Основатель

      Сколько Мадара себя помнил, рядом с собой он всегда слышал шорох скорого обвала, а в утро отъезда шорох разразился в грохот. Был он, были отец и мать, братья, бабушки и дедушки, двоюродные братья и сёстры, а ещё — оно. Ощущение чего-то грядущего. Оно начинало точить когти о рёбра, когда приходилось отрицать очевидные вещи. Никто не говорил, что мама умирала, все говорили, что она больна. Иногда чей-то язык умудрялся ляпнуть, что скоро она поправится и будет всё как прежде — пусть бы все языки мира так сказали, чувство внутри утверждало обратное и скреблось, как запертый в комнате кот: «Она не поправится. Ничего не будет как прежде». Мадара время от времени чувствовал этот шорох, слышал шёпот из глубины души, терял сон и вместе с ним контроль над собой, терял самую разумную часть себя и попадал в сети инстинкта. Выбор невелик: бить или бежать? Однажды он видел, как орел хватает притаившегося котёнка — тот не стремился ни к первому, ни ко второму. Он приникал грудью к земле и в парализующем ужасе ждал, когда острые орлиные когти пройдут сквозь белёсые дуги рёбер.       Взбираясь в седло, Мадара вглядывался в объедки сумеречного горизонта, что мелькали призрачными буграми вдали, и думал, что ждёт его впереди. Что прячется в темноте и сможет ли оно сожрать его так же легко, как тьма горизонт. Поймать с той же лёгкостью, что орёл перепуганного котёнка. Абэ и его самураи возвращались в Страну Огня, Кагами и Сакура — в Коноху. Пока все держали путь домой, Мадаре казалось, что стоя на краю, он делает шаг в бездну — от этого всё внутри немело, как от падения с высоты.       Мадара отвернулся от угнетающего пейзажа и посмотрел на Абэ — тот, собирая в жменю всю самурайскую выдержку, сидел на коне исправно и подавал надежды, что высидит в седле до конца. И Сакура рядом с ним, словно тень. Держалась в двух или трёх метрах, но одним взглядом высказывала готовностью сократить это невеликое расстояния до нуля. Внимательность в её усталых глазах мрачное утро искусало так же, как линию горизонта. Она о чём-то думала, и Мадара точно знал о чём. Их короткий разговор накануне раскрыл все её понурые секреты:       «Что-то случилось?» — он и не замечал, как пальцы терзают чеканную монету, которая вместе с другими должна была обрадовать хозяина заведения. Сколько вращений вокруг оси она уже тут сделала? Сколько он сидел, глядя в пустоту?       Мадара прихлопнул монету ладонью и, сбив оцепенение, поднял взгляд на Сакуру.       «Нет, — коротко ответил он и вздохнул. — Ещё нет».       «Случится?»       «Вероятно, — по её скованному в напряжении силуэту Мадара догадался, что она здесь зачем-то. А ещё, заглянув в зелёные глаза, он понял, что ей что-то нужно и ради этого она будет из себя выдавливать этот вымученный диалог, лишь бы не показаться наглой, сказав напрямую. К счастью, он никогда не боялся выглядеть наглым или бесцеремонным. — Что тебе нужно?».       Как только последний звук сотряс воздух, Мадара мысленно ответил на свой же вопрос.       «Ах, да, — он понимающе кивнул. — Тобирама и ты. Ты и Курода. Сын Куроды и месть. Месть и Коноха. Коноха и Тобирама. Тобирама и ты. Круг замкнулся, — выцветшая усмешка упала на пол с сухих губ. — Это всего лишь вопрос времени. Тебе повезло, что у нас есть дела поважнее».       «Вы ему расскажете?»       По правде говоря, он уже забыл об этом думать и лишь её неосторожная инициатива вновь подняла муть со дна. Это и понятно: она вращалась вокруг собственного выживания. Траектории размышлений Мадары были далеки, у них была своя ось.       «Знаешь, — начал он. Сквозь туманный и таящий нечто взгляд не прослеживалась мысль. Он посмотрел прямо на Сакуру и как будто ковырнул взглядом внутрь. — Тобирама не единственный, кто был против твоего присутствия в Конохе. Мы редко с ним сходимся в чём-то, но когда появилась ты — мы сошлись на том, что тебе здесь не место».       В этот раз его взгляд проделывал в ней вмятины, словно на металлическом листе. Сакура притаилась, лицо ничем не выдавало беспокойства: она знала. С самого начала знала, что её птичьи права в Конохе держатся только за счёт щебета сердобольного Хаширамы Сенджу. Возможно, потому что во всей этой стае они с ним были белыми воронами. Она везде лишняя, без роду и имени. Он умел чувствовать и слышать сердцем, вопреки математической рациональности брата и друга.       «Мне не надо напоминать, что я лишняя — я это знаю, — внутри неё звенел страх потерять всё, что помогла нажить удача. Дом, кров, покровительство добрых друзей и саму дружбу. Одна мысль об этом кормила отчаяние. По ночам ей снились сны о бегстве и вечном скитании — кошмары, от которых она просыпалась с потной росой на лбу. — Я лишь хочу знать, расскажете вы всё или нет».       Уголки губ Мадары едва заметно дёрнулись вверх — это окрасило взгляд в ехидство. Он вновь взглянул на монету, застрявшую меж его пальцев, и усмехнулся под нос от одной проскользнувшей мысли.       «Отчаянно, — озвучил он, будто подводя черту. — Хаширама добр. Чересчур. И иногда добровольно слеп. Но всему есть свой предел, верно? — он искоса взглянул на неё. — Пленница молчит, но у тебя на лице всё написано. Если я увидел, увидит и Тобирама: много сил докопаться до истины ему не потребуется. Что касается Хаширамы… — Мадара вздохнул от защемившей грудь духоты и усталости. — Процесс прозрения у него начался и без моей помощи. — Он поднялся из-за стола. Даже глубокие вздохи не помогали справиться с духотой в четырёх стенах, нужно было выйти наружу. Но перед этим он встал напротив Сакуры и впервые за весь их разговор посмотрел на неё сверху вниз. Без презрения, но с должной разборчивостью: он любил сотканных полотном людей разбирать по волокнам. — Он много сделал для тебя, когда все вокруг были против. Поступай, как хочешь. На что хватит духа. Можешь сыграть в благородство, рассказать ему правду и, возможно, вернёшься в замок Мидори. Или продолжай делать то, что у тебя прекрасно выходит: беги и прячься в замке Кайдана под покровительством Абэ».       Она кусала губы и не могла найти себе места внутри бренного тела: взбудораженные души Мадара чуял за мили. Словно осязав его грузный взгляд, Сакура обернулась. Из её бледного лица вымылась краска. Нет, она ехала не домой. Теперь она, равно как и он, шагала в бездну.       К вратам они подъехали рано, ещё не смеркалось. Внутри стен Конохи люди разбредались по сторонам, испуганно пялились на одиноких лошадей и верно припоминали, что все до одной уезжали с наездниками. Мадара слышал раскаты ропота и вздохов то с одной, то с другой стороны — ухо, увы, с годами не глохло, оно слышало шёпот и различало в нём проклятие. Отовсюду устремлённые глаза провожали их, острые стрелы взглядов втыкались в выпрямленную спину и иногда пролетали мимо молчаливого и бесстрастного лица. Что Мадара и усвоил за всё это время — голоса не утихнут. И глаза не ослепнут. Всё, что он мог — идти мимо толпы и делать вид, что их здесь нет.       Странное чувство охватывало Мадару из раза в раз, когда на пороге стояло оно. Он не знал, что именно оно несёт, но всегда чувствовал его близость: словно душу внутри него делят пополам и выбрасывают половину из тела наружу. Немели руки, и звуки извне доходили точно с опозданием. Всё казалось ненастоящим, чужим. Отполовиненная и выброшенная его часть тоже что-то чувствовала и будто наблюдала за всем со стороны, как за сценой, где он выступал вместе с остальными. Впервые он почувствовал это перед смертью матери, но она сказала, что всё это из-за недосыпа. Он действительно мало спал. Как перед её смертью, так и перед возвращением в Коноху, он чувствовал, что нечто грядёт и не мог сомкнуть глаз. Всё вокруг замедлилось и стихло — притаилось. Лошади и сбруи на них, самураи и шиноби, что наконец-то спешились и расхаживались, перед тем как разойтись по домам и отдохнуть. Мадара уловил мимолётный взгляд Хаширамы, когда спина самурая на мгновение открыла его для обзора. В этом взгляде читалось приглашение присоединиться. Мадара двинулся, но с таким трудом, словно к телу были приделаны не его ноги.       Фоном неспешно тянулась речь Абэ, менявшаяся то с соболезнованиями Хаширамы, то с вставками и пояснениями Сакуры. Мадара слышал, но думал о своём. Он напряжённо всматривался вокруг и невольно косился в сторону дома. Старого. Покинутого. Туда, где за печатями был схоронен под землёй архив и почему-то мысленно не мог от него отойти. Что-то его тяготило, и он не знал, как это обозвать, разве что привычной паранойей. Он вдруг бегло огляделся и среди присутствующих не заметил Исиду. Лицо Мадары недовольно нахмурилось.       — Мадара-сама… — почти шёпотом позвал Кагами. Мадара вопросительно промычал. — Я ещё нужен здесь?       — Иди домой.       Кагами согнулся в поклоне, а затем, напоследок воткнув, словно шпильку, взгляд в низкий розовый пучок, удалился.       — Абэ-сама предлагает сразу обговорить по поводу поездки и после разойтись, — в этот раз Хаширама целился словами в Мадару.       — Быстрее начнём — быстрее закончим, — Мадара вооружился излюбленным принципом. В конце концов, ему в кои-то веки не терпелось увидеть Исиду: держать хищников в поле зрения — первое правило из пособия по выживанию. — Пристройте даму, — Мадара кивнул на Нуру. Тобирама отдал приказ, и пленница из одних рук перешла в ведомство других. Мадара, провожая внимательным взглядом, вдогонку бросил её личной страже: — Следите за руками. Она шиноби.       Те кивнули и повели её дальше.       Мадара медленно сделал пару недостающих шагов и выровнялся с Абэ.       — Спасибо, — Хаширама кивнул умолкнувшей Сакуре. Красноречие её молчания уже становилось правилом. — Можешь идти. Отдохни.       Тот же Хаширама, которого она всегда знала, но теперь он словно держал дистанцию. Неожиданный сквозняк, который прошёлся по ней, когда она заглянула в его сосредоточенное лицо. Может, он был слишком озадачен закончившейся миссией или делами, может, был сыт по горло её предыдущими тайнами, а может, и вовсе знал о Куроде. Так выглядело отчуждение, а ещё то, что Мадара называл прозрением. Она искоса взглянула на Мадару. Что-то плескалось в его блестящих глазах, но чертей того омута она никогда не понимала. Мышцы на шее напряглись — толика того напряжения, что сковало её изнутри. Она поклонилась и ушла.       В пустоте залы на втором этаже разместились четверо: Хаширама, Тобирама, Абэ и Мадара.       — Где Исида? — не выдержал Мадара и выпустил зудящий вопрос к публике.       — У него, кажется, есть дела поважнее.       И хоть скрытая под слоями забетонированного равнодушия язвительность не прошла мимо ушей Мадары, в ответ он промолчал. Мысли путались. Перед ним словно лежали крупные осколки картины, но дурнота мешала собрать их воедино. Он словно бы знал точный ответ на свой вопрос, но не мог его произнести у себя в уме. Странно, но в этой комнате тоже было душно. Как будто невидимая ладонь закрывает лицо и не пропускает меж пальцев воздух.       — Мадара?.. — зов Хаширамы внезапно колыхнул перепонку до писка. — Выглядишь неважно.       Мадара потёр переносицу, затем глаза. За последние несколько дней он спал около четырёх часов, замечание Хаширамы вызвало ироничную усмешку.       — Быстрее начнём — быстрее закончим, — повторился Мадара и сел за стол. — Вам всем отдельное приглашение надо? — Сидеть было легче, появлялись силы клацать зубами и подгонять нерасторопных. Наконец-то все расселись.       Планировалось, что доклад выйдет на три абзаца, но Мадара и не подозревал, что событий минуло столько, что эти три абзаца займут не меньше тридцати листов отчёта. Он проговаривал событие за событием и сквозь накатывающую дурноту всё ещё пытался разложить в своей голове по полочкам. Одни подводные камни с успехом обходил, в другие беспощадно врезался.       — Минуту… — перебил Тобирама. — Хочешь сказать, что Дождь нанял самих себя?       — Не хочу сказать, а сказал, — Мадара любил разжёвывать для Тобирамы свои же слова, как для тупого. Этим он утешался в особенно дурные времена. Тобирама поджал губы, медленно и театрально кивнул, а затем, точно невзначай, поинтересовался:       — Доказательства?       Мадара глубоко вздохнул и упёр почти мёртвые глаза в Тобираму в надежде прибить его невидимым гвоздём.       — Я схожу с ума или изначально эта миссия проводилась только за тем, чтобы найти заказчика, а затем доказательства его связи с Дождём? — Тобирама посмотрел взыскательно на Хашираму. — Мы не можем ввязываться в войну без стопроцентных доказательств. Если это не Дождь, то мы обрекаем себя на самую кровавую из всех войн за последние несколько сотен лет.       — Боюсь, да, но… — взял слово Абэ, — если это Дождь, ты мы всё равно будем втянуты в ту же кровавую войну, так что… У Мадары-сан методы своеобразные, но весьма рабочие. Конечно, его слова остаются словами. У нас, правда, нет бумаг, переписок или каких-либо иных улик, которые могут это подтвердить. Но, кажется, всё действительно так, как он говорит. Я отравился в его комнате в ночь после отказа Мадары-сана работать на Додзэна. К тому же, Додзэн не рассчитывал, что Мадара-сан будет в строю, когда отряд его самураев в лохмотьях похитил Сакуру-сан прямо на границе.       — Сакуру похищали? — глаза Хаширамы округлились.       — Я разве не писал? — заёрзал Мадара, переменив положение.       — Нет, — отрезал путь к отступлению Тобирама и не сдержался, чтобы уколоть: — Зато спасибо за вводную часть про сургуч. Это, конечно же, важнее.       — Я ведь писал, что в неё хотели запечатать демона… — сдавленно процедил Мадара и сжал пальцами переносицу, пытаясь вспомнить, что он вообще оставил в послании, написанном на коленке, но с достоинством запечатанном.       — Это не одно и то же, — голос Тобирамы трепал последние уцелевшие струны терпения. Выспавшийся и отдохнувший, он напоминал жужжащую муху, от желания прихлопнуть которую чесались руки. — Почему именно Сакура? И почему все пути нас ведут к ней?       Мадара пожал плечами, и вместе с этим жестом в голове щёлкнула одна мысль.       — С ней что-то не то? — поинтересовался Абэ.       — Пытаемся выяснить, откуда она и чем занималась раньше, — после выдержанной паузы ответил Тобирама.       — Это неизвестно?       — Она потеряла память, — вмешался Хаширама, предвидя желание брата рассказать о печати на спине. Почему-то ему не хотелось делать явной эту маленькую, но внушающую подозрения деталь.       — Чисто теоретически… — начал Тобирама, но был тут же перебит:       — Очень удобно закрывать одним человеком все пробелы, ссылаясь на отсутствие памяти, но она не связана с Додзэном, — Мадара поднял проницательный взгляд и понял, что попал в точку: именно это предположение Тобирама и собирался озвучить, если бы не был перебит. — Додзэн ищет сосуд для Трёххвостого. Огромная, но совершенно неуправляемая сила. Обуздать её можно, только поместив в оболочку. Я думаю, он уже попытался это сделать, но не получилось. А Сакура похожа на человека с большими объёмами чакры. Думаю, это он и ищет.       — Посреди леса? — уточнил Тобирама. — Не проще было похитить и сделать это во дворце?       Проще, подумалось Мадаре. Они заметили её отсутствие слишком поздно. Люди Додзэна успели бы скрыться, и никто никогда бы Сакуру уже не вернул. Но самураи Дождя остались и пытались запечатать демона на месте, что выглядело по меньшей мере неразумно.       — Он не хотел подчинить демона с её помощью, — логическая цепочка выстраивалась в голове Мадары на ходу. — Он хотел, чтобы демон пришёл в Коноху в том виде, в котором его бы никто не заподозрил. А затем выпустить его.       Повисла тишина, долгая и мучительная. Вновь на первый план вышел писк: тихий, но ощутимый, он старательно сбивал все мысли в кашу.       — Войну ведёт Додзэн, — подытожил Мадара и кивнул сам себе. — Уничтожая Коноху, он упрощает себе путь к столице Огня. Единственный вопрос — каким образом он планировал выпустить демона здесь? — спросил Мадара в первую очередь у себя, а затем у всех остальных.       — Возможно, на этот вопрос у меня есть ответ, — не сразу признался Хаширама и высунул из рукава белый конверт. Мадара в нетерпении вскинул брови. — Ты просил проверить Джину. Мы нашли это в её квартире.       Хаширама протянул конверт, Мадара с раздражающей его самого медлительностью захватил его пальцами и забрал. Достав сложенный лист бумаги, Мадара брезгливо откинул вскрытый до него конверт и принялся читать.       — На сургуче были пальмы, — сказал Хаширама, после чего комната вновь потонула в тишине.       Слово за словом, символ за символом. Лицо Мадары каменело, в нём появлялись натянутые тетивой тени. Оно мрачнело, хотя напряжённые мышцы не шевелились. Он словно окаменел и лишь игра тени и света меняли его с каждой секундой.       Дочитывать надобности не было. Мадара сжал руку в кулак и смял лист.       — Останься, — окликнул Хаширама, когда Абэ и Тобирама уже вышли из зала. Мадара не торопился. Его остекленевшие глаза уже не смотрели наружу, только внутрь. Поглощённость собственными мыслями сбила неуёмную спешку домой. — Я хотел с тобой поговорить. Это ненадолго.       Мадара поднял блестящие и полупустые глаза. На белке лопнул сосуд. Выглядел он и впрямь неважно, Хаширама не знал, с чего начать, чтобы не добить его прямо здесь.       — Пока тебя не было, к нам в гости приходили Наоба и Эри, — знакомые имена своим звучанием надломили стекло и пропустили чуть больше осознанности в пустеющий взгляд. Мадара пару раз моргнул. Рука всё ещё сжимала послание Додзэна. — У меня есть причины подозревать, что в вашем клане что-то происходит.       — Например? — холодно и сдержанно спросил Мадара и смял лист крепче. Он бы смял вместо него чью-то тонкую шею, но приходилось изо всех сил сдерживать этот порыв.       Хаширама мялся. Тема клана Учиха всегда была пороховой бочкой, на которую ему очень не хотелось садиться.       — Ты же знаешь, что я без тебя в этот улей не лезу, — Хаширама нервно почесал бровь. — Но раз уж ты здесь, я надеюсь, на твоё содействие. — Молчание и прямой взгляд глаза в глаза, кажется, высекали понимание. Хаширама продолжил: — Эри и Мито друг от друга без ума. Мне нравится их привязанность, но… Есть одно «но». К Эри прилагается Наоба, а это меня начинает настораживать.       Мадара поджал понимающе губы. Он и подумать не мог, что тёща Изуны может надоедать кому-то, кроме него.       — Мито в последние дни сама не своя. Я думаю, это из-за Наобы.       Мадара нахмурился и, кажется, на мгновение позабыл о проклятой бумажке в руке. Наоба и Мито. Два имени, но там где есть Наоба, всегда незримо обитает Исида. Имена вертелись в голове, картина с мучительной медлительностью собиралась.       — Мадара? — Хаширама и сам встрепенулся от резкости, с которой Мадара встал.       Всё вокруг на мгновение поплыло. И в расплывающемся кругом пространстве плавали мысли и слова: «Наоба», «Мито», «сама не своя», «архив», «Исида». Хаширама вновь позвал, но Мадара не слышал. Дождавшись, пока всё вокруг устаканится, Мадара широким точёным шагом вырвался из здания, как птица из клетки.       Буря двигалась. Послышался первый громовой раскат.       Мадара был не единственным, кто мог чувствовать надвигающееся нечто. Кагами тоже чувствовал, но не так остро и глубоко. Он чувствовал, насколько ему позволяла наивное юношество, с охотой отдающееся трепетному счастью от возвращения домой. Глаза, завидев стены, мечтали встретить знакомых и друзей, но видели на плечах часовых нашивки Сенджу и полные служебной сосредоточенности лица. Затем, следуя до резиденции, он надеялся увидеть хоть кого-нибудь: деревня маленькая, все встречаются друг с другом по нескольку раз за утро, но этот день норовил стать исключением. Кагами не расстраивался, однако внутри зачиналась лёгкая грусть от несбывшихся ожиданий, быстро выветривавшаяся от предвкушения встречи с дедушкой. И ноги сами несли Кагами в родной квартал.       Среди домов Учиха кипело непонятное оживление. Кагами вдруг понял, где всё это время были его знакомые и друзья — здесь.       Люди стояли на улице, чего-то дожидаясь. Их взволнованный шёпот гулял и превращался в неразборчивый гул, недобрый и неприятный. В толпе выделялись женщины в чёрном — вдовы и матери тех, кто не вернулся из Саноса — и пускали искры напряжения мрачными глазами. Стояло много шиноби, все или нет понять трудно, но на глаза первым попался Арата. Кагами вдруг всё понял, когда тот посмотрел на него. С особенным трагизмом от неизбежности чего-то грядущего. Кагами стал перебирать толпу на лица: Рёгун, Коджи, Тэцу, Наоба и, разумеется, старейшина — все, кто не раз шептались у Мадары за спиной, теперь стояли, чтобы высказать всё в лицо. Ноги Кагами обмякли, утратили волю и стремление двигаться вперёд, а взгляды людей, голодные и жаждущие расправы, пригвоздили его окончательно. Кагами от волнения дрогнул и, сам не осознавая, что им двигало, сделал шаг назад. Он бы сделал и второй, и третий, но врос в землю, услышав своё имя.       — Кагами! — голос Исиды требовал остановиться и подойти к нему. Кагами посмотрел в его глаза, полные несокрушимой жёсткой энергии, и всё внутри занемело. — Подойди.       Люди перешли на шёпот, некоторые и вовсе умолкли. Внутреннее чувство дробилось, ему казалось, что идти вперёд, ровно как и бежать назад — ошибка. Только во втором случае смертельная. Он как мог сделал более непонимающее лицо и подошёл к старейшине, провожаемый любопытствующими взглядами.       — Давно вернулись?       Рядом с Исидой стоял, сцепив руки за спиной, Тэцу. Кагами по одному их виду понял, что ответ на вопрос давно известен и задан он, чтобы не прозвучал другой.       — Да… — ляпнув от растерянности глупость, он быстро исправился: — Нет. Только что.       — Хорошо, — безразлично ответил Исида. Кагами, никогда не выдерживавший долгих взглядов прямо в глаза, понурил голову и случайно заметил в руках старейшины свиток. — Иди домой, Кагами. Понял?       Кагами поднял погружённый в ужас и несогласный со всем, что здесь происходит, взгляд. Глаза его вдруг с поражающей чёткостью отразили мятежную, полную противоречий душу. В чёрных радужках бураном носились страх и мужество, отрицание и согласие, покорность и своенравность. Крайности боролись, пытаясь одна другую уничтожить, и, ожидая чьей-то победы, Кагами не мог пошевелиться.       — Не делай глупостей, Кагами, — сдавленно прошипел старейшина. — Коджи, проводи Кагами до дома.       Осознание собственного бессилия настигло Кагами мгновенно, как только сумерки и тяжёлая тень Коджи накрыли его с головой. Внутри него не было согласия, а думать и решать что-то в хаосе — худшее из всех зол. Так говорил его дедушка. С горечью Кагами кивнул и в растерянных чувствах побрёл к дому.       Мадара не удивился. Он ждал грома и, когда в тучах разорвалась оглушительная вспышка, ничего внутри не дрогнуло, а напротив, подозрительно сжалось и затихло. Долгое и выгрызающее душу ожидание наконец-то нашло своё осуществление и оставило. Что-то странное творилось в нём: не похожее ни на горе, ни на радость, но имевшее силу и остроту, заигравшее сквозь толстый непробиваемый слой равнодушия надменностью в чёрных блестящих глазах. Они взирали на всё с таким поразительным спокойствием, которое было доступно лишь бездушным. Чем больше непроницаемого спокойствия он показывал, тем больше злил людей, желавших больше жизни увидеть в нём отчаяние и бессилие. И если бы они приставили к его горлу катану, ничего не изменилось бы.       Мадара острым взглядом прошёлся по толпе и нашёл Наобу. Её молчащее лицо могло бы потягаться в безмятежности с его лицом. Что и выдавало в ней человеческое – так это глаза. Единственное, что было в ней громко. Она выдерживала его взгляд сколько смогла, затем вскинула брови, и потупила глаза в землю.       Впереди стоял Исида. Мадара медленно чеканил шаги один за другим и, приблизившись, рассмотрел свиток в жилистых руках. Уголки губ растянулись в издевательской ухмылке.       — Вы в настроении, — с лёгкой укоризной заметил Исида. Улыбка Мадары начинала оседать с губ, но не из глаз. — Надеюсь, без слов понятно, для чего мы все собрались…       — Разумеется, — охотно подхватил Мадара с превеликим удовольствием гадая, что будет дальше.       — Вы не внимали нашим просьбам, теперь придётся слушать наши требования, — с этими словами Исида поднял свиток вверх и, взявшись за край, позволил ему распластаться.       Бегло и без энтузиазма Мадара рассмотрел рисунки с печатями и подробными инструкциями. Ятагарасу но дзюцу. Он вмиг помрачнел.       — И сколько погибло, пока вы открывали архив? — вопрос отскочил от зубов ярко, чётко, с очевидным осуждением.       — Нисколько, к счастью. Надеюсь, вы не очень расстроены.       С глубоким вдохом Мадара еле заметно приподнял подбородок и на выдохе запрокинул лицо к небу, пытаясь не сорваться от очевидного намёка Исиды.       — Безмерно рад, — он вновь нацепил на рот не то ухмылку, не то неуместную улыбку и некстати почувствовал пульсации в руках и пальцах. Мадара сжал кулаки, все сухожилия струнами натянулись.       — Через три дня мы намерены, если вы не против…       — У меня есть выбор? — перебил Мадара и с фальшивым удивлением поджал губы.       — Конечно же, есть. Либо вы через три дня покоряетесь нам и мы по закону решаем вашу судьбу, либо вы сопротивляетесь суду и этим подтверждаете свою виновность. Тогда мы сносим вашу голову ещё до следствия.       — И в чём вы меня обвиняете?       — Ах да, разумеется, — ещё никогда в жизни Исида не отзывался столь любезно. Все вокруг замерли, стало глухо, как в могиле. Давящую тишину разорвал властный голос старейшины: — Учиха Мадара обвиняется в незаконном захвате власти путём отцеубийства, что равняется предательству, — по толпе прокатился шёпот.       Стояла оглушающая тишина. Доведённый до предела, Мадара не выдержал и беззвучно засмеялся. Сначала в лицо Исиде, затем, чувствуя, что ситуация доведена до предела, запрокинул голову назад и осклабился во весь рот, тщетно пытаясь взять себя в руки. И смех, и улыбки всколыхнули замершую толпу. Сначала она зарокотала испуганно, затем кто-то выкрикнул:       — Демон! Смеётся!       И столько было возмущения, искреннего непонимания. Для людей, потерявших своих близких, его смех был плевком.       Исида продолжил, а крепнущие крики людей в полном согласии вторили ему:       — До суда вы больше ничего здесь не решаете. И велика вероятность, что после него тоже.       Люди взревели, Мадара уже не разбирал ни единого их слова. Сцепив до судороги челюсти, сжав до предела кулаки, он впился в Исиду всей чернотой своего взгляда. К нему подошли несколько шиноби, их руки едва ли успели коснуться его, как тут же были сброшены. Он обернулся и, встретившись с Тэцу алым мангекё, без слов дал ему понять, чтобы они не смели его трогать. Он не будет сопротивляться, но трогать себя не позволит. Он дойдёт до дома сам или здесь случится бойня. Тэцу понял и сделал шаг назад.       Дорога домой никогда не была столь мучительной. Он шёл мимо бурного потока людей, что сносил его шумом и рваными криками. По обе стороны от него шли шиноби и следили за каждым его движением. Его лицо не выражало ничего. Он не смел показывать озверевшей толпе ничего, сколько бы она ни ревела. Сколько бы внутри него ни кипело… Ни одна капля не выплывет наружу. Они не выдавят из него ничего, что так желают.

***

      Эри битый час вопила, что хочет увидеть дядю и ни в какую не желала слышать бабушкино «нет». В ход уже шли слёзы, крики, катания по полу, но всё без толку. Наоба точно знала, в каком состоянии был Мадара, поэтому непреклонность её приняла металлическую прочность. Столкнувшись с взрослой неподкупностью, Эри ушла в комнату, где обиженно глотала солёные слёзы и про себя условилась, что дружба с бабушкой окончена и что есть она больше никогда не будет, чтобы истощать и перестать отбрасывать тень.       Шинья не разделял сестринской привязанности к Мадаре. Он всегда был поодаль от него — видно невооружённым глазом. Этой странной разборчивости к членам семьи никто не придавал особой значимости до этого вечера. Никто не связывал это с внуком старейшины, с которым Шинья проводил чуть ли не всё свободное время. И никто даже не подозревал, что он знает те семейные тайны, которые все клялись унести с собой в могилу.       — Ты за старшего, — окликнула Наоба, совершая целый ритуал с ужином. Шинья скорее под гипнозом, чем из интереса смотрел, как она раскладывает еду в посудину, накрывает крышкой и обёртывает шуршащей бумагой. — Я ненадолго.       — Куда ты? — спросил он, выглядывая в темноту за окном.       — Неважно… — на автомате произнесла Наоба, затем вдруг задумалась и решила сказать: — К твоему дяде.       — Зачем? — тут же осведомился мальчик.       Простой детский вопрос заставил взять отсрочку на ответ протяжным вздохом.       — Затем, что у него был не лучший день и, скорее всего, после дороги он голоден, — управившись с бумагой, она взглянула на внука, внимательно за ним наблюдая.       — Зачем? — прозвучал всё тот же вопрос.       — Ты никогда не был голоден?       — Был, но я не об этом, — Шинья поглядел на неё с искренним недоумением.       — О чём же ты?       — Зачем ты заботишься о преступнике?       Наоба поджала губы и отвела взгляд от внука в окно. Так было проще не задеть его возмущением, охватившем её.       — До суда он всё ещё наша семья, — строго выговорила она.       — Он преступник, — упёрто продолжал настаивать на своём Шинья, и голос его, совсем ещё детский, но крепкий, упорный и настойчивый. — Преступник не может быть семьёй. Для него мы — никто. Детали, как мой отец. И теперь ты несёшь ему ужин?       Упоминание о том, о чём все клятвенно обещали молчать, не на шутку встряхнули Наобу. Приоткрыв рот, она с диким ужасом посмотрела на враждебность в лице Шиньи. Она положила ему на плечо руку и в полном смятении заглянула в раздражённые глаза:       — Кто тебе это сказал? — спросила она тихим голосом. Мальчик молчал, тогда она его встряхнула и придала глазам выражение строгости. — Кто тебе это сказал, Шинья?       — Какая разница? Иди к нему, если хочется, — он попытался вырваться, но Наоба удержала.       — Не смей говорить сестре, — прошипела она, сверкая глазами. — Слышишь меня?       — Отпусти!       — Слышишь? — ещё раз повторила она.       — Слышу! Но это ничего не меняет, — Шинья выскользнул из её рук и убежал в комнату.       Разумеется, это случилось впервые. Разумеется, она не знала, что делать в таких случаях. Тяжёлый вздох сорвался с груди. Она взяла свёрток и вышла из дома.       У дома Мадары уже, как и положено, стояла пара шиноби на случай, если ему взбредёт в голову сбежать. Наоба сомневалась, что пьяный Мадара хотя бы поднимется с пола. Поклонившись в ответ на приветствия шиноби, она подошла к двери и нырнула в чёрную прихожую.       Стояла гробовая тишина. Казалось, что в доме никого нет, но Наоба по опыту знала, насколько обманчиво может быть это безмолвие. Она разулась, стянула плащ и почему-то крадучись подошла к распахнутым рамам в его спальню. Там открылась знакомая картина: лежал Мадара и рядом с ним опустошённая бутылка. «Всего одна», — заметила Наоба.       На футоне расплылось чёрное пятно: сверху оно текло рекой длинных волос, а затем продолжалось вниз вытянутыми линиями и заканчивалось мосластыми стопами. Лунный свет из окна освещал лишь часть пятна, лишь по этой части Мадара и угадывался. Выбеленное светом лицо медленно повернулось к Наобе и тут же потонуло в чёрных тенях. Какое-то время и он, и она молчали и оба ощущали странность молчания. Обычно им было, что друг другу сказать, если жизнь сталкивала их под одной крышей, но, видимо, не в этот раз. Сухая усмешка из таких же сухих губ показалась Наобе выстраданной.       — Даже не скажешь, что я весь в папашу? — осипший голос разрушил устоявшееся безмолвие. — Давай, Наоба, я знаю, ты можешь.       — Я здесь не за этим, — в ней слышалась выдержка и стоическая твёрдость. В ней звенел стержень тем звонче, чем больше она боялась его крушения. Рука Мадары взметнулась, пошевеливая её к цели позднего визита. — Я принесла ужин, — Наоба прислонилась к косяку.       — Ты его отравила?       — Нет.       — Жаль.       — Я оставлю на кухне.       — Всё равно.       Мадара сдавленно хохотнул, потёр пальцами глаза и замер, точно притаившийся ночной кошмар. Наоба не могла двинуться с места. Он отнял руки от лица и посмотрел на неё. И хотя она не видела его глаз в тенях, она чувствовала его взгляд кожей.       — Раз уж ты здесь и раз уж через три дня меня казнят, может, поведаешь, кто открыл архив? — эта мысль его занимала всё время до прихода Наобы.       Сухие губы Наобы сжались в линию, не позволяя выпасть хотя бы одному звуку, созвучным с именем Мито.       — Я и старейшина.       Усмешка Мадары, надменная и ехидная, прозвучала глухо, но отчётливо.       — Ты и старейшина... — повторил с издёвкой Мадара. — Не смеши.       — Ты всегда был склонен недооценивать окружающих и переоценивать себя, — продолжала гнуть свою Наоба, сохраняя внешнее спокойствие. И даже когда две заполненных чёрными тенями глазницы, точно пустые демонические дыры, устремились к ней и пустили рой мурашек по спине, она стояла твёрдо и не давала усомниться в себе. — И вот, куда привела тебя твоя гордость.       Он повернул голову к окну. В небе стояла полная луна. Тени расступились от его лица и показали человеческие черты. В этот раз усмехнулась себе под нос Наоба: она ведь на секунду и впрямь подумала, что на футоне лежит демон.       Вновь тишина.       — Надеюсь, ты помнишь, что на судилище, где используется Ятагарасу но дзюцу, должен быть священник с…       — Мангекё, — перехватила инициативу Наоба. — Конечно. Кайоши будет с нами, чтобы ни у кого не осталось сомнений в том, что смотрящий увидел то, что увидел, а не то, что придумал.       — Кто будет смотрящим?       — Тэцу.       Колючий смешок Мадары насторожил.       — Почему не Исида? — спросил он и вновь обернулся к ней.       — Какая разница, кто это будет, Мадара. Исход один.       Она хотела пойти к кухне, но вдруг остановилась и застыла. В тишине слышался собственный пульс — от волнения. Она вдруг задумалась, а каким будет исход? Что они увидят? И что будет дальше? Вопросы остановили её и вколотили в этот порог намертво. Она обернулась и спросила то, в чём раньше была уверена так же, как в том, что трава зелёная.       — Ты это сделал? — она и сама не могла понять, почему ей так важно знать это заранее. Ятагарасу но дзюцу расставит всё на свои места, но ей важно было услышать всё здесь. Пока нет ревущей толпы, но главное — Исиды.       Мадара рвано выдохнул, словно горечью, которую она распробовала в нескольких метрах от него. Наоба взялась за косяк — понадобилась опора.       — Эри рвётся к тебе.       Забыв о кухне, она повернулась и вошла обратно в спальню. Помимо свёртка с ужином в её руке было кое-что ещё — последний браслет из бусин. Она с осторожностью присела на колено и положила его на широкую ладонь.       — Она это сделала для тебя. Вам осталось не так много времени, так что постарайся провести эти последние три дня достойно.       Их взгляды ненадолго встретились без привычного противоборства, от которого постоянно вибрировали стены. Не было колкости и грязи, что ушатами выливалась друг на друга. Наоба была спокойна. Возможно, Мадара к этому склонялся больше всего, это спокойствие ей подарило ощущение победы над ним. Они с Исидой наконец-то дорвались до слабого места, которое столько лет выискивали. Мадара сжал ладонь и хмыкнул. Наоба поднялась и вошла в коридор.       — Я его убил, — признался, наконец, Мадара. Тишина зазвенела по-новому. Наоба, застывшая на пороге, обернулась. — Но привёл отца на алтарь Исида.       — Врёшь… — прошептала Наоба.       Мадара усмехнулся:       — Веришь или нет — мне всё равно. Но когда он позовёт тебя однажды в лес, найди заранее, на кого оставить детей, Наоба.