помолвке младшей сестры. — У вас, у нас. Знаете, раньше боялась старости, а состарившись, перестала. Есть в преклонных годах своя прелесть. На кого ни посмотри — всех с пелёнок знаешь. Ровесников помнишь по малолетству, молодых и утруждаться не надо, чтобы вспомнить, не говоря уж о совсем малых. Так это чудесно, когда все вокруг — семья. Наконец-то замуж выдают внучку нашего старейшины. Радуюсь, как за свою, хотя… — тень легла на морщины, придавая им задумчивый вид. Мито с умилением и сопереживанием внимательно слушала. — Тут уж не поймёшь, могло ли у неё быть лучше или хуже…       — Почему?       — Ей уже почти двадцать пять. Засиделась в невестах. Да и выдают её за вдовца — без году сорокалетнего, у него уже есть дочь примерно её лет.       — Почему же за вдовца?       О смерти Наобе говорить не хотелось — всё равно что пятнать их светлый разговор. Инари, внучку старейшины, так долго не могли выдать, потому что мужчины её лет умерли во время войны.       — Видимо, так захотели боги. Может, оно и к лучшему. Я знаю его. Он человек добрый. Любить её будет, содержать. Всё у них сложится и, может быть, ещё лучше, чем с Мадарой.       Наоба проговорила, о чём хотела промолчать, но мысль эта так зудела, что вырвалась наружу помимо её воли. Глаза Мито округлились:       — Они были помолвлены?       — Дела давно минувших дней, — с улыбкой сказала Наоба.       — И… — Мито подумала о чём-то таком, что заставило её отвести взгляд. — Они любили друг друга?       — Нет, конечно! — хохотнула Наоба. — Это был чистый расчёт от начала и до конца. Бедная девушка, как мне было её жаль. Оказаться между молотом и наковальней…       — Но, — лицо Мито выразило недоумение. Она продолжила говорить тихо, чтобы не услышали даже стены, а в особенности — муж. — Хаширама мне говорил, что он был, по крайней мере, влюблён в свою невесту.       Думать долго Наобе не пришлось. Она хитро ухмыльнулась:       — Это была другая.       Хитрость оказалась заразна. Они переглянулись и вдруг обе почувствовали, как дух сплетен захватил их и завязал в единый узел.       — Сколько их было? — решила уточнить Мито, чтобы в будущем не спутать. Она точно не знала, где можно было блеснуть этими знаниями, но порядок в голове хотела иметь отменный.       — Та, которая сейчас выходит замуж, — это вторая. Инари. С ней и помолвка, и разрыв были аккурат перед мирным договором. А первая была ещё при отце Мадары. Чинэтсу-чан. Шустрая, резвая и больно красивая. Вкусы на женщин одни — что у отца, что у сына.       — Неужели её любил?       Наоба многозначительно закрыла веки.       — Ну, — добавила она, — любовь, влюблённость — поди, разбери. Но интерес был.       — И что же с ней стало?       — Честно говоря… — тяжёлый вдох предварял тяжёлый разговор. — Никто не знает. Последний раз её видели в лесу — помогала травнице. Они никогда не уходили одни, всегда с шиноби. Никто не видел зверей или… — Наоба чуть не выпалила «Сенджу», — кого бы то ещё, но, тем не менее, она пропала. Искали, прочесали весь лес, заглянули во все овраги, исследовали берега. Её тело искали ещё несколько недель, но так ничего и не нашли.       — Какой ужас… Бедные родители…       — Да уж… — глаза Наобы остекленели. — Мать её, очень хорошая женщина, выплакала все глаза и быстро выгорела. Отца похоронили недавно, так что больше никто не оплакивает пустую могилу на кладбище…       Они проговорили допоздна, не замечая, как идёт время. Во двор сошла ночь и заглянула в их окна темнотой. «Пора домой», — звала тьма Наобу по ту сторону стекла, приходилось ей повиноваться.       Проходя мимо дверей, в которые ускользнула Эри, женщины замедлились, вглядевшись в щель не до конца закрытых сёдзи. В комнате на письменном столе дрожали свечи, роняя скудный, но необходимый свет. Эри сидела за столом, а рядом с ней сгорбившийся Хаширама. Оба что-то выводили чернильными кистями на бумаге. На носах обоих сидели чёрные кляксы.       — У меня получается? — с видом полной покорности непревзойдённому гению спросил Хаширама.       Эри заглянула в его работу и протянула маленьким пальчиком на какую-то деталь:       — Почему твоё солнышко грустное? — она задрала голову и посмотрела прямо на него. — Солнышки не бывают грустные. Они всегда смеются, — и она тоже во всю мочь улыбнулась, чтобы наглядно показать.       Хаширама сложил свои ладони у груди и поклонился:       — Вы правы, Эри-сенсей.       Эри довольно расхохоталась.       Раздвинутые сёдзи и показавшиеся в проёме Наоба и Мито привлекли внимание творцов на себя, но не сбили радостного настроения. Эри подскочила на ноги и побежала, неся в вытянутых руках прямоугольник:       — Смотрите, смотрите! — она не знала, кому показать в первую очередь. — Баа-сан — это ты. А это — Кицунэ-сан. Здесь ещё я, Шинья-кун, одзи-сан, а это Хокаге-сама. Мы подружились и теперь он тоже здесь!       Как и полагается всем лисицам, у Мито на рисунке были хвосты. Чёрные, правда, другой краски не было, но весьма узнаваемые.       Эри прощалась уже усталая, но очень довольная. Она обнимала Мито, та целовала её в макушку, говорила, что ждёт её завтра, чем вселяла неукротимое желание быстрее прийти домой, разложить холодную постель, скорее заснуть, чтобы быстрее проснуться и тут же примчаться обратно.       Хашираме она просто широко улыбалась, но от всей её души. Он был ещё непривычен для неё, хоть и за пару часов им удалось сделаться из знакомых друзьями. Эри немного смущалась, но бойко кланялась, желая добрых снов.       Проводив гостей, Хаширама и Мито вернулись в комнату, где рождались шедевры искусства, и, глядя друг на друга с улыбкой, ещё ощущали ту невесомую лучистую энергию, оставленную девочкой.       Мито опустилась на пол перед столиком и осторожно взяла художества мужа:       — Грустные солнышки, — улыбнувшись, сказала она. — У тебя депрессия?       Хаширама хохотнул и сел рядом:       — Краска потекла, — увидев, как Мито язвительно вскинула бровями, он деланно возмутился: — Ты не представляешь, как это сложно!       — Погоди-ка… — Мито с прищуром отогнула край бумаги, обнаружив на другой стороне какие-то письмена. — Это же свитки. Боже! Тобирама завтра свернёт тебе голову.       — Наверно, грустное солнышко хотело мне сказать об этом же. Предзнаменование расплаты. Будешь любить меня со свёрнутой шеей?       Хаширама склонил голову в сторону для наглядности. Тишина, затем глухой смешок. Она взлохматила его волосы и вновь стала рассматривать рисунок. Фигуры всего три: одна длинноволосая, одна с двумя пучками и одна с полосами на лице. Хаширама осторожно, не налегая, положил подбородок на плечо жены, вместе с ней рассматривая свои художества:       — Похожи? — спросил он.       — Как две капли, — улыбнулась Мито.       — Мне тоже так кажется.       Растёкшиеся каракули благодарно им улыбались. С губ Мито вдруг слетела улыбка. Она посмотрела на рисунок уже другим взглядом и почувствовала, что в Хашираме что-то поменялась. Она не видела его лица, но ясно почувствовала это, как тепло на своём плече.       — Она милая, правда? — спросила стихающим голосом Мито. Жаркая рука Хаширамы накрыла её ладонь, которой она упиралась в пол.       — Чудо, — больше тоскливо, чем радостно ответил Хаширама. Как бы он не храбрился перед ней раньше, когда убеждал, что дети вовсе необязательны, но после вечера комната и Мито слышали уязвлённость. Он хотел быть отцом. Хотел быть лучшим отцом, чем был его. И теперь тишина между ними сказала об этом больше, чем все слова до.       Хаширама медленно провёл губами от её плеча к шее.       — Погоди минуточку, — встрепенулась Мито и потянулась за кистью. — На это солнце без слёз не взглянешь, — Хаширама не в силах сдержать смех, горячо выдохнул прямо у уха. — Ещё пару штрихов… Всё! Смотри…       Он сразу же бросил взгляд в угол рисунка, думая, что обнаружит там в конец размазанное солнце, но опешил, когда всё осталось на своих местах. Хаширама стал искать подвох и быстро нашёл его. Между его фигурой и Мито была добавлена ещё одна: маленького роста с протянутыми к ним руками-палочками. В глазах Хаширамы мелькнула потерянность.       — Эри? — тихо спросил он и посмотрел на Мито. Она закусила нижнюю губу, пытаясь сдавить улыбку, и покачала головой. Улыбка, как ужаленная, всё больше и больше выбухала наружу.       Хаширама, как и она, боялся ошибиться и принять несуществующее счастье. Он снова посмотрел на рисунок:       — Это… — от напряжения у него шла кругом голова, — ребёнок… — то ли сказал, то ли спросил он.       — Да.       — И этот ребёнок наш?       — Да.       — И этот ребёнок…       — Родится через месяцев восемь.       Стояла тишина. В комнате. А внутри взревела буря.       — Ты шутишь? — спросил он и тоже улыбнулся. Такая глупая улыбка, точно вытянут счастливый билет на лотерее. Хаширама смотрел в блестящие глаза жены и не мог усидеть на месте. — Не шутишь?       Она вновь покачала головой — спазм в горле мешал говорить.       Тем вечером было четыре тёмные стены. Три свечи на столе, обрисованные свитки. Двое людей. Хотя нет, уже трое. Одна большая любовь и долгие объятия, смоченные солёными слезами радости. Они запомнят его навсегда. И теплоты того часа хватит им, чтобы пережить один шторм за другим. Будут греметь войны, умирать близкие. Будут ломиться в двери потери и болезнь, но ничего из них не выстоит против февральских сумерек, пропитанных теплотой и солью.

***

      В ожидании исхода всё изнутри натягивалось туго и болезненно — самая настоящая тетива. Чей-то палец с каждым днём отводил её всё дальше и дальше, нить жалобно трещала, волокна рвались. А ещё что-то рвалось внутри Наобы. Она привыкла делать всё правильно, но шесть прожитых десятков за спиной вставали свидетелями истины: «правильно» — далеко не всегда правильно и уж точно никогда легко. Тяжесть не раз карабкалась на её грудь, когда она поступала так, как учил отец. А ещё она взбиралась туда же, когда «правильно» незаметно сворачивало в «катастрофу». И как все пропущенные через строгую совесть поступки угождали в этот проклятый кювет? Даже боги пожимали плечами на этот вопрос. Тем более она.       Ещё один ясный февральский день — деревья лаково блестели от влаги растаявшего снега, купались в солнце воробьи и галдели, как сумасшедшие. В получасе ходьбы от Конохи было тихо, хоть и людно. Огромная толпа людей: старики, взрослые, дети, мужчины и женщины — все, как один, молчат, все накрыты земляным одеялом, у каждого изголовья столп с молитвами и именами.       — Шинья растёт, и Эри уже поправилась, — могила Риоко обыкновенно хранила тишину, но солнечный свет придавал ей упокоенной безмятежности. Точёная годами боль в глазах спускалась к насыпи кубарем. Наоба наклонилась вслед за ней и оставила на влажной земле цветы — сорванные у дома подснежники. — Ты всегда была такой спокойной в детстве, все завидовали мне. Но твой выводок совсем не в тебя…       В глазах тоже таяли сугробы, они тоже блестели от собирающейся влаги. Наоба проходила могилы своих сыновей, мужа — слёзы падали в грубую землю к их костям, слова с лёгкостью взмывали к небесам. Она шла к своим родителям — их могилы всегда последние. Они будоражили те давно ушедшие воспоминания о детстве и юности, когда всё было так просто и легко. Они были опорой, на которой всё держалось, а ей лишь надо было помочь вымыть полы и убраться — блаженство. Теперь она стала чьей-то опорой, и тяжесть вперемешку с усталостью гнули её и норовили сломать с треском.       — Пока ещё рано, — сказала она легко и непринуждённо взглянула на свободное место. Однажды там выроют яму и она будет просторна и велика. В неё положат колыбель — деревянные стены, дно и крышка. И там она, Наоба, уснёт, как в младенчестве. Самым глубоким и сладким сном. А рядом будет семья. — Я скучаю, но не могу оставить их, — морщинистая рука с нежностью приглаживала деревянный столб с высеченным именем.       И мама всё понимала и, чудилось в отражённом свете, даже кивала, улыбаясь.       Оставалась ещё пара цветов — маленькие гостинцы просились к кому-то ещё. Пробираясь меж знакомых, Наоба прислушивалась к чириканью и прикрывала от слепящего солнца глаза козырьком из сложенных пальцев.       — А вот и ты, — позабытый столб с нужным именем нашёлся. Наоба посмотрела на него, под грудью что-то кольнуло, как будто совесть поддела игольным остриём. — Не смотри на меня так, Рен, ты не представляешь, какого это.       Могила Рен молчала, но не так, как прочие. Солнце скрылось за рваным облаком, Наоба подняла усталые глаза ввысь. Знак с небес.       — Злишься на меня? — Наоба сжала цветы в кулаках и отвела взгляд на маленькую могилу рядом. Выцарапано крупно и красиво: «Фудо Учиха, третий сын Таджимы и Рен». Выцарапано ниже, вкривь и вкось, зато от души: «Покойся с миром, братец» и «Смелые птахи не боятся улетать в небеса» — семейное творчество. А если обойти и посмотреть сзади, то можно найти кое-что ещё: «Охраняй маму, маленький говнюк», «Будем скучать» и «Кто теперь будет драить полы?». Они царапали ему послания всякий раз, когда приходили на могилу, но материнский столб оставался неприкосновенным, священным. Наоба тяжело выдохнула и вернула взгляд к надписи «Рен Учиха».       — Ты ушла слишком рано. Наплодить такую бурю и оставить её… Никто с ней так и не смог совладать. — Наоба осторожно присела, приблизившись к земляному горбу. — Тебя забрала болезнь. Троих твоих детей — война. А Изуна и Таджима?       Подул мягкий восточный ветер — не такой холодный для февраля. Рваное облако пропустило луч света, затем вновь его проглотило.       — Он проклят, Рен, не делай вид, что не знала. Он проклят был ещё в утробе и не должен был родиться живым.       Наоба смолкла и вслушалась в свои же слова: точно мантра, чтобы убедить себя же. Заточенная, секущая сомнение и жалость. На столб вспорхнул воробей и что-то наперебой зачирикал.       Вернулось солнце и дыхание ветра — нет, Рен не злилась. В земле над ней и в разливающемся покое была тоска и сожаление, но не злость. Она лежала, окружённая мужем и сыновьями и чёрное одеяло почвы пропиталось талым снегом и болью. Наоба вспомнила о подснежниках в руках и возложила их, нежно и заботливо.

***

      Вечером Эри и Хаширама отложили кисти и схватились за расчёски. Точнее, схватилась Эри, а Хашираме оставалось смиренно переносить красоту на своей голове. В этот раз она была особенно по-детски честной, говорливой и не скупилась на громкую радость, очаровывая и без того очарованного Хашираму. «Дочь», — вдруг пришло на ум ему ещё одно слово, от которого бросало в дрожь.       У Эри, как и у большинства детей, если дело доходило до доверия, то компромиссов не было: она доверяла либо всё, либо ничего. Пока из длинных каштановых волос плелись слабые, но старательные косы, Хаширама узнал обо всех сокровенных житейских тайнах дома Учиха Наобы. Что бабуля заставляет чистить зубы, что сама преподаёт внукам историю, этикет и кое-что из естественных наук и языка, а также, что брат Эри, Шинья, «махается деревяшками» (значило: тренируется) с внуком старейшины и вообще чуть ли не целыми днями живёт там. Хаширама сдерживал улыбку и не хотел её останавливать. Эри неосторожно дёрнула его волос, он сморщился, но не пискнул.       — Ещё баа-сан кто-то обидел, но она не признаётся, — снова пожаловалась девочка и обидчиво поджала губки.       — Почему ты так думаешь?       — Она плакала! — недоумённо ответила Эри. — Такая взрослая и плакала. Я думала, такого не бывает.       — Её кто-то обидел?       Эри выразительно пожала плечами:       — Не знаю, — с озабоченным бедой вздохом сказала она. — Она и сама кого хочешь обидит.       Хаширама молчал. Ему казалось, что достаточно долго, но так ощущалось от сильного колебания. Он всё же решился:       — Может, она куда-нибудь ходила, где ей стало грустно? — вопрос был наводящим, но Эри того не почувствовала и принялась старательно вспоминать.       — Ну-у-у… Мы только у вас бываем. А ещё ходили к бабуле Казуэ. Но Казуэ хорошая, она не могла обидеть бабушку.       — А кто это такая? — виновато от незнания всех местных бабушек поинтересовался Хаширама.       — Она — жена старейшины. Наверно, тоже старейшина. По крайней мере, они одинаково старые, — Эри хихикнула.       Хаширама был неприятно удивлён, что история о слезах Наобы утыкается в старейшину. По долгу службы и пренебрежения Мадарой всех обязанностей разом, с Исидой Хашираме приходилось виделось слишком часто. По крайней мере, чаще, чем хотелось бы. Бывают просто умные люди, но этот был мудрым и к тому же что-то в нём угнетало и настораживало. Как будто глубина его познаний отдавала темнотой, в которой нечто таилось. Исида был тем человеком, с которым гораздо приятней дружить, чем враждовать. Хаширама подозревал, а Тобирама наверняка знал, что клыки у старейшины источают яд.       — Бабушка говорила только с Казуэ? — Хаширама поторопился задать вопрос, чтобы Эри не успела с присущей ей лёгкостью перескочить на другую тему.       — Нет, она говорила ещё со старейшиной.       — А он мог обидеть бабушку?       — Не знаю, — вздохнула Эри, — но он страшный.       — Он тебя пугает? Почему?       — Я не знаю, — с грустью в голосе ответила она. Грусть была так искренна, что отозвалась в Хашираме таким же искренним состраданием. — Он смотрит страшно. А ещё он никогда не улыбается. Совсем-совсем никогда.       Уж вновь сгустились сумерки. За окном и в Хашираме. Снова ноющее чувство, в котором столько было намешано, что уж не разобрать состава, но впереди всего чувствовался страх. Слова Тобирамы и Эри так легко накладывались друг на друга, так легко в них было найти закономерность и связь, что вели туда, куда Хаширама не хотел идти, покинув нагретое и безоблачное место. И хоть ему совестно было вплетать во всё это Эри, но её честность расставляла по местам то, что надо было расставить.       Наоба звала Эри. Как и вчера состоялся показ, но сегодня уже не искусств, а мод: дамы оценили великосветский лоск на голове Хаширамы, Эри довольно смеялась, затем тёплыми объятиями прощалась с Мито, затем подбежала к Хашираме и крепко обняла его. Объятия были так неожиданны, что Хаширама, заглядевшись, вздрогнул и умилённо пригладил ей макушку, не в силах сдержать счастливой растроганной улыбки от её доверия и искренней детской любви. Он терялся от её тёплых порывов и ещё больше от того, что дочь Изуны завоёвывала чужие сердца, не проиграв ни одного сражения.

***

      Последнюю ночь она не могла сомкнуть глаз. Ночь в тревоге, следующий день — в тумане. Эри напомнила о том, что они так и не сходили к Кайоши, и в этом напоминании Наоба услышала совет. Последняя пристань в бушующем океане находилась под пагодами храма, и вечером они отправились туда.       Дом Кайоши был полон пыли, чепухи и далёк от священнической аскезы. Он всё время смеялся, что его наставники, увидев такое, выгнали бы его на базар и лишили сана, но куда девать всё добро, что несли благодарные люди? Тарелки, вазы, резные фигурки зверей, среди которых Эри особенно нравилась лошадь и лающий пёс, подвески и всевозможные подставки для благовоний… Всего не перечислить. Поэтому Эри обожала ходить к нему в гости, а Наоба старалась её всеми силами от этого отговаривать. Глаза малышки рябили от обилия безделушек, ручки чесались все перетрогать, что-то по неосторожности разбить, а что-то, вроде чёток, выпросить, округлив жалобно глазёнки. В этот раз Шинья, как всегда, остался у старейшины, так что Эри пришлось взять с собой.       — Вы кого-то ждали? — Наоба взглянула на столик, где в трёх фарфоровых чашках дымился чай.       — И дождался, — улыбнулся Кайоши и достал угощенья — Наоба узнавала в них знаменитые печенья своей соседки.       — Как вы..? — она хотела спросить, как он угадал, но вдруг поняла, как давно же они не общались, раз приходится удивляться таким фокусам.       — Когда болят корни, плохо всему дереву, — улыбаясь, сказал Кайоши. Он зажёг от камина свечу и поставил её на стол, чтобы подвинуть сгущающуюся темноту. Наоба разглядела его худое лицо с бесчисленной сетью тощих морщинок, пигментных пятен, что особо виднелись у скул и на шее, и отвислыми мочками ушей. — Настали, верно, сложные времена, раз Наоба не находит себе места.       Все разговоры начинались издалека, особенно если под рукой сидела Эри, сёрбала горячий чай и грела остывшие уши. Она любила взрослые разговоры и ещё больше участвовать в них.       — Баа-сан, покажи, ну покажи! — молила Эри и Наоба вытянула руку с браслетом на суд Кайоши. Тот охнул от восторга.       — Ну надо же!       — Это же не богохульство? — на всякий случай уточнила Наоба.       — Нет, конечно, — улыбнулся наполовину беззубой улыбкой старик. — Ах, да, Эри! Помнишь, я обещал тебе кое-что подарить?       Девичьи глаза заблестели. Она усердно кивнула и даже привстала от волнения.       — Я искал твой подарок сегодня весь день, но так и не смог его найти. Мои глаза совсем ослепли. Но если ты поищешь шкатулку со слонами в моей комнате, то я буду рад отдать её и всё содержимое.       Теперь уже в чёрных выпученных глазёнках виднелся не блеск, из них сыпались искры. Она взглянула на бабушку, спрашивая разрешения, и рванула что есть мочи, как только та кивнула.       — А как выглядят слоны? — донеслось из комнаты Кайоши. Пришлось дать пару инструкций и даже схематично набросить карандашом на бумаге. Вооружённый бабушкиным рисунком ребёнок вышел на слоновью охоту.       По началу Наоба сомневалась, можно ли придавать огласке слова Исиды или же, как и многое другое, нужно держать всё в тайне, но теперь она была твёрдо убеждена, что надо рассказать всё начистоту. Что-то внутри молило выпустить всё наружу, и она вняла этим молитвам.       Лицо Кайоши перестало улыбаться, и глаза обрели глубину.       — Законы, принятые предками, оттого строги, чтобы гасить пожар и беречь угли, не давая им остыть. Я знаю лишь двух, кто знает этот закон от и до. Одного зовут Исида-сан, а вторая сидит передо мной. Скажи, Наоба, чего хочет Исида: гасить или беречь?       Загадки Кайоши всегда ломали голову. Наоба крепко задумалась, поджала губы. Взгляд рассеялся в пустоту, затем вновь собрался и ясным лучом устремился к осё:       — Раньше я знала, теперь не уверена…       — И что заставляет тебя сомневаться?       — Когда погиб Изуна… — она запнулась, — мы все поняли, что произошло. Закрытый гроб, а Мадара не щупает углы, словно всё видит так же ясно, как прежде. Он вернулся на поле боя, и все окончательно убедились, что в его глазницах глаза брата… — Наоба погасила голос до тления, но, не переставая, косилась в сторону и прислушивалась к возне Эри в комнате Кайоши. Девочка не знала семейных тайн и по задумке взрослых никогда и ни за что не должна была о них узнать. — Законы допускают такое, но требуют обрядовости: двое свидетелей, согласие «жертвы», согласие её семьи. В случае с Изуной Мадара пренебрёг всеми правилами или какой-то их частью, мы тогда спустили ему всё с рук…       — Ты до последнего требовала суда, — осё улыбнулся, припоминая в ушедших днях каждую мелочь. Наоба тяжело вздохнула.       — Я не могла иначе. Если мы будем прощать такие пренебрежения, то однажды начнётся резня за силу. Он убил его…       — Изуна был смертельно ранен, — вновь напомнил Кайоши.       — И всё равно боги требуют согласия, пусть даже умирающего. Может… — спустя многие года она наконец-то в этом сознавалась: — я могу представить, что Изуна был согласен или даже настаивал на том. Это же Изуна, он всегда таким был. Но что произошло с Таджимой? — в этот раз Кайоши ничего не сказал. — Говорят, Мадара был со всеми, когда это произошло. Все его видели в лагере. Он две недели не выходил из дома, а потом в бою использовал пламя Аматэрасу и Сусаноо… Совпадение?       — Мадара был первенцем в семье, — почесал затылок Кайоши. — Их связь с Таджимой глубже, чем мы мыслим. Возможно, смерть отца и пробудила мангекё.       — Они так собачились друг с другом, что все мы знали, что у них за связь, — хмыкнула Наоба. – Смерть Таджимы слишком… Боюсь, что это…       — И ты готова дать руку на отсечение, что Мадара убил отца?       Наоба с тяжким вздохом перевела взгляд в сторону и заёрзала.       — Я не знаю, — призналась она. — Исида всё это время знал, каким образом погиб Таджима, но сказал об этом лишь недавно. Последние несколько дней я только и думаю о том, почему он так долго молчал и почему, наконец, решил заговорить.       — В чём-то его подозреваешь?       — Упаси небо! — открестилась Наоба, хотя то было чистой правдой. — Ты же знаешь, Кайоши, я люблю порядок. И я хочу, чтобы всё было чисто. И я вижу всё это, как натёртую до блеска комнату, но внутри меня всё свербит, как будто под футоном с белыми простынями спрятали всю выметенную грязь. Я просто хочу разобраться со всем этим. Исида хочет обойти законы и только на своём слове вынести приговор.       — Но ты не можешь позволить этому случиться? — вяло улыбнулся Кайоши.       — Не могу. Но… Я понимаю, что нам надо открыть архив, достать оттуда Ятагарасу но дзюцу и сковырнуть память Мадары о том дне. И я много раз подобным образом размышляла, много раз принимала решения, но никогда всё внутри не дрожало так, словно я мечусь между двумя решениями — и оба они неверны.       — Верно, неверно… — эхом повторил Кайоши и, полный размышлений, закивал. — Ты никогда не просчитаешь, сколько раз нужно сказать «да», и не поймёшь, куда пришла, пока не дойдешь до конца. В конце концов, все мы однажды должны сделать выбор между «плохо» и «ещё хуже». Что есть что мы поймём только по плодам решения и никогда по семенам. Делай, что считаешь правильным, Наоба. Если тебе станет легче, то раскаяться придётся в любом случае.       — Немного разве что, — и тоска в голосе поборола всякую надежду. Правда укладывалась в грудь тяжело, прямо как и вдохи, но за этим она сюда и пришла.       — Я нашла! Нашла!       Радость Эри будоражила утрамбованный горечью воздух. Беззаботное детство не терзалось мыслями о будущем, пока оно не стало настоящим. Наоба тускло взглянула на вырезанных на крышке слонов — и откуда эта вещь здесь оказалась? Эри с охотой открыла крышку — внутри сорокина кладовка: цветные камушки, бусины, ожерелья… Девчачьи глаза вмиг зажглись.       — Мы это не возьмём.       — Ну, баа-сан!       — Ни мне, ни Кагами это не нужно, Наоба.       — Это всё стоит больших денег…       — Если это стоит больших денег, значит, это не стоит, в самом деле, ничего, — улыбнулся Кайоши. — Блестящие камни — не больше. Но среди них есть действительно что-то ценное… — осё принялся копаться в ларце, пока его пальцы не выловили в омуте голубую стеклянную бусину — как те, что из-под чёток, только прозрачное стекло было несравненно красивее. Эри восхищённо ахнула. — Вот же она!       — Что это? — заворожённая Эри не отводила взгляда.       — Бусина, но не простая…       — Волшебная?       — Можно и так сказать, — старик положил её на ладонь. — Говорят, голубые камни оберегают наши души и не дают сбиться с истинного пути. Цвет чистого неба всегда даёт ясность, пусть даже над головой пасмурно. Найди ему нужное применение, Эри, хорошо?       Эри взяла бусину, как показалось Наобе, с трепетом, и кивнула.       — Чудно, — улыбнулся Кайоши. — Чудно…

***

      На границе Огня и Дождя на лошадиных спинах уже сидели всадники. Мадара вглядывался в пустоту туманного утра, и от вида размазанного горизонта внутри волнами накатывала тревога.       Всю дорогу призраки терзали его души, скреблись наточенными когтями по ногам вверх. Должно быть, оттого, что ехали медленно, а призраки чересчур прыткие. Либо же оттого, что на закате солнца Наоба подступилась к Мито, в муках совести и отчаянии, протягивая свиток с неразгаданной печатью. Он этого не знал, но смутно чувствовал. За тридевять земель от него хмурилась Мито и слушала увещевания старой Наобы. Отказывалась, затем вновь слушала и колебалась. Ночью Мадара смотрел на заволочённое тучами небо и мирился с обветшалой пустотой внутри себя. Под тем же небом в потёмках пробиралась к старому селению Учиха настоящая экспедиция: Рёгун, Арата, Тэцу, Исида и позади всех Наоба. Там, в старом храме, был опечатанный вход в архив. И этой ночью в распахнутой настежь двери показались заваленные свитками стеллажи.