Основатель

      Это был конец января. На дрожащих руках Таджимы лежал завёрнутый в покрывала младенец — их первая встреча превращала вчерашнего воина в сплошную неловкость.       «Господи, я ему что-нибудь сверну, — испарина на лбу блестела искренностью опасений».       «Всё хорошо, не бойся».       «Рен, давай подождём, пока он подрастёт».       «Он уже подрос».       Тяжёлый вздох. Говоря о ловкости, нужно упомянуть, что Таджима был непревзойдённым беличьим потрошителем — ещё в двенадцать первую его жертву пригвоздил к дереву кунай. Талантливый отпрыск своего талантливого родителя, с этим не спорили даже Сенджу. Но вот когда дело дошло до собственного месячного сына, вся сноровка и отработанная годами ловкость куда-то стремительно испарились. Он не понимал, как нащупать грань между «держать крепко, чтобы не уронить» и «не настолько крепко, чтобы раздавить». Потрясающая сложностью наука теребила нервы.       «Вот здесь… — руки Рен мягко правили его локти. — Смотри, чтобы его голова не свисала».       Младенец издал какой-то звук, — отдалённо похоже на благодарность за то, что его наконец-то взяли поудобней — затем бросил нечаянный взгляд на своего робеющего отца. Снова что-то прокряхтел на своём младенческом. В этот раз уже напоминает приветствие. «Привет, пап». Они были ещё незнакомцами, но в беглом младенческом взгляде проскользнуло ясное доверие. Может, кряхтение значило всё же «я чувствую твою дрожь, но я знаю, что ты меня не уронишь, поэтому я спокоен»? В груди Таджимы утопло что-то больше и тёплое, отчего внутренние берега поднялись и разошлись в стороны, накрывая собой гальку волнения и тревоги. Отступила дрожь и холод, который он собрал на свои плечи в дороге. Шаг в сторону сделали война и смерть. В этом коконе он чувствовал плоть от плоти своей. В тесной монастырской келье засыпал его первенец. Сын. И от всепоглощающей любви глаза Таджимы блестели.       Что бы ни произошло, как бы судьба ни распорядилась. В тот вечер он решил, что будет оберегать свою семью во что бы то ни стало. И будет любить её так, как не любил ничего в этой жизни. А ещё он понял, что он хочет большую семью. Огромную. Бесчисленную, как песок морской.       «Я тоже, — смеясь, ответила Рен и обняла его со спины. — Я тоже…»       Они героически справлялись с бессонными ночами и бесконечным плачем. Ухо наловчилось разделять детский крик по тонам: голоден, устал или испуган? К исходу первого месяца родительства они научились понимать замысловатый язык своего чада. Искусанная грудь, треснувшие соски, боль, усталость и бесконечная радость – всё это всегда шло одним скопом. Первые слова и первые шаги. Запах молока от пухлой щеки. Цепкие пальцы, что всегда охотились за прядью её волос. Воркующие бабушки и гордые деды.       Откровенно говоря, Рен рассчитывала, что следующей родится девочка. Она мечтала о красивых кимоно на праздники и прическах, которые будет сооружать на голове своей крохи, но у богов были, очевидно, другие планы. Следующим был Изуна — штормовой гром в их семейной гавани. Ни секунды покоя в утробе, ни минуты тишины после рождения. Удивительно, как они решились на Фудо — третий по счёту и, видимо, дар свыше, иначе Рен не могла объяснить его покладистый и тихий нрав. Видимо, эта тишина и подтолкнула их с Таджимой к новым подвигам, через два года Рен вновь носила под сердцем, но уже двойню. Неприлично большой живот перевешивал и камнем тянул вперёд. «Боги, — вздыхала Рен. На последних неделях она через каждый порог хваталась за стену и брала передышку. — Если это оба мальчики, то я сойду с ума». Мадаре было пять, Изуне четыре. Стены ежедневно дрожали от их ожесточённых баталий за игрушки, внимание отца и игры с трёхгодовалым Фудо. Если что-то можно было в доме поделить, сомнений не было: они это поделят. Громко и склочно, с руганью и, частенько, слезами. Они делили кунаи — вырезанные по одному лекалу деревяшки, однако зорким глазам всегда мерещилось, что у брата лучше. Отца и мать — упаси небо, чтобы кому-то досталось на крупицу больше любви, это грозило грандиозным скандалом. Тренировки. Даже сантиметры, зарубленные отцом на дверном косяке, – с каким ожесточением они старались друг друга перерасти, но год разницы дарил Мадаре пару сантиметров в высоту и бесспорное первенство. Беда наступала, когда они делили Фудо. Он не был громом, скорее, штилем. Он не бегал наперегонки, хотя всегда с любопытством наблюдал за братьями. Не голосил наперебой. Но их влияние невольно засасывало его в ураган, к которому он был ещё не готов. Хватаясь за косяк, Рен выходила на улицу, ведомая детским плачем — она и за сотней стен угадает в них голос Фудо.       «Что случилось?» — она всегда произносила это таким тоном, что у мальчишек холодело внутри. Материнский гнев ненадолго вселял в них трепет и покладистость. Фудо сидел в траве и беспомощно ревел. Рен горестно взглянула на три ступени, что вели к земле, и собралась с силами, чтобы их преодолеть.        «Он просто упал», — отвечал как обычно Мадара. Не потому что тушевался меньше Изуны от хмурых бровей матери, а потому что спрос всегда был с него.       Рен подалась вперёд, пытаясь не опрокинуться под тяжестью двойни в траву, и помогла Фудо подняться. Он держался за затылок, словно не так давно ему хорошенько по нему прилетело — Мадара недоговаривал. Одного взгляда на бледного и испуганного Изуну хватило ей, чтобы понять, кто здесь виновник братских слёз. Это расследование, как и десяток прочих, не заставило ждать ответов — все они шиты белыми нитками, пусть и извилистой строчкой. На затылке Фудо красовалась маленькая, но приметная царапина, в широких рукавах Мадары прятался деревянный кунай с испачканным в крови остриём. Имел же неосторожность метнуть его бледный и дрожащий от ужаса Изуна. Кто же знал, что кунай отпружинит от дерева и угодит прямиком в затылок Фудо.       «Давай кунай, — требовательности Рен было не занимать. Мадара покорно протягивал вещественное доказательство. — И твой тоже».       «За что?!» — тут же возмущался он.        «За покрывательство, — железобетонно выносила свой приговор она, и Мадара не мог не повиноваться, досадливо стреляя в Изуну взглядом. Тем временем приговоры продолжали сыпаться рекой: — Изуна теперь ответственный за чистоту полов весь месяц».       «Месяц?! Мам, месяц?!» — он в ужасе переспрашивал. Полов в доме так много, а целый месяц — это ведь настоящая бесконечность без конца и края. За месяц можно вырасти и состариться. И много чего ещё. Мадара едва ли держал в узде злорадство.       «Что улыбаешься? — вопрос, который смахивал любые улыбки. — Ты теперь будешь мыть всю посуду».       «А отобранный кунай теперь не считается за наказание?»       «Отныне каждое ваше слово прибавляет к наказанию ещё один день».       Проглотив языки, они стояли и с искренним детским возмущением взирали на непреступную мать. Она успокаивала Фудо и вела его в дом.       «Ма-а!»       «Плюс один день, Мадара».       «Это был Изуна!»       «Значит, плюс один день обоим!»       Как бы Мадара в тот момент ни был зол на Изуну, эта история повторялась из раза в раз. Менялись детали, но костяк оставался тем же: один наломает дров, второй их попытается сокрыть, по итогу влетит обоим. Они делили всё в этом доме и наказания тоже. И если раньше Рен грозилась отцом или углом, то на девятом месяце поняла, что углы её трудов не просят, в отличие от посуды и полов. Её позвоночник крошился от тяжести, щемило поясницу, и боли выстреливали остротой в бёдрах. Последние недели она обрушивалась на постель и с большим трудом вставала. Сквозь открытые окна она ещё долго слышала ругань Мадары и Изуны: «Это всё ты!» - «Нет, ты!» — и всё в этом духе. В утробе толкались и тоже не могли что-то поделить ещё двое, лишь Фудо лежал рядом с ней на футоне и успокаивался под её нежными поглаживаниями.       Вопрос полов и посуды всегда стоял остро, особенно когда родились Катсура и Мичи — что как не новорожденная двойня испытывает семью и порядки на прочность. Дом ломился от детей, их родителей и прародителей, что помогали совладать с диким племенем. Месяц наказания истёк, и круглосуточный плач новоявленных братьев подсказывали Мадаре и Изуне, что полы и посуда стали их вечным бременем. Отца не пускала домой война с Сенджу, мать пропадала в спальне и чуть ли не валилась с ног от усталости. Фудо поначалу путался под ногами бабушки, но, в конце концов, ему пришлось отлипнуть и от неё. «Поиграй с братьями, милый, я пока сварю обед». На такую ораву и горшки были соответствующие. При желании Фудо и сам мог бы в них поместиться, но всегда боялся, что его не заметят и сварят вместе с рисом. Так, по крайней мере, ему однажды сказал Изуна, а он поверил и с суеверным страхом косился на них всякий раз, когда видел.       Сердобольная бабуля всегда помогала Мадаре с посудой. Как только так сразу он убегал из дома, что вечно стоял на ушах, так что единственный, кого Фудо мог нагнать, — это Изуна, что копошился и дулся от досады, когда братские пятки сверкали у выхода. Стирал пот со лба, разливал воду и злобно тёр щёткой доски.       «Ты на меня злишься?» — с опаской выглядывал из-за косяка Фудо, вспоминая, с чего началась эта поломойная каторга.       «Нет», — бурчания Изуны не обнадёживали.       «Хочешь, я тебе помогу?»       Вот это был совсем другой разговор. В четыре руки работа ладилась гораздо быстрее.        Чем меньше Фудо проводил время с матерью, тем больше становился похожим на своих старших братьев. В его чёрных волосах теперь мелькали те же молнии, что и в них, пусть и грохота они издавали в разы меньше. Мадара и Изуна поделились своей привилегией ломать дрова и впустили его в свой шумный разбойничий круг. На разборах полётов он никогда не ждал, пока ему вынесут приговор, всегда щебетал первый: «Мам, только не ругайся, я перемою все полы, ты только не ругайся!» И ведь и, правда, мыл. Не мыл, а драил! И делал это так, словно был для этого рождён. Доски скрипели чистотой.       Наверно, после последнего пополнения Таджима окончательно взял под свой надзор старших. Во-первых, Рен еле за всеми успевала и валилась с ног. Во-вторых, за стенами со стерильными полами, за селением Учиха и дремучими лесами шли бесконечные бои с Сенджу, что стали напоминать схватку на истощение. Последние столкновения на шаг удаляли линию столкновения от дома, затем вновь приближали. Все линии там рисовались чьей-то кровью, а жилы клана стремительно пустели. В дни беззаботного благоденствия впервые очертились тёмные тени в межбровной складке отца. И там, где царило детство, поселилось что-то, что выглядело не к месту. Суровость и задумчивость Таджимы, о причинах которых он говорил коротко и ясно: «Много потерь». Мадара и Изуна притихали, пытаясь представить, что он имеет в виду. Становилось понятно, когда выходя во двор, они видели слёзы на глазах товарищей — не вернулся их отец, или дядя, или старший брат. Похороны давали слову «потеря» лицо. Они всегда на них присутствовали, отец всегда брал с собой. Даже Фудо — на того всё это влияло особенно сильно.       Дети не знали, что вместе с ними росли и взрослые. Вчерашний Таджима, что держал трясущимися руками первенца, со всей своей мягкостью остался где-то в прошлом. Сегодняшний потерял множество шиноби и едва ли держал натиск прорывавшихся к его дому Сенджу. Он пропадал неделями в боях и, возвращаясь, засыпал с мыслью, что будет, если враг доберётся до их дома. Дети видели в нём крепость, но сам он сотрясался от неуёмной тревоги. Главное, не подавать виду, что тучи сгущаются. Главное, не поселить в их душах тот же страх, что держал в узде его. Однажды первый от его крови посмотрел на него из покрывал с полным доверием. И Таджима ни за что не хотел это доверие предать.       Их тренировки проходили на изнеможение — так же, как и бои. С особой взыскательностью Таджима взялся за Мадару.       «Плохо! — грозно чеканил отец после неудачной атаки. На фоне отцовской строгости, материнский гнев казался не больше недоразумения. Что действительно жгло внутри, так это его вечная неудовлетворённость. — Продолжишь в том же духе, они убьют тебя, а затем всех остальных. Помни. Ты — это всё, что стоит между Сенджу и домом».       Не жгло, а прожигало насквозь. Все пыхтения Мадары не выбивали из отца и капли пота — за его расслабленными уклонениями и выпадами можно было наблюдать вечно, что с выпученными глазами и делали Изуна и Фудо. Мадара ненавидел свою никчёмность и преклонялся перед гением отца. Он стал его идолом, его богом. Была Аматэрасу, которой они преклонялись в храме несколько раз в неделю, а был отец, гению которого он покорялся каждую минуту тренировок. И если поначалу его строгость казалась враждебностью и чёрствостью, то потом Мадара понял. С каждым похороненным шиноби он понимал всё больше, почему отец никогда не говорил «хорошо» и вряд ли когда-либо скажет.       «Он твой сын», — напоминала Рен по ночам. Пожалуй, только ночью у них и выходило остаться наедине.       «Это ему не поможет, когда он останется наедине с войной».       Она глубоко вздыхала.       «Я тоже хочу, меня тоже возьмите!» — кричал Фудо, догоняя отца и братьев. Ему всегда было интересно наблюдать за тренировками, тем более когда отец проводил их не на заднем дворе, а в лесу. Всё как на самой настоящей войне.       «Ты ещё маленький», — кичился Изуна. Он вообще любил изображать взрослого, пусть даже был старше всего на год. В детстве разница между шестью и пятью годами всегда размером с бездонную пропасть.       «Вот и нет!»       Таджима размеренно затянул обувь, затем поднялся и отпустил прощальный взгляд Рен и годовалому Мичи на её руках.       «Рвёшься в бой? — наконец, он опустил взгляд на Фудо и улыбнулся. Фудо усердно закивал. — Подожди годик-другой, шиноби».       Взъерошенная макушка не хотела мириться:       «Ну, па-а!»       «Помоги матери, Фудо».       «Да замахался я уже драить эти дурацкие полы!»       «Какие-какие? — с угрожающим прищуром переспросила Рен, а отец тут же отвесил подзатыльник: они были слаженной воспитательной командой. — У вас нахватался?» — она пригляделась к Мадаре и Изуне. Испуганные перспективой сложить кунаи и вооружиться тряпками, они закачали головами, но она точно знала, что от них. Особенно от Изуны. Ей просто не хватало времени поймать его с поличным, но она не отпускала надежды однажды это сделать.       Тренировки с отцом намечали на мальчишеских лицах мужские черты. Долгая засада в кустах растила выдержку и скрытность. Ничком на земле трава щекотала нос, вокруг — томная и обманчивая тишина. И пустота при всей наполненности леса. Когда Мадара терял отца из виду, становилось не по себе. Сбоку шуршала листва соседнего куста, но это вошкался Изуна — отец таких разоблачительных звуков никогда себе не позволял. Он был тих, как муравьи, ползущие по ветвям, и невидим, как лёгкий ветер, струящийся в пространстве. Он всегда находил первого Изуну, Мадара бросался брату на выручку. Несколько успешных ударов прерывались одним провальным. Всего один, но сколько он решал! Кунай откинут в сторону, Мадара рядом с Изуной валяется на земле весь в пыли. Очередное поражение. Благо, что отцу, а не Сенджу, и, тем не менее, сердце заливалось взволнованным стуком. Отец подавал обоим руки, помогая встать. Сердце вновь обретало покой.       На зубах скрипела пыль, одежда выпачкана травой, землёй и потом, мелкие ссадины, разлитые синяки, потянутые мышцы и закат у реки, где они ужинали перед тем как вернуться домой. Отец давал им рассмотреть катану своего отца, что в наследство досталась ему, и со временем должна была отойти Мадаре. Мальчишеские глаза, усталые, но счастливые, расплывались жадностью по наточенному клинку. Изуна присвистывал. Таджима даже придумать не мог, кто его этому научил, но выглядело весьма забавно.       «Это тот самый? Дедушкин?»       «Да», — семейная реликвия вызывала в сыновьях привычный трепет, в Таджиме — туманную полуулыбку. Тогда он ещё умел улыбаться.       «Санос», — вчитался Мадара в выгравированную надпись и неведомым чувством почуял, как губы сомкнулись в угрюмую прямую линию. Он слышал тайком родительские разговоры, слышал и о Саносе.       «Это селение со времён вашего дедушки куёт нам оружие. Теперь Сенджу пытаются прорваться к нему, чтобы оставить нас безоружными».       «Псы сутулые!»       С выразительно поднятой бровью Таджима взглянул на своего шестилетнего отпрыска, именуемого Изуной, но тот мало что не стушевался, так ещё и с негодованием добавил:       «Разве нет?!»       «Разве да, — улыбался Таджима и старался изо всех сил делать это не так откровенно. — При матери только следи за языком, не заставляй её нервничать. И Фудо».       «Да не от меня он нахватался, я вообще не при делах…»       Никто не спорил. По крайней мере, вслух.       Неуклонная дневная взыскательность у костра менялась на теплоту. Отец рассказывал о своём детстве, о дедушке, о подвигах прадедушки, легенду о зажженной божественной искре в лёгких людей и о том, как она разгорелась в пламя. Искры от поленьев сыпались ввысь и рассеивались среди плеяд зажигающихся звёзд. Те вечера и ночи разгоняли упавший от войны мрак, храня рассеянный оранжевый свет. В лесу рыскали звери и, может быть, враг посерьёзней, но страха не было. Вокруг гибли люди, а выжившие их оплакивали, но рядом стоял отец и одним своим видом внушал веру, что однажды это всё кончится. Война кончится. Смерть перестанет. Страх отступит. Его несокрушимая вера и сила были пламенем, что грело и оберегало. Он был стеной и крепостью. Почти богом.       Если война забирала его, то забирала надолго. Минимум на неделю, максимум не несколько месяцев. Забирала тихо, в предрассветной мгле. Сквозь полудрёму Мадара слышал сопение Изуны рядом, материнские всхлипы за стеной и металлический шорох брони. Родители о чём-то сдавленно бурчали — всего несколько слов, не больше. Их нежность друг к другу была всегда утаённой от всех прочих, она сочилась сосновой смолой в объятиях и тишине между ними — в них всегда призраком плескалась тоска. И Мадару она захлёстывала тоже. Вскакивая с постели, он бежал вслед за отцом. Босой, в ночной юкате, с дребезжащим сердцем. Он находил отца, объятого утренним туманом, в нескольких шагах от дома, и, врезался в него пылкими объятиями. То, что они не позволяли себе обычно, было возможно в минуту прощания. Отец опускался на колени и крепко его обнимал. Выдыхал в лохматую макушку и говорил, что он, Мадара, теперь за главного.       «Разве не Исида-сан?»       «Исиде я могу доверить клан, но не твоих маму и братьев. Позаботься о них, хорошо?»       Мадара кивал. В груди всё ныло и ужасалось. Он отпускал отца в туман и не знал, вернётся ли он сам или его принесут, завёрнутого в покрывало, как прочих. Будут ли плакать в следующий раз другие или настанет его очередь? Мадара никогда не видел слёз на глазах мамы, кроме того утра. И он сам никогда не хныкал, но, когда отец обернулся и напоследок помахал, не мог сдержать слёз. Он прятал их, уткнувшись ей в бок. Хлопок её одежд охотно впитывал слёзы.       И даже тогда детство напоминало детство. Слёзы и скорби менялись местами со смехом и играми. Отец ушёл, но это не значило, что тренировки прекращались. Мадара и Изуна муштровали друг друга, их обоих тренировали те, кто остался защищать дом. Днём изнуряющие тренировки, вечером костры. Их было много таких, кто ждал в тревоге отцов и братьев. В каждом соседском доме найдётся горстка людей, думавших, что беда пройдёт мимо, а их близкий точный вернётся живым. Кто-то их них ошибался, но пока об этом не знал. Незнание и помогало забыться хоть ненадолго. Калейдоскоп впечатлений сглаживал страх и тоску, но уже тогда в чёрную почву падали терновые семена.       Шторм начинается с облака. Никогда не угадаешь, какое из них пройдёт незаметно, а какое — соберёт вокруг себя штормовой удел, где поселятся ливень и грозы. В доме Таджимы этим облаком стал кашель. Может, признаки ненастья были и раньше, но запомнился почему-то всем именно он — кашель, ненавязчивый, особо не мешающий жить, Рен даже не особо обращала на него внимание. Стояла зима, травница посоветовала отвар, но он не помог. Забот было много, и во всех них недуг потонул.       «Иди в жопу!»       «Сам иди!»       В восемь Изуна уже не стеснялся ругаться, девятилетний Мадара — отвечать кулаками. Их взбучки походили на ураган, у обочины которого стоял Фудо и подначивал:       «Вниз, вниз! Ну, пригнись же, ну что ты делаешь!» — никогда не было понятно, за кого он болел. Иногда даже казалось за всех сразу.       «Мама, мама! Мадара и Изуна снова бесятся!» — на кухню врывался испуганный Мичи, тут же слышался грохот упавшего кубарем тела. Рен неслась в спальню, хватала обоих своих отпрысков за уши, и бой на том останавливался.       «Ма, мы понарошку!» — пищал Мадара, морщась и наклоняясь в бок.       «Мы, правда, несерьёзно!»       У них был выработанный рефлекс клясться, что всё несерьёзно, даже когда у одного синел под глазом синяк, а у другого сочилась кровь из расшибленной скулы.       «Чёрт бы тебя побрал, Мичи, стукач!» — сыпал проклятиями Изуна, когда мать их волочила за уши в гостиную.       «Где щётка помнишь?» — спросила она, поднимая ухо Изуны выше и заставляя его вставать на цыпочки.       «Только не полы!»       «Не полы? Как скажешь. Будешь две недели стирать одежду», — она потянула ещё на сантиметр выше.       «Ай! Стирать?! Мам, стирать?! Можно полы? я перемою все полы на свете, только не стирать! А-ай! Ухо! Оно отрывается! Отрывается!»       Рен пригрела грозным взглядом Мадару:       «Посуда на кухне!» — заранее ляпнул он и тут же сглотнул.       «Кроме того, ты будешь готовить. Каждый день две недели».       «Ма, от его стряпни мы все передохнем».       «Кстати ты, Фудо, теперь будешь ответственным за полы».       «Я?! Да за что?!»       «За всё хорошее. Марш по своим делам!»       Это повторялось из раза в раз, до одурения, до острой головной боли. Этот дом никогда не оставался в тишине и вечно тормошил Рен, у которой в какую-то невидимую брешь утекали силы. Никто не знал куда. Никто и не знал о протечке, ведь она никогда не жаловалась. Сидя у камина с зажжённой свечёй, она молча штопала одежду и колола пальцы, пока Мадара сражался с кухней.       «Ма, мы ведь и, правда, все передохнем», — решился предупредить он и подозрительно заглянул в закипающий бульон.       «Если не будешь потом сожалеть об этом всю оставшуюся жизнь, то можешь не стараться», — отозвалась она с напускным бесстрастием. Глаза тщательно следили за игольным остриём.       «Ну, хотя бы попробуй!» — взмолился Мадара и с облегчением услышал шуршание одежд. Пока она черпала бульон в миску, Мадара посмотрел на её убитые работой мозолистые и исколотые руки — руки, что когда-то были мягкие и тонкие, теперь поражали своим видом. Утробный кашель продолжал терзать её грудь, и Мадаре вдруг стало жутко совестно за все склоки и жаль её, утомлённую и болезную.       «Если это отрава, то это, пожалуй, самая вкусная отрава из всех», — тусклые глаза с одобрением блеснули и отразились задором в Мадаре. Она злилась часто, но быстро отходила. Доказательством перемирия её рука дотронулась до его макушки и притянула мальчишескую голову к себе.       «И много ты отрав пробовала?» — усмехнулся он. Биение её сердца пробивалось сквозь её рёбра к его барабанной перепонке. Её улыбку вытряс приступ кашля — сильнее и громче, того, что донимал её несколько недель. «Ты как? С тобой всё в порядке? Может, позвать кого-то?» — он не на шутку испугался. Рен зажимала рот рукой и держалась второй за косяк дома. «Ма…?» – внутри всё обвалилось, когда Мадара увидел стекающую из носа алую дорожку. Она спешно утирала её рукавом.       «Ма!»       «Что происходит?»       «Мама болеет, оглох что ли, дубина?»       Все повыходили из комнат – кашель и правда прошёлся вибрацией по стенам и полам.       «Всё в порядке, — сказала она и, кажется, даже не заметила коронного ругательства Изуны. — Просто… надо отдохнуть».       «Мы всё сделаем, иди в комнату. Фудо, проводи её», — командовал Мадара, слыша, как стремится выйти из берегов суп.       Рен вяло улыбнулась:       «Отставить панику, я дойду сама. Я просто устала. Не разнесите дом, я всего лишь час подремлю».        Её улыбка не могла сгладить их страха и детской беспомощности. Её улыбка обманывала их и в первую очередь себя. Мадаре ничего не оставалось, кроме как поверить, но даже если бы он не повёлся, ничего нельзя было исправить. Просто механизм, что вёл обратный отсчёт, был запущен. Дому оставалось совсем немного времени стоять на ушах. Крикам и мальчишескому разбою был отмерян свой срок.       Весной у них у всех случилось какое-то обострение. Катсуру и Мичи Рен удавалось держать в узде: пока что в её семейном палисаднике это были самые тихие цветы. Мичи по-прежнему сдавал всех с потрохами, Катсура сердобольно тащил домой соседских кошек, что имели неосторожность заглянуть к ним во двор и показаться ему бездомными. Он умолял Рен взять кота к себе, но та с ужасом таращила глаза и восклицала:       «Только этого добра мне тут и не хватало! Верни, где взял, Катсура».       «Ну, ма-а-ам!»       «Никаких «ма-а-ам»! Это кот госпожи Наобы-сан. Верни её животину ей, быстро!»       Разговоры по поводу зверей раз от раза поднимались каждым новым членом семьи и всегда были коротки и категоричны.       Что касается Мадары, Изуны и Фудо, то дома их видели всё реже. Месяцы практики научили их искусству готовки, уборки и стирки — уже не наказание, а святая обязанность. Как только с этим было покончено, они рвались на улицу и стены наконец-то переставали дребезжать от бесконечного гама. Дни напролёт тренировались на заднем дворе, вечером где-то пропадали и в сумерках возвращались вновь. Из окна их мальчишеской спальни Рен видела разожжённый костёр и свору ребятни: трое её сыновей, Чинэтсу-чан — её родная племянница и любимица среди всех гостей — и Шинья, сын местной швеи, больной и немощный от роду. И даже боги не ведали, как слепилась эта компания, но смотреть на смеющиеся детские лица было отрадно. Она передавала через Мичи и Катсуру еду, те радостно бежали во двор к остальным. В сердце Рен расплывалось тепло. Накрывая плечи пледом, она с любовью смотрела в окно, а темнота вокруг пожирала её вместе с кашлем. Кажется, её грёзы о большой, как морской песок, семье исполнились. И от этого солёные слёзы стекали по щекам.       Может, для богов появление Шиньи и было загадкой, но не для Фудо. Шинья принадлежал тому числу изгоев, что навсегда отрезаны от остальных непреодолимой пропастью. Пока все юноши его возраста осваивали метание кунаев или техники шиноби, Шинья лежал в очередной горячке в пропитанной потом постели. Его тело было слабо: тощее и белое, оно делало Шинью белой вороной в чёрном клане. Остальные мальчишки свысока посмеивались, девочки не обращали внимания, отец и старший брат смотрели сдержанно, с проскальзывающим наружу разочарованием, и всеми силами делали вид, что этого разочарования нет. Поначалу обижало и глубоко ранило. Впрочем, со временем продолжало обижать и ранить, но не так глубоко. Шинье не было и десяти, когда пришлось понять всё: почему он чужой всюду, куда только ни сунется. А сувался он с завидным постоянством: то под руку отцу, то под ногу брату, то в игры соседской детворы, то в их тренировки с деревянными кунаями. Всюду лишний. Везде неуклюжий. Мать гневно кричала: «Куда?! А-ну, вернись! Вот я тебе покажу!» Надо сказать, сколько ни грозилась, никогда не наказывала. И вообще не прикасалась. Видать, помнила случай, когда отец в воспитательных целях огрел разок. Шинья тогда свалился на колени, но не пискнул. На правой коленке показалась ссадина. Всё бы ничего, но кровила она ещё неделю.       Синяки месяцами не рассасывались, раны бесконечно кровоточили. Ещё ребёнком он падал — разбухали и несносно болели суставы.       Шинья выглядел младше своих лет. В мире, где выше всего ценилось превосходство материи и сила, он был обречён на одинокое скитание у обочины. Бродил сам по себе. Смотрел в небо, думал, а затем невольно вешал нос.       К счастью, помимо сверстников, в клане были младшие ребята: для тренировок они были ещё малы, частенько их полностью опекали их матери, и потому они были в меньшей степени подвержены предрассудкам. Слово «калека» они пока что не воспринимали так трагично, как остальные. Так Шинья нашёл себе друзей. Среди всех прочих в стайке ребят был Фудо. Шинья сравнивал его с лохматым воробьём: такой же маленький, шустрый, хохлился смешно и вечно спрашивал: «Почему?» А Шинья и рад объяснять, почему вода мокрая, а соль солёная. Он вообще был рад чувствовать себя кому-то нужным. Они сдружились, и вскоре Фудо его передружил с остальными.       Поразительно легко и быстро они сошлись с Изуной — вот здесь уже и Фудо не понимал, как такое вышло. Мадара скептично поднимал брови и чувствовал глубоко внутри ужасную резь. Он никогда не назвал это своим именем даже в мыслях, но ревность была ревностью, как её не назови. Они всегда все ожесточённо делили с Изуной, но к тому, что однажды ему придётся делить с кем-то Изуну, жизнь его не готовила. Помимо того, Шинья прекрасно ладил с Мичи и Катсурой и от этого Мадара ненавидел его ещё больше.       Всё изменилось, когда после тяжёлых боёв за Санос вернулись уцелевшие. Тот день накрыл трауром без исключения всех. Пузырь из мыла, воды и веры в то, что родные уцелеют, лопнул. От начала войны с Сенджу люди не помнили столько потерь.       Похороны. Кладбище. Рубили деревья, чтобы отыскать место для могил. Слёзы и всеобщая подавленность. Отец и брат Шиньи не вернулись. Тело отца похоронили недалеко от места боёв ещё недели три назад. Почти все плакали, но не Шинья. Он угрюмо смотрел в землю, куда погружали деревянную шкатулку, со спрятанным в ней братом.       «Сожалею», — не смотря на всё, Мадара говорил искренне. Шинья кивнул. Его взгляд продолжал соревноваться с ямой по глубине.       «Кладбище от слова «клад», — проронил в глубокой задумчивости Шинья так отрешённо, словно ничего из проходящего его не касалось и в то же время словно касалось только его.       «В этом есть смысл, — проникся Мадара. — Никогда не думал об этом».       «Твоё время об этом думать ещё не настало», — ответил Шинья. Эти слова Мадара запомнил раз и на всю жизнь. Эти слова вдруг сблизили их, поставили в одну ось, где Шинья был на два сантиметра дальше. Они все были здесь, им всем суждено прожить одно и то же, извлечь из души и сердца одни и те же мысли. Это роднило.       Новый бой, новые потери.       «Здесь становится тесно. Твой отец предпочитает вырубать деревья, чтобы освободить место для мёртвых», — тихо произнёс Шинья, чтобы никто больше не услышал. Никто, кроме Мадары.       «Есть другие варианты?»       Вопрос, терзавший его слишком долго. Вопрос, на который в семье и клане был лишь один ответ — рубить деревья, прятать в землю «клад». Отовсюду только и слышится стук топоров о стволы. Навязчивый, он бьёт по ушам, бьёт по голове до помешательства. Ритмичный, непрекращающийся. Все только и делают, что рубят, рубят, рубят… Потом роют ямы и прячут очередной «клад». Нет времени остановиться, нет времени думать. В руки суют топор, втягивая в этот отменно работающий механизм. Но деревья должны расти и быть домом для птиц.       Шинья промолчал, но так, что Мадара понял. Есть. Странно это было слышать от кого-то в клане. Чем больше было потерь, тем с большим остервенением взрослые жаждали уничтожения Сенджу. Белая ворона всегда будет белой. Наверно, только Шинье и могли приходить в голову такие мысли.       Отец мрачнел, тренировки становились ожесточённей. «Быстрее!», «Не открывай спину!» «Мимо!». Отец всё меньше напоминал отца. Погасли вечерние костры, смолкли рассказы о дедах и искрах, подаренных богами. За ужином Таджима нарушил глухое и вязкое молчание: «Послезавтра мы отправляемся на юго-запад к южной части Хребтов. Сенджу надо отрезать пути поступления продовольствия. Они закупаются из соседних деревней. Мадара и Изуна пойдут со мной».       Все и так размазывали еду по тарелкам без аппетита, но после его слов замерли. Рен подняла взгляд и поражённо посмотрела на него:       «Мы не обсуждали это», — она не любила спорить при детях, но ещё больше ненавидела, когда подобные решения принимались подобным образом.       «Это не обсуждается», — резко отрезал Таджима.       Несколько бессонных ночей, волнение и предвкушение боя. Родители запирались в комнате и о чём-то долго и сдавленно рычали. Отец выходил взъярённый, мать оставалась в спальне и ещё долго давила плач. К тому времени она исхудала, в щеках углубились ямки. Она тонула в простынях и собственных слезах.       Мадара стоял у их с отцом комнаты и надрывно смотрел на задвинутые сёдзи.       «Идём, Мадара. Нам нужно многое успеть», — они с Изуной уже ждали на пороге. У отца было совсем не то настроение, чтобы прекословить. Оставалось повиноваться.       Однажды туманное утро забрало не только отца, но и двоих сыновей. Костлявые руки легли на щёки Мадары и Изуны. Её глаза застилали слёзы и любовь.       «Не реви, — умоляя, прошептал Мадара. — Всё будет хорошо, слышишь? Не хорони раньше времени. — Это было невыносимо. Она нечаянно рвала его сердце, и он боялся представить, что происходит внутри Изуны. Настрой так себе перед первым боем. — Фудо, присмотришь за мамой? Мне кажется, она совсем не ест».       «Есть, присмотреть!»       Рен вяло улыбнулась. На её искусанных губах высыхали слёзы.       Она целовала их так, как не целовала никогда. И обнимала так, как не обнимала никогда и не обнимет кто-либо ещё. И долго ещё стояла на крыльце, пока они уходили в сырость молочного тумана.       Это был первый выход детей в пасть войны. Перед тем, как отправить туда прочих, Таджима начал со своих. И с того времени война на истощение прорастила столько скорби, сколько не помнили люди от начала своей жизни.       Теперь Рен редко видела Мадару и Изуну. И тот и другой были возложены на алтарь клана и победы. Она приходила к выходу из селения всякое утро, вглядываясь в горизонт и гущу леса.       «Пойдём домой, мам, — умолял её Фудо. — Обещаю, если они вернутся, ты узнаешь об этом вторая».       «А кто первым?» — спрашивала она, роняя худосочную ладонь на макушку сына.       «Я».       Она продолжала кашлять, уставать и таять на глазах.       «На, поешь», — Фудо приносил миску прямо ей в постель. Она окончательно слегла. В доме остался только он, Мичи, Катсура, да домашние обязанности, которые он распределял меж собой и братьями».       «Спасибо, милый, но я не хочу».       «Что значит, не хочу?! — возмущался он. — Надо!»       Она делала несколько глотков бульона, только чтобы им стало спокойней. Но спокойней не становилось. Кашель разрывал ей горло, она выплёвывала на ладонь алую кровь — вот от чего шли мурашки по спине. Фудо сломя голову нёсся к травнице, та приходила, что-то советовала, но маме не становилось лучше. Тогда она разводила руками, и по сожалеющему изгибу бровей Фудо догадывался, что всё плохо.       Мама умирала. Никто этого не говорил, но все это поняли. Медленно и мучительно. Странно, но она не была удивлена. Наверно, она как-то это поняла ещё тогда, в темноте мальчишеской комнаты, когда глядела на костёр в сумерках. Может, ещё раньше. Может, ещё до появления злополучного кашля. Её тело истощалось слишком стремительно, преследовали боли, но она не роняла стонов и терпела, сцепив крепко челюсти, пыталась даже улыбаться, лишь не испугать детей ещё больше. Таджима уходил из одного ада и попадал в другой. Хороших вестей на фронте не было. Сенджу грозились прорвать оборону. А дома в ночи он обнимал её и чувствовал, как всё внутри крошится.       «И что тогда?! — не выдерживал Фудо. — Они придут сюда? Да?»       Отец молчал.       «Возьми меня с собой! — просил он не в первый раз. — Я тоже могу сражаться, возьми меня с собой».       «Ты нужен здесь, Фудо».       «Какой толк от меня здесь, если враг — там? За мамой может присмотреть тётя! Или Казуэ-сан. Или Наоба-сан. Да никто не откажется! На крайний случай Мичи и Катсура, но я нужен там! Ты сам говорил, что мы — это всё, что стоит между врагом и домом. Пожалуйста, отец!»       Он был слишком убедителен для восьми лет, но Таджима не мог дать своё добро. Не потому что слишком мал. Слишком не подготовлен. И это поставило жирную точку после твёрдого «нет».       Фудо был зол, никто и никогда его таким не видел. К ужину он успокоился и покорился. Вернее, сделал вид прилежной покорности. Следующим утром отец с отрядом двинулся на запад, тем же полуднем Рен обыскала весь дом, но не нашла Фудо. Она бросила последние силы, чтобы обойти всю деревню и переспросить у каждого прохожего, но никто его не видел.       Фудо был из тех храбрецов, чьё сердце пылало любовью. Он был истинным Учиха, кто не жалел собственной жизни ради чего-то большего, чем одна жизнь. Однажды в старой сказке на ночь Рен читала о храбром воробье, чью стаю пленил ворон и не давал под страхом смерти им взлететь ввысь. Огромный и чёрный, он покрывал собой небо, но даже сквозь его гигантские крылья виднелся голубой небосклон. Воробьи мечтали о полёте и свободе, но боялись. Однако среди них нашёлся один храбрец. Он пролетел ввысь лишь несколько метров и вскоре был насмерть сбит вороном. Умирая, он не жалел о своём выборе. Несколько секунд свободы были слаще годов заточения. Смелые птахи не боятся улетать в небеса, и Фудо был этой птахой.       Таджима вернулся через несколько дней, неся на руках своего мёртвого сына.       Какая-то часть каждого из них умерла вместе с ним в тот день.       Если раньше Рен могла давить слёзы, то теперь её надрывное рыдание, бесконечное и мучительное, поселилось в этих стенах прочно и не стесняло себя в звучании. В этот дом пришла самая настоящая скорбь. В этом доме появился собственный клад, ради которого срубят новое дерево. На кладбище Рен еле держалась на ногах от слабости и горя. По худому лицу текли слёзы — мёртвая вода. И всё это не прекращалось, когда они вернулись домой и наступили сумерки, не прекратилось ни завтра, ни послезавтра. Смерть Фудо убила часть души каждого, но больше всех подкосила Рен. С каждым днём она гасла всё больше и больше, таяла и мечтала провалиться в землю вслед за сыном. Её трясло в лихорадке, затем пронизывала болью, от которой не было спасенья. Болело везде: кости, живот, но больше всего — сердце. Как и у всех, кто видел её истощённую и обезображенную болезнью, что обглодала ей кости.       Те дни стали страшным кошмаром в гавани, где долгое время не знали беды. За каждый безоблачный день оплата идёт двойным горем.       Впервые в отце показалось отчаяние и беспомощность. Он любил Рен, когда её всклоченным волосам нельзя было дать ряду. Любил её ямочки, когда она улыбалась, и живой блеск в глазах. Таджима не переставал любить её, когда клочьями сыпались волосы и на обтянутым кожей черепе было лишь две глубокие впадины на щеках. Румяная кожа стала серой. И глаза — матовые, как у покойника. И всё же он её любил так, как никого и никогда в этой жизни. И когда её гроб опускали в землю, его сердце легло рядом с ней.       Война клацала челюстями, угрожала сомкнуть резцы на самой шее. Отец ненадолго выпал из жизни и замуровал себя в четырёх стенах — старейшина не прекращая приходил к нему и тормошил. В который раз это наконец-то возымело свой эффект.       Всё изменилось. Жизнь, которую они теперь жили, никогда не будет прежней, — это читалось в глазах даже у поникшего Мичи. По утрам отец приходил на кладбище. Днём муштровал сыновей или доверял эту работу Тэцу. Вечером и ночью куда-то бесследно пропадал. Спит ли он? Мешки под глазами заставляли сомневаться, да и взгляд… в глаза, но сквозь. Ему потребовались недели, чтобы прийти в себя. Либо же он так и не пришёл, а вместо него в теле поселился кто-то другой. Безумный дух. Древнее зло. Тогда ему пришло в голову, что для победы клану не хватает силы мангекё шарингана.       «Ты не сделаешь этого, — спустя долгое время Мадара говорил лицом к лицу. Отец всё так же смотрел на и в то же время сквозь. И изрешечённая душа его пропускала через себя сквозняки. — Ты не сделаешь этого!» — Мадара пытался до него докричаться, но отец был в толще скорби — глухое болото, через которое звуки еле доходят.       «Следи за тоном», — холодное замечание, приправленное суровостью.       Мадара злобно усмехался. Смешок загнанности и безнадёжности.       «Ты ненормальный, если готов отправить туда Мичи. Ему всего восемь. Знаешь, кому ещё было восемь? А?!»       Отец уходил, как делал это всегда. Где он пропадал, где его носило — Мадара не имел и малейшего понятия. Он просто хотел докричаться, пока тот не переступил порог. За тонкими стенами притихли остальные, внимательно вслушиваясь к каждому выкрику. Но Таджима словно не слышал. Ужаленный, Мадара стремглав нёсся к двери и преграждал ему дорогу. Ему было двенадцать, но почему-то приходилось на пальцах объяснять всё взрослому. Приходилось быть взрослым. Приходилось злиться, кричать, оголять клыки и кусать, если то потребуется. Дикий зверёныш — вот что было в блеске глаз, в которые Таджима не мог и не хотел всматриваться. Мадара был её мальчишеской копией.       «Фудо, помнишь, ещё такого? Или забыл?!»       Таджима смерил его холодным уничтожающим взглядом и едва ли сдержался, чтобы не влепить пощёчину. Им было больно. Им всем было страшно. Страшно так много иметь. И страшно всё разом потерять.       Мичи погиб. По разные стороны могилы стояли Таджима и Мадара. Мадара молчал, но говорили его глаза. Они осуждали и ненавидели. Они блестели от боли и которой по счёту потери. Он ненавидел его, когда, не выждав месяца, отец распорядился вооружить Катсуру. И всё началось заново, всё по одному сценарию…       Он убегал из опустевшего дома, от тихого дома, что когда-то не знал тишины. Он убегал от холодного отца и оставлял брата, бросал себя и воспоминания об обезображенной матери в спальне, о братьях, о жизни, которой теперь у него нет и не будет. Он убегал и, наконец, нашёл место, где в него проникал покой. Шуршание гальки под чьими-то ногами и журчание неторопливой реки. Новая дружба, где не стоит называть полного имени. Это лишнее, когда имена написаны на лбу. Произнести их вслух значило уничтожить малейшее отдохновение от скорби и потерь. Назваться — равно потерять малейшую надежду на будущее. Мир без войны. Без смерти. Мир, где растут деревья и становятся домом для птиц…       Дружба с врагом — куда ни шло, Таджима был изобретателен и мог даже этот грех перекроить в добродетель. Смерть первенца Сенджу могла бы сыграть на руку в этой войне, преломить её ход, приблизить конец, но его собственный первенец был другого мнения на этот счёт. Спасти врага — сценарий хорошей драмы. Но пробудить шаринган — вот где терпение Таджимы иссякло. Там же закончилось понимание Изуны.       «Какого чёрта, Мадара?! Что это было?!»       «Заткнись!»       Мадара уходил, как уходил его отец. Изуна не унимался:       «А если это он убил Мичи? А если Катсуру? Или Фудо, помнишь, ещё такого? Или забыл?! — собственные слова заставили Мадару остановиться. На пороге стоял недоумевающий Изуна и добивающий тяжестью пристального взгляда отец. Мадара не знал на ком задерживать внимание. — Вот когда у тебя пробуждается шаринган? Когда ты понял, что его надо убить?»       Отец не сказал ни слова. Он стоял, высокий и грозный, и словно сокол, высматривал в своей жертве дыру. Ему и незачем было что-то говорить, Изуна всё сказал за него.       «Почему не тогда, когда мы хоронили Фудо? — голос Изуны ломался от непонимания и боли. Он был ранен в самое сердце. — Почему не тогда, когда хоронили её…?»       Его глаза блестели. Слишком много боли, слишком много скорби для полутора метров. Отец распинал. Он смотрел и искал в Мадаре ответы на те же вопросы, что задавал Изуна. Но ответов не было. Мадара растекался, и в его лице — ни одной подсказки.       Отцовское разочарование не вымылось из взгляда до самой его смерти. Оно тяжело ложилось на Мадару всякий раз, когда они пересекались. Разочарование. Отвращение… Таджима не выносил ссор из дома, но этого и не требовалось, чтобы в двенадцать лет почувствовать, что сломалось кое-что, что больше никогда не срастётся. Разлом будет лишь углубляться. Отношения отца и сына будут отравлены, и в мире не найдётся противоядия, чтобы исцелить их.       Изуна сидел на корточках у бугра, под которым лежала Рен. Рядом Фудо и Мичи с Катсурой. Дедушки, бабушки. Родни в земле больше, чем над ней. Мадара знал, где его искать, знал, куда он сбегает, когда не выдерживает жизни. Тут он не стыдился оставлять свои слёзы.       «Пообещай, что ты сделаешь всё, чтобы защитить наш клан».       «Обещаю».       «Клянись!»       «Кля…»       «Её именем».       «Изуна…»       Изуна резко обернулся и сквозь солёную пелену всмотрелся в Мадару. В глазах блестел страх обнаружить предательство. Мадара угрюмо взглянул на столб и землю, а затем вздохнул:       «Клянусь именем моей матери, Учиха Рен, что сделаю всё, чтобы защитить наш клан».       Изуна шмыгнул носом. Услышанное его более чем устроило.       Тихий дом вновь всколыхнулся. Скорбная тишина сменилась на скандалы. Один за другим, они были бесконечны. Одна за другой идеи отца становились похожи на сумасшествие. Казнь собственных шиноби за возвращение из плена, что расценивалось как предательство, попытки пробудить мангекё с помощью запретных пыточных техник…       «Ты сумасшедший, у нас и так людей нет! Ты добиваешь последних наших шиноби, если мы все подохнем, то виновен будешь только ты!»       «Заткнись, щенок!»       «Ты всех нас убьёшь, все, кто умирал в этой войне, умирали зря! Сенджу сделают нам большое одолжение, если прирежут тебя!»       Пощёчина была звонкой, но бесполезной. Мадара смеялся от отчаяния и истерики. Улыбался прямо в лицо, потому что уже не знал, сколько надо кричать, чтобы докричаться.       «Это всё?» — осклабившись, спрашивал он.       Отец приходил в ярость, взрывался в тот же миг и уже делал первый шаг, чтобы схватить за грудки, как вдруг меж ними появлялся Изуна.       «Достаточно!»       «А что будет дальше? — сцепив челюсти, цедил Таджима. — А? Думаешь, ты поведёшь клан к светлому будущему? Ты? — с издёвкой изогнулись его брови. — Не-ет».       «У тебя есть ещё один первенец?»       «Из живых у меня остался только один сын. Изуна продолжит моё дело».       Мадара улыбался ещё шире и даже смеялся в голос. Всё это безумие, абсурд, всё это не могло произойти с ними, но, тем не менее, всё это происходило.       Его свадьба сорвалась. Очередной несчастный случай в череде несчастных случаев. Её тело, но так и не нашли, что нисколько не портило аппетит отцу. Ему не важна была помолвка Мадары, все его хлопоты окружали Изуну, потому имели то, что имели: им было пятнадцать, когда в храме Аматэрасу их обручили перед людьми и богами. И это было, пожалуй, одно из самых светлых событий за последние годы.       «Что-то мне как-то не по себе».       «Соберись, Изуна, это всего лишь твоя свадьба».       «Всего лишь?! — кривился брат и с усмешкой пародировал: — Всего лишь! Ну, ничего себе «всего лишь… А если что-то пойдёт не так?»       «Например?»       «Ну… — Изуна мялся, как мальчишка. Он и был мальчишкой. — Не знаю. Вдруг я ей не нравлюсь?»       Мадара прыснул, закатив глаза к небу.       «Нарожаете пятерых пацанов, и разбираться, кто кому нравится, будет некогда».       «Очень смешно, умник…»       Та свадьба была белым и, безусловно, радостным пятном. И даже объявление отца о том, что Изуна отныне его официальный наследник, нисколько не омрачила тот день. Мадаре, что слышал это уже десятый раз, точно, а вот остальные оказались в недолгом смятении. Мадара хорошо помнил, как уголки его губ растянулись, как растягивались всегда, когда они с отцом вели подпольную войну друг с другом. Здесь была публика, зрители. Их растерянные взгляды утыкались то в него, то в отца и, слава богам, кто-то решился вовремя поднять тост.       Мадара с той же ясностью вспоминал вопросительный прищур старейшины, что был по другую сторону стола. «Что?» — спросил он, едва нахмурившись. «Так и живём», — пожал плечами Мадара и опрокинул водку в горло.       В их доме вновь появилась женщина и ненадолго затихли скандалы — эти два события, как предполагалось, имели прямую связь. С Риоко эти мёртвые стены будто бы вновь задышали. Период мнимого благополучия. Через год все ждали их первенца. Круг жизни замкнулся. Передышка, перед кульминацией. Кусочек солнца перед первобытным хаосом.       У Изуны было всё, чтобы стать главой клана. Жена. На подходе первенец. Он был силён и ловок, он был храбр и любим людьми. Чуть своенравен и несговорчив, — Изуна открещивался от главенства как мог — но и это ни чуть не смущало отца. Было лишь одно, чего ему кровь из носа недоставало. Мангекё шарингана. А отец всегда был в этих вопросах смекалист.       Дружба Изуны и Шиньи окрепла тогда же, когда зародилась дружба Мадары и Хаширамы. Маленький калека с умными глазами и добрым сердцем. Изуна любил его, как своего родного брата, и это не было не для кого секретом. Всё ещё шла война. Всё ещё существовала угроза.       Изуна был честен с собой и другими.       «Может, для этого я и нужен на этом свете», — это было сказано с тоской.       «Не дури, я не собираюсь этого делать. Ты мне как брат».       «Но если ты не хочешь, чтобы твои дети разделили участь твоих родных братьев, тебе придётся».       Сумрак храма и каменная статуя Аматэрасу, в руке которой чаша с горящим пламенем. Священник и старейшины. Мама Шиньи с мокрыми глазами. Бесстрастный Таджима. И Мадара, который всё ещё считал всё это абсурдом. Совсем недавно перед взором богов и людей совершали один ритуал, теперь же совсем другой.       «Прости…» — высохшее горло Изуны было способно только на шёпот. Не важно, сколько Сенджу до этого он убил. Сейчас он держал в руках кусунгобу, а перед ним был его лучший друг. Его сердце колотилось, а ладони потели. Он не спал последние три ночи и теперь не ощущал реальности во всём происходящем — только сумасшедшее сердцебиение возвращало его сюда.       «Делай, что должен».       Шинью передёрнуло от материнского всхлипа рядом. Наоба увлекла её в дальний угол и обняла.       Изуну колотило. Полные почти что пёсьего доверия глаза Шиньи взирали на него с тем же волнением. Однажды Изуна выбил из Мадары клятву именем матери, что тот сделает всё, чтобы спасти клан. И теперь была его очередь. Очередь сделать всё возможное ценой тошноты и рвоты. Ценой ночных кошмаров, скорби и пустоты. Тело Шиньи обмякло и рухнуло на пол. Из трясущихся рук Изуны выпал окровавленный клинок и звякнул одновременно с женским плачем в углу. Боль в глазах и мозге, в глазах всё поплыло. Так рождалась сила в этом проклятом клане. Так калечилась душа.       Он назвал своего первенца в честь одного из самых больших рубцов на своём сердце в надежде исцелиться.       Когда Мадаре исполнилось восемнадцать, победа в войне призрачно показалась на горизонте. Оба клана были истощены, земля пресытилась их кровью, и всё же клинки звонко дребезжали, скрещиваясь в бою. Это был тот самый бой, что приблизил, как казалось Таджиме, конец. Бой, где его катана, наконец-то, пронзила Буцуму Сенджу. Слаще этого ничего не было. И даже саке не пьянило так, как кровь, льющаяся из горла врага. Хаширама дал приказ на отступление, Сенджу бежали с равнины в сторону Хребтов, отец не замедлил пуститься за ними. Всё было подозрительно просто, как будто все победы в мире вносили в готовом виде на подносе, как теперь. Мадара выловил в гуще шиноби Хашираму. Тот послал ему долгий взгляд, затем оглянулся к хребтам и вновь повернулся к нему. Он что-то хотел сказать, здесь было что-то неладное, что отцовское опьянение мешало увидеть. Как будто Хаширама о чём-то предупреждал… Мадара чувствовал, что нужно остановиться и не мог с этим чувством мириться.       «Остановись!» — крикнул он отцу, и тот на него посмотрел полубезумным взглядом.       «Спятил?! Мы их вот-вот сомнём!»       «Они ведут нас к ущелью Хребтов. Мы не выйдем оттуда живыми!»       «Спасаешь друга?»       «Иди ты к чёрту!»       Мадара отрезал дорогу струёй пламени и тут же отбил клинком отцовскую атаку. Все были в таком замешательстве, что инцидент на свадьбе Изуны и рядом не стоял. Пламя горело, давая Сенджу шанс на бегство, горели преисподним жаром глаза Таджимы, что держал вытянутую катану на Мадару. Поражённые шиноби не понимали, что происходит. Не понимал и Изуна.       Мадара поднял руки, обронив оружие на землю.       «На колени!» — взбешённо взревел Таджима.       Мадара мог сложить оружие и сдаться, но не унижаться ползанием у чьих-то ног. Если его хотят убить, то пусть смотрят ему при этом прямо в глаза, а не свысока. Его верхняя губа презрительно дёрнулась вверх.       «На колени!» — крик раздирал горло.       «Отец! — не выдержал Изуна. Он вновь занял своё законное место между молотом и наковальней. — Опусти оружие».       «Твой брат — предатель. Предатели заслуживают только смерти».       «Тогда и меня заодно».       «Отойди!»       «Ты убьёшь либо нас двоих, либо никого!»       На лице Таджимы играли желваки. Зная упрямство Изуны, ему не оставалось ничего, кроме как опустить катану.       Сенджу ушли. Мнимая победа вновь ускользнула с горизонта. Вернувшись в лагерь, все не могли отойти от произошедшего.       Той ночью никто не спал. Горели костры. Исида часто выбирался с остальными: хромая нога была не помехой, если существовали серьёзные опасения за здравость ума главы клана. Болезнь, поразившая Таджиму, отнимала трезвость и рассудительный холод, без которых всё обречено. Если голова больна, тело не помощник. Это понимали все, но никто не решался сказать.       Мадара стоял в стороне от всех, и рядом с ним был лишь Изуна. Подойдя, старейшина опустил ладонь на его плечо и только так смог достать его из омута мучительных мыслей.       «Ущелье заминировано взрывными печатями. А ещё там есть следы засады на скалах. Ты был прав».       Это позволяло дышать глубже и даже обнадёживало.       «Откуда вы узнали?» — Мадара и сам уже верил, что Хаширама сыграл на его доверии.       «Тэцу проверил. Там осталось много следов чакры. Больше, чем могли бы оставить бегущие».       «Откуда ты узнал?» — изумился Изуна.       На такие вопросы Мадара предпочитал импровизировать:       «Показалось странным», — в этот раз почти правда.       «Судя по наблюдениям Тэцу Сенджу больше».       «Да», — угрюмо подтвердил Мадара, пытаясь вернуться на войну с врагом после войны с отцом.       «Мы ещё и находимся ближе к их селению. Они могут вызвать подкрепление. Вы ведь понимаете, что мы обречены, — заключил Исида, скрепив руки за спиной. — Одна неосторожность Таджимы-сама может привести к необратимому краху. И если бы на кону стояли только наши жизни… но ведь уничтожив нас, они пойдут к нашему дому».       «К чему вы ведёте?» — нетерпеливо включился Изуна и сделал шаг вперёд.       «Пожалуй, мне не надо напоминать, что мы все клялись сделать всё возможное, чтобы спасти свои семьи и свой дом. Ваш отец делал всё возможное, пока мог. И часто его методы были суровы, — многозначительный взгляд напомнил Изуне о глухом звуке, с которым тело Шиньи свалилось на храмовый пол. — Настало время, решать вам. Действовать быстро и жёстко или медлить, надеясь на удачу, которая почти никогда не на нашей стороне, — Исида разомкнул замок из рук за спиной и протянул Мадаре кунай с гравировкой герба Сенджу. Исида не дал чётких инструкций, лишь сказал: — Делайте, что должно, и будь, что будет».       Это был тёмный лес — почти такой же тёмный, как храм, когда Шинья лёг агнцем на алтарь. Шептали листья что-то тревожное на неизвестном языке. Что-то о жизни. Или о смерти. Мадара оставил своего клона в лагере, Исида привёл Таджиму в лес.       Это был конец мая. На дрожащих руках Мадары лежало бездыханное тело отца — их последняя встреча разрушила внутри всё, что ещё оставалось.       Часом позже Таджиму стали искать. Мадара бежал как можно дальше, оставив в теле отца кунай Сенджу.       Посреди лагеря у костра в полном оцепенении стоял его клон и даже не моргал. Когда принесли тело, он отрешённо взглянул на труп. Вокруг роились голоса, плодилась суета, в которой он ничего не понимал. Люди носились туда и сюда, что-то выкрикивали, как из глубокого колодца, а потом заглохли, ожидая приказа. Клон Мадара смотрел на них и ничего не видел. Ничего не слышал. И даже себя не чувствовал. Дурман и пелена. Душевная кома.       Первым преклонил колено Изуна и все последовали за ним.       Люди кланялись, но ему было тошно. Уже тогда он понял, что никогда в жизни не отмоется от всего, что здесь произошло. Кровь отца будет на руках, сколько бы раз он их не мыл. Он будет приходить во снах и превращать их в кошмары, отравлять явь, покуда Мадара сам не сляжет в гроб. Потому что Мадара первый от его плоти. И нет связи прочнее, чем связь отца с его первенцем.