Основатель

      Мадара много раз видел смерть вблизи и издалека, но прочувствовать её на себе удалось той ночью. Сердце билось в груди и разгоняло по телу тёплую кровь — этого оказалось недостаточно, чтобы чувствовать внутри себя жизнь. Подобная пустота всегда заполнялась обратным: там, где нет света, непременно обитает тьма. В беззвучии рождается тишина. В отсутствии огня — холод. Не смыкая глаз, Мадара смотрел в потолок и чувствовал внутри себя смерть. Физическую или моральную — разницы не было. В припаянную к футону голову кто-то потрудился влить чугун: она была необъяснимо тяжела и неподъёмна. В ней космическими вспышками рождались образы, от которых он мог когда-то убежать, но не теперь. Когда-то он напивался допьяна и сбегал в сон. Крепкий, но чуткий. Он отдавался страсти с красивейшими женщинами в постели или с храбрейшими войнами на боле боя. И секс, и бойня — всё это пути к забвению. Оглохнуть от раскатов пульсаций собственной крови в ушах и стонов: страсти или чьей-то агонии — всё равно. Он знал, как спасаться от демонов, но теперь был безоружен, хоть рядом и лежала стылая катана. Опрокинутая бутылка из-под саке осталась со времён Саноса и была пуста к его возвращению, как и он. Сон избегал его, как пугливый забитый пёс. Джины не было, но будь она здесь, Мадара удушил бы её голыми руками. Смежив веки, он хотел было отдаться последнему из своих спасений — иллюзии шарингана, но не решился. Нужно быть наготове. Даже если неясно, к чему готовиться.       Уже давно в нём была проторена дыра не совместимая с жизнью. Лунные кратеры позавидовали бы её размерам. Она вмещала в себе много дней и ночей, а ещё уйму лиц, имён и даже клятв. «Клянусь именем моей матери, Учиха Рен, что сделаю всё, чтобы защитить наш клан». Чёрт бы побрал тебя, Изуна – вот, что он думал об этом сейчас. На языке чувствовалась горечь – это привкус сожалений о том, что пришлось произнести те слова над её могилой. Мадара думал, чего ему тогда не хватило: смелости или стержня? Пожалуй, всего вместе. От него отвернулся отец, и Мадара больше всего в жизни боялся потерять брата. Смешная ирония вышла – клятва, которая была призвана из горла, чтобы всех защитить, всех погубила. Клятва о больших потерях и чудовищных жертвах. Клятва, окропившая руки кровью отца. Она звенела в памяти воплями Изуны, когда по зрительному нерву вырванных из орбит глаз прошлись лезвием куная. Клятва о священных агнцах во имя чего-то большего, чем жизнь одного человека. Во имя памяти предков и светлого будущего потомков. Во имя клана. Всё это началось с клятвы, которую Мадара всё же нарушил и заключил мир меж теми, кто только и жил взаимной ненавистью. Что бы на это сказал Изуна? Не говоря уж об отце...       Мадара скривился и сильнее сжал простынь, чтобы не чувствовать то, что фантомом прошлось по подушечкам пальцев. Смятая ткань трением грела остывающие пальцы, Мадара сжимал ладони сильнее. Пусть лучше его пальцы горят от трения, чем будут чувствовать влагу и упругость глаз, которые он вырывал сквозь дрожь. Они с трудом покидали глазницы – всё получилось не с первого раза. Тело оцепенело, мышцы напряглись. Это нельзя контролировать, как и нельзя забыть пережитый наяву кошмар.       Злость на самого себя вспыхнула в сердце и распространялась по сознанию. Затем её стало так много, что хватило бы на Сенджу и Учиха — на всех.       Он не сразу заметил, как начало светать: из-за горизонта выползал второй досудебный день. Завтра всё свершится. Мокрая одежда, тело изнемогало от жара и холода. На лбу крупными гроздьями лежал пот и стекал вниз. Мадару поглощал беспокойный, поверхностный сон, что окутывал разум в цветастую дымку видений. Чёрт ногу сломит: сон или всё же явь? Мадара слышал чьи-то голоса, шаги. «Демон!» — вдруг рявкнуло над самым ухом. Не открывая глаз, Мадара беспокойно жмурился. Тот же голос из толпы не оставлял его здесь. «Что сделал твой дед? — Исида будто стоял в комнате. — И что сделал ты?». Сон или реальность? К старым голосам прибавлялись новые, кричали наперебой. От них тошнило, но выбраться из вожделенного пару часов назад сна не удавалось — капкан схлопнулся и не выпускал. Сколько человек говорит? Пять? Десять? Больше. Тяжёлое дыхание, словно на грудь взвалили валун, Мадара задыхался. И вдруг среди оглушающей толпы он слышал тот самый голос, который он погребал в глубинах своего сознания, ненавидел, презирал, не мог простить. Голос, принадлежащий человеку, которого он возненавидел всей душой. Отец с поразительной отчуждённостью произнёс: «Я надеюсь, что когда-нибудь твой первенец перережет тебе горло. Жил, как пёс — сдохнешь, как собака».       Пульсация артерий стала бешеной, в груди трепыхалось не сердце, а заведённая адом машина, что пробивала изнутри грудь. Мадара вновь видел темноту леса и слышал шорох листвы в безмятежном дуновении летнего ветра. Он снова видел отца перед собой, и ощущал в собственной крепкой хватке кунай с ваджрой. Мгновение – и вот отец уже на его руках истекает кровью. Всего мгновение — и липкая теплота крови обволакивает пальцы. Дыра внутри растёт и свербит. Темнота густо мажет тенями по его лицу и вот уже Мадара не видит различий меж ними, точно держит своего клона. Внутри всё распирает — от боли. Горло дерёт. Хочется отмыть поскорее руки, но он словно пустил в смоченную землю корни. И всё, что он мог, это задрать голову к небу, чтобы не видеть земного ада. А на верху светила алая луна.       Мадара подскочил с постели резко, точно кто-то вылил на него ведро воды. Сев на постель, он прислушался к своему сбитому дыханию и постарался его успокоить. Капли пота стекали по лбу и спине, они клеили волосы к шее и скулам. Мадара не мог отдышаться. В глазах всё плыло, сколько бы он их не тёр. Сердце нехотя успокаивалось, в ушах гудело. Ему было плохо — больше он ничего сказать не мог. В ладони он ощутил что-то и сжал пальцы. Бусины. Пальцы стали перебирать одну за другой. Одна бусина для вдоха, другая для выдоха — и так, пока буря внутри не уляжется. Почуяв подкрадывающийся штиль, Мадара взглянул на сплетённый браслет и вспомнил, что его принесла Наоба от Эри. Он вновь повалился на постель, а затем прикрыл глаза. Темнота под веками отдавала алым цветом.       Через раскрытые в коридор сёдзи, через прихожую и дверь он услышал оживление с улицы. Кто-то пришёл и теперь звонко ругался со стражей. Повышенные тона выдали голос Хаширамы. Мадара и забыл, что Хокаге умеет ругаться.       Слух его не подвёл.       — Мадара! — с зычным возгласом Хаширама вломился в дверь прихожей и широким шагом влетел в комнату к своей опустошённой и выпотрошенной цели. Мертвенность из глаз Мадары ещё не исчезла целиком, болезненный блеск обитал в них по-хозяйски. В окна заглядывали сумерки. Только благодаря им, пожалуй, Хаширама и проглядел признаки разложения в этой комнате. — Почему твои люди стоят под твоими дверьми?       Мадара решил во что бы то ни стало встать с постели, чтобы не навлечь на себя лишние вопросы и заботу — всё равно что удавка, затянутая на шее. Хаширама ждал ответ недвижимо у двери и внимательно следил за чернеющим силуэтом. Кожа бледная, но это привычно. Хаширама прищурился и, чуя неладное, притаился.       — Если Сенджу не обивают твои пороги, я бы на твоём месте задумался, ценят ли они тебя. — Его голос звучал слабо и сипло, больше всего прочего выдавая недуг. Мадара стянул с себя напитавшуюся потом рубаху и откинул куда-то в угол. По телу прошёлся приятный холодок, словно в награду после целой ночи в огне. Там же в углу он спешно рыскал взглядом и совсем быстро обнаружил шнурок — должно быть, от плаща.       — Ты в порядке?       — Давай сразу к делу, — Мадара сморщился от хождения вокруг да около. В минуты телесной и душевной тошноты это если не убивало, то причиняло ощутимую боль. Пройдя мимо Хаширамы в коридор, Мадара двинулся вдоль стен к выходу на задний двор. Хаширама с опозданием оторопело пошёл следом.       На задней террасе тоже стояли шиноби и несли свой пост, о значении которого Хаширама молча ломал голову. Он застопорился у самого порога и стал наблюдать, как Мадара прошёл мимо часовых с привычной ему кричащей слепотой, всем своим видом показывая, что не видит здесь никого или, что более важно, никого, стоящего его внимания. Шиноби взглянули на него с неразгаданным Хаширамой беспокойством, но всё же приклонили головы. Мадара был слеп к ним и их жестам. Он подошёл к бочке, куда с крыши стекала дождевая вода и талый снег. Она была полна. Зачерпнув ладонями ледяную воду, Мадара плеснул её себе в лицо.       — Сенджу, тут есть, кому подпирать стены и молчать, если ты не заметил, — Мадара лил воду на шею и плечи, смывая пот. Холод отрезвлял и бодрил, а ещё напомнил о дикой жажде, которая обрушилась сразу же, как только стекающие с лица капли дотронулись губ. Зачерпнув воды, Мадара с жадностью её выпил.       — У нас возникли проблемы с пленницей, — Хаширама уже сомневался, что только с ней. Происходящая на его глазах пьеса почти что с корнями вырвала его из почвы привычных забот. — Вообще-то я думал, что ты будешь присутствовать на допросе. Или проявишь хотя бы половину рвения, с которым ты требовал поездку в Намихару.       Мадара замер над бочкой, взявшись за её кольцо руками. Затем выпрямился, преодолевая такое усилие, будто руки прилипли к древесине, и подошёл обратно к Хашираме, смерив его внимательным взглядом притаившегося на ночной охоте зверя.       — Эта женщина, которую ты привёз, хочет говорить с тобой.       — Говорить… — насмешливо осклабился Мадара и юркнул мимо плеча Хаширамы обратно в дом. — Забыли, как из людей информацию вытаскивать? Засуньте иглы под ногти, сломайте пару костей… Сварите по очереди пальцы, в конце концов. Всё в ваших лучших традициях. Кто я такой, чтобы учить Сенджу людей пытать?       — Я не… Что? — Мадара пропал в одной из комнат и точно унёс с собой ход мыслей Хаширамы. — Вообще-то, — прочистив горло, продолжил Сенджу, — всё это мы уже давно сделали, но она неплохо держится. Единственное, что она нам сказала за всё это время, что будет говорить с тобой. По правде говоря, я не уверен, что нам помогут разговоры. Ятагарасу но дзюцу, было бы кстати.       Мадара вышел из комнаты в свежей хламиде. Застегнув пояс и поправив рукава водолазки под ней, он поглядел на Хашираму исподлобья.       — Я знаю, что ты не любишь и вообще-то она запретная…       — Дело не в этом, — не занимая резкости, Мадара привычно хлыстал интонацией не хуже розог. Продолжения не последовало.       — Так ты… идёшь? — сбитый с толку, Хаширама всё ещё чаял надежду хоть что-то понять.       — Душно, — взяв путь к выходу, обронил Мадара. — Который час? — с прищуром уточнил вдруг он.       — Ближе к восьми. Восемь вечера, — добавил Сенджу и снова почувствовал потребность в пояснении: — Ты приехал вчера.       Выйдя на улицу, Мадара остановился вровень с другими часовыми, глубоко вздохнул, а затем соскочил со ступеней.       — Мадара-сама, старейшина не рекомендовал вам выходить, пока…       Арата не закончил фразу, почуяв испытующий взор Хокаге: слово «суд» было под запретом, чтобы не вызывать ажиотаж.       — А что, что-то случилось? — принимая невинный вид, спросил Мадара и обернулся. — Что-то произошло? — он всплеснул руками и вновь обратился к Арате, затем пригрел взглядом его напарника. Под аккомпанемент звенящей от досады тишины Мадара удовлетворённо развернулся и без спешки направился к выходу из квартала. Хаширама нагнал его, и меньше, чем через минуту, оба услышали позади назойливое чавканье чьих-то шагов следом. Арата следовал за ними в десятке шагов.       Хаширама окончательно понял, что он ничего не понимает.       Проходя мимо стоил, Мадара не слушал лошадиное ржание, изредка переливающееся с одной стороны на другую, но внимательнейшим образом высматривал людей, стоящих рядом с тюремными комнатами. Их было подозрительно много. Двое на посту и Абэ — уместно вписались в картину. Тобирама, Тока — известный дуэт. Оглядев всех, верхняя губа Мадары подернулась на верзиле Коджи и Тэцу: присутствие гербов собственного клана вдруг стало неудобоваримой отравой. Тэцу смерил Мадару недовольным взглядом, затем глянул за его плечо, чтобы посмотреть в глаза человеку, который позволил подсудимому покинуть территорию клана. Арата еле заметно пожал плечами и полоснул взглядом Хашираму: в конце концов, что он мог сделать? С опозданием, а всё же головы склонить пришлось. Который раз Мадара подумал о том, что никто, кроме них, не знает о случившемся.       — Мадара-сан, рад видеть, — обратился Абэ. — Мы вас очень ждали.       — Мне сказали только о пленнице, но если бы я знал, что вы меня ждёте, Абэ-сан, я бы был здесь на минут десять раньше, — Мадара и сам удивился, как складно запел в окружении недругов.       — Льстите.       — Может быть.       Абэ с пониманием усмехнулся:       — Говорят, способности вашего клана позволяют увидеть память. Даже, если человек того не желает…       Мадара встретился взглядом с Тэцу. Смущало его присутствие здесь. Смущал открытый архив. И то, что при всех этих переменных для Ятагарасу позвали именно его, Мадару.       — Трёхногий ворон не летит к тем, кому Аматэрасу не благоволит, — вместе с факелами в чёрных глазах загорелось ехидство. — Не всем дано. Надеюсь, не сильно переживаешь.       Ни один мускул на лице Тэцу не дрогнул, но Мадара видел его насквозь. И он точно знал, что попал в цель. И теперь, во избежание лишних вопросов, оставалось нырнуть в темноту и тюремную сырость.       На вымощенных камнем и глиной коридорных стенах висели факелы, их свет устремлялся вверх и в скудности падал на пол. Взяв один, Мадара побрёл к единственной камере, у которой стоял дозорный. Тот ещё издалека поклонился и открыл дверь.       — Есть что-нибудь, на что можно сесть? — не хотелось тратить силы впустую, Мадара знал, что их осталось в нём мало, а значит, надо их лелеять и беречь, как будто больше не будет. Мокрый и холодный пол в качестве места для сидения не прельщал. — Вот это подойдёт, — кивнул он на полуразвалившуюся деревянную коробку, на которой в отсутствии лишних глаз сидели дозорные. — Давай её сюда.       Устроив себе место в углу рядом с дверью, Мадара уселся поудобней, поправил подол хламиды, а затем только уделил внимание телу, закованному в цепи. Воцарилось предвкушающее молчание, в котором сквозь коридорную образцовую тишину можно было расслышать бубнёж на улице и даже ржание лошадей.       Лязгнули цепи. Шевеление. Мадара положил на каменный пол факел и в его тёплом свете взглянул на женщину, чьи блестящие изнеможённые глаза выглядывали из-за занавески упавших на лицо волос. Обессиленная Нура висела на протянутых к стенам руках. Скудные свет и плавающие тени скрывали синяки и кровь на её лице: запёкшаяся чёрно-бордовая линия застыла у носа, стекала на верхнюю губу и накладывалась на точно такую же полосу из разорванной нижней. Синяк и ссадина на скуле, синяк на приплюснутой переносице, раскосый правый глаз распух до того, что не понятно было, открыт он или закрыт. Вместе с тем всё лицо было грязно, как и одежда, как и всклоченные, застывшие сосульками волосы.       Мадара не мог понять, зачем она звала его. Он старательно собрал рассеянный взгляд у неё на руках, на которых не было ни одного перелома, зато на пальцах коркой засохли сгустки крови на тех местах, где раньше были ногти. Из десяти остался лишь один. На левом мизинце. Мадара вновь посмотрел ей в лицо, глубоко внутри щёлкнуло уважение.       Пауза так затянулась, что снаружи перестали говорить и, верно, теперь, недоумевая, вслушивались в тишину внутри камеры. Мадара огляделся по сторонам, на стены, потолок, пол, затем вскинул бровями и обратился к ней:       — Как тебе? — спросил он и опёрся локтями о колени. — Конечно, не столица Травы, но чем богаты…       Нура смотрела на него так долго, что Мадаре подумалось, что планы у неё изменились насчёт светских бесед. Её голос был удивительно ровен для человека, у которого точно была сломана пара рёбер:       — В столице Травы пахло чужой мочой и гниющими трупами. Здесь, по крайней мере, воняет только моя моча.       Губы Мадары довольно растянулись, очень быстро мелькнувшая улыбка погасла. Он вновь посмотрел на неё, разборчиво и протяжённо, словно исследовал под лупой букашку, и, наконец, спросил:       — Кто у тебя остался в Намихаре?       Нура подняла брови, но ничего не сказала. Не хотела говорить, как и множество других вещей, ради которых её истязали.       — Принц Огня Абэ Ямамото, — для ясности Мадара кивнул в сторону улицы. — Тоже самурай, каким ты когда-то была. Он думает, что твоё молчание связано с верностью твоему господину. Я думаю, что у Додзэна остался кто-то, кто тебе дорог. И любая твоя ошибка может стоить ему или ей жизни.       Собранное женское лицо вытянулось, взгляд на мгновение дрогнул. Она молчала.       — Знаешь, как я это понял? Кто в здравом уме будет верным тому, кто уничтожил твою семью и заставил Страну Земли жрать землю под ногами Травы, как бы это ни звучало.       Нура почти не моргала. Цепи держали её избитое тело, но в глазах всё ещё горело дикое пламя. «Кости хрупки, но не гранит» — известная поговорка в Стране Земли. И вот слова получили своё избитое лицо и плоть, внутри которой дух оставался прочен. Затравленный зверь или дикий койот. Может, заморенный и недобитый тигр, что в величии своём обитают на острых склонах горных цепей Земли. В ней было что-то величественное даже в этих стенах и воздухе со шлейфом крови, пота и мочи.       — Без Дождя война закончилась бы иначе.       — Победителей не судят, — возразил Мадара.       — В отличие от тех, кто нарушает своё слово, — Нура усмехнулась. На губах после смешка осталась горечь.       Её удивительно выразительный взгляд стал откровением. Мадара отпрянул. Слова и мысли обрели строй:       — А-а, — хрипло протянул он и прочистил горло. — Точно. Позвала меня, чтобы напомнить из-за кого кучка самонадеянных самурайских кланов Земли не получила поддержки Конохи.       — Вы давали слово…       — Вот именно. Мы. Одно сказал Хаширама, другое — я. Не повезло, что моё было последним.       Её мелкое поверхностное дыхание вдруг стало глубже, насколько позволяла сковывающая грудь боль, злее. Мадара вновь почувствовал зарождающийся недужный жар внутри себя, оставалось только молча поражаться, совпадение это, или пламя распаляла она своей ненавистью.       Он вновь почувствовал, словно внутри него пробита брешь, из которой щедро льются последние силы. Активировав шаринган, Мадара надеялся поставить точку хотя бы в этом вопросе. Нура даже не пыталась увести глаз.       Стены, пол и потолок исчезли. Полутьма растворилась. Не было потрескивающих факелов и посторонних звуков снаружи. Вместо всего этого на глаза обрушился яркий выжигающий свет. Вокруг стрекотали насекомые. В ноздри пахнуло запахом прелого сена и прогретого воздуха. Впереди кто-то шёл. Мужчина, одетый в косодэ с короткими рукавами, на поясе висел двуручный меч. Седые волосы туго были заплетены в пучок. Самурай.       — Больше чтобы я этого не видел, — грубый мужской голос сделал суровый выговор. — Поняла?       — Это видел только ты… — не желая покоряться, буркнула в ответ Нура, глазами которой Мадара и видел залитый жарким светом пейзаж.       — Если это увидит кто-то ещё, тебя отдадут под трибунал, — смягчаясь, но не делаясь бесхребетным, продолжал мужчина. Мадара понял по проскользнувшей мягкости, что это кто-то близкий. Мужчина повернул голову и сразу обособился его приплюснутый нос, загорелая кожа и пару неглубоких морщин на лбу.       — Я не понимаю, — продолжала упрямствовать Нура, прибавляя шаг. — Почему мы не можем пользоваться техниками шиноби?       — Потому что мы уважаем честь и честность.       — Не вижу связи, — она хмыкнула и стала идти наравне.       — Кого я вырастил… — после недолгого молчания вздохнул мужчина, но с очевидной иронией, без сожаления. Нура заглянула ему в лицо, увидела прорезывающуюся в губах улыбку и, сама улыбаясь, толкнула его локтем в бок, протягивая долго и возмущённо:       — Э-э-э-й!       Взаимные переталкивания сменились звонким смехом Нуры, а потом, успокоившись, они замолчали и точно подумали об одном и том же: саднящем и давящем. У хора насекомых тоже сменился лад.       — Слышал? — вдруг поникшим голосом спросила Нура. — Людей Куроды видели недалеко от Катогана.       Мадара сразу же подумал о том самом Катогане, где Сакура попала в плен даймё Страны Травы. Внимание его обострилось.       — Да-а, — протянул тоскливо мужчина и, сорвав жёлтую травину, сунул её меж зубов.       — Думаешь, он возьмёт его в осаду? — спросила она, наверняка зная ответ.       — Его и ещё с десяток таких крепостей. Таким людям, как Хиро Курода будет мало и Катогана, и всей Земли, и даже всего мира… — с обречённостью в голосе произнёс самурай.       — Как и даймё Земли… — буркнула Нура, чем заслужила тяжёлый взгляд. Но он ничего не сказал, хотя должен был. Борьба согласия и порицания.       — Вот что случается с теми, кто не чтит Путь. Понимаешь? — спросил он.       Копаться в чужих головах было тем неприятно, что порой воспоминания засасывали. Мадара усилием воли дал происходящему ужасающую скорость, и вскоре уже нельзя было понять, что происходит и с кем: картинки менялись так быстро, что отследить можно было только смену дня и ночи.       Он остановился. Дыхание спёрло от затхлого воздуха, провонявшего мочой, испражнениями, ядрёным потом и тонко различимым душком гниения. Темнота — закрытые веки. В ушах мешалась возня закованных в цепи людей, их стоны и мольбы о еде и воде, просьбы к страже вынести скопившиеся трупы. Мадара бы не хотел, чтобы Нура открывала глаз, но она открыла их, и он увидел месиво из грязных полубезумных людей. Ещё он увидел решётку, позади которой стояла Сакура. Иногда даже странного цвета волосы не помогали её узнать. Как на приёме у Додзэна, как и сейчас. Она стояла в расшитом кимоно и уложенными волосами и выглядела, словно призрак.       Дальше.       Что-то интересное промелькнуло, и он остановил памятный поток. Ничего непонятно. Он не понимал, где она и что происходит. Пахло сыростью, слышался плеск чёрной воды. Озеро ночью? Нет. Слишком сыро, тесно и затхло. Руки Нуры простирались в стороны и под пальцами она и вместе с ней Мадара ощущали каменную твёрдость, покрытую скользким мхом. Каменная кладка. Нура старательно до этого сдерживала в скованной страхом груди всхлип, но он вырвался, отскочил от стены к противоположной стене и взмыл в самый верх эхом. Подняв голову, Мадара глазами Нуры увидел чёрный круг, окружённый тусклым ободком света. Тут стало всё понятно: она на дне колодца. На колодезную крышку вдруг упало что-то тяжеловесное под звонкие насмешливые голоса. Придавленная крышка сократила обод света.       Нура в воде была не одна. Перед тем, как всё вновь ускорить, он увидел, как на поверхности качнулась ещё чья-то спина, от вида которой Нура проронила рваный, исковерканный, до ужаса отчаянный стон, который не получилось задавить, приложив ко рту руки.       Лица и действия менялись. Главное — не переборщить. Мадара цеплялся за подозрительные мгновения, останавливался на них и вновь запускал поток. Дни и ночи. Новое лицо — мальчишеское. На вид младше Шиньи, может, лет семь, нездорово тонкий, лохматый с выпученными глазами и почти всегда хмурый.       Лес. Густой и влажный, с мшистыми стволами дзелькв, чёрной почвой, устланной ковром из папоротников — вряд ли Страна Травы и уж тем более не Земли. Сквозь высокие кроны изредка маленьким клочком выглядывало серое небо. Недавно шёл дождь.       — Ну, гляди, — по-деловому рассуждал юнец, перескакивая через сваленное от давнишней бури дерево, — тебя с руками и ногами заберёт какой-нибудь даймё к себе в клан и будет много платить. Разбогатеем, — Нура усмехнулась детской простоте, хотя за ней и крылся недетский расчёт.       — А что будешь делать ты? — полюбопытствовала она и убрала руками мешающуюся гибкую ветвь молодого кленового побега.       — Я… — мальчишка, дотронувшись до рельефной коры ствола костлявой ручонкой, остановился в явной задумчивости. — Ну… я… буду пересчитывать заработанное и вести хозяйство, — твёрдо решил он и продолжил бродить в зарослях папоротника.       — Ты умеешь считать?       — Эм… — он почесал лохматый затылок. — Вообще-то нет.       — А читать?       — Нет, а надо?       — Не помешало бы.       — Научусь, — беззаботно ответил мальчишка и вдруг врос в землю прямо в десяти шагах от дороги, к которой они старались выйти. По лицу и окаменелости тощего силуэта стало понятно, что впереди что-то было. Долетели голоса: мужские, воинствующие. Впереди слышался лязг металла, но увидеть, что прятала зелёная глубина, не получилось. Лес покрывался неестественными тёмными пятнами. Они лились на картинку кляксами, пока вся она не растворилась в черноте. Неожиданная и оборванная концовка. Мадара никогда с таким не сталкивался, но по свиткам знал, что так показывают себя печати на памяти: они висят замками и не позволяют заглянуть дальше.       Мадара с досадой прервал технику, и из черноты вынырнули обратно каменные стены, тусклый свет и пляшущие по стенам тени. Вынырнула и Нура. Застывшая, она вдруг перестала висеть на руках и попыталась встать прямее на коленях с одной лишь целью: в исступлении взглянуть на него, теперь уже совсем иначе. Он знал, почему её лицо вытянулось и под нахмуренными бровями блеснула растерянность в чёрных глазах. Цепи едва слышно звякнули. Так выглядят хищники, встретив хищника покрупнее. Всё это время она не видела ни золотых нив, ни палящего солнца, ни кромешной колодезной тьмы. Вместо этих картинок она вылавливала из его памяти иные. Мадара взглянул на неё, долго и мрачно. Внутри расходилось в грохоте раздражение: эта рана изнемогала всю ночь, и вот её вновь кто-то ковырнул одним неосторожным взглядом.       Один взгляд вычеркнул искру на лучину и перья. Так в сухостое рождаются пожары. После дня в постели Мадара наивно думал, что внутри него только гарь и угли, но вот уже внутри зажглось пожирающее его пламя. Опираясь ладонью на стену, он осторожно встал. Голова пошла кругом.       На улице его ждали те же лица и ночь. Уже уставшие, люди подпирали все возможные стены в округе. Первый среди всех оживился Абэ:       — Как? — он отлип от стены.       — Никак, — резче, чем хотелось, рявкнул Мадара и примял переносицу пальцами: — На ней печать. Мешает, — бросив беглый небрежный взгляд на Хашираму, добавил: — Скажешь жене. Она разберётся.       Мадара не задерживал ни на ком взгляд и старался не бросаться им в публику — знал, что рот Тэцу чуть дрогнет на последней фразе в ехидстве, потому что Мито сломала печать в архив. Мадара не цеплялся ни за кого вниманием — как можно цепляться тем, что претендовало на крюк, а оказалось песком? Растирая холодные и мокрые пальцы, он будто бы вновь чувствовал вязкость крови. Дурман ложился на разум. И вот уже в слякоти улицы его окружила духота, как непреступную крепость. Мадара слышал голоса вокруг — Тобирама, Хаширама, Абэ… Его стеклянный взгляд редко и неосторожно падал на кого-нибудь. Хаширама выглядел встревожено и точно обращался к нему. Несколько вопросов пролетели мимо ушей и остались без ответов. Теперь на него смотрели все. За плечом Хаширамы спокойный и уверенный взгляд Тэцу, прямо обращённый и посвящённый ему. В чём он был так уверен? Чему он был так доволен? Мадара вдруг почувствовал себя на охоте, где добычей должен стать он.       — Мадара, — Хашираме пришлось его встряхнуть. Помогло. Пропащие глаза вдруг сдвинулись к нему.       — Разбирайтесь сами, — не забыв стряхнуть руку, Мадара развернулся и шагнул в темноту меж лошадиных стоил.       Жар растекался по телу прибоем, тёмная дорога теряла очертания, но размазала их не тьма, а лихорадка. Вытянув руку, Мадара коснулся деревянных загонов и шёл почти на ощупь, медленно, со стороны — бесцельно. И чуть отойдя от конюшен, он услышал торопливые, чавкающие в грязи шаги. Кто-то его догонял, и он знал кто.       — Что происходит? — Хаширама умел быть требовательным и чаще всего это умение проявлял не вовремя. — Ты болен? Посмотри на меня, эй.       На холодных и мокрых пальцах вновь ощущалась вязкость. Умирая, Изуна кричал от боли. Мадара оглянулся на Хашираму с нездоровым блеском в глазах:       — Что происходит? — спросил он как ни в чём ни бывало и с переигранным изумлением повторил то, что говорил уже Арате: — Что-то происходит?       — Ты не в себе… — Хаширама замялся. На бледном лице Мадары проступал оскал и безумие. Он ловко увернулся от рук Хаширамы, что собирались его встряхнуть и вдруг приложил ладонь к груди. Неосторожный жест, который Мадара до конца не осознал. — Я не слепой, Мадара, и вижу, что что-то происходит. Твои люди ходят за тобой по пятам. Ты сам не свой. Скажи, что происходит, и я сделаю всё, чтобы это уладить. Только скажи.       Мадара запрокинул назад голову и сдавленно хохотнул. Ему не было смешно.       — Сенджу… — успокоившись, Мадара приложил ладони к лицу и попытался взять себя в руки. — Когда вы уже перестанете лезть туда, куда вас не просят?       — Я лезу туда, где ты, очевидно, не справляешься.       Мадара медленно и язвительно кивнул. В его лице растворился смешок и проявилась злоба. Сомкнутые челюсти чертили скулы ровными линиями.       — Я еле держу себя в руках, чтобы не перемолоть всю твою семью, Хаширама, — сквозь стиснутые зубы прорычал Мадара, не отрывая пристального взгляда, наводящего ужас. Парализованный, Хаширама внимательно следил.       — Что опять? — теряя терпение, Хаширама придавал словам твёрдости и звука. — Если тебя бесит сам факт того, что Тобирама…       — Тобирамой твоя семья не заканчивается.       На секунду Хаширама перестал дышать.       — Как дела у Мито?       В тишине кровожадно сверкнули глаза. Хаширама резко вытянул руку и схватил пальцами бледную шею, притянув её ближе к себе:       — Следи за языком, — медленно, по словам повторил Хаширама низким голосом.       В глазах Мадары загорелся мангекё:       — Или что?       Хаширама сжал шею сильнее, притянул Мадару к конюшне, вписав его в деревянную стену. От удара Мадара скривился, а затем играючи осклабился.       — Ты заигрался, — сдавленно процедил Хаширама, пытаясь не уничтожить его здесь и сейчас. — Я долго терпел твои выходки, Мадара, но ты перешёл черту. Что за дерьмо из тебя льётся?!       — Не волнуйся, это дерьмо опасается солнца, а ты весь в его лучах. — Оскал оползнем обвалился с бескровных губ. — Живи, как жил. Грейся в его лучах. Кто знает, вдруг это последние солнечные дни? — почти что одержимо он посмотрел на Хашираму и не сдержал смешка, чувствуя, как у того всё внутри сжалось. Руки Сенджу ослабли. Мадара без труда выбрался из их хватки и молча, с нескрываемой злостью воззрился на Хашираму. Тот всё ещё стоял парализованный, но недолго: шаринган никогда не мог сковать его больше, чем на пару секунд. Вернув себе контроль над телом, Хаширама обернулся, чтобы увидеть уходящий вдаль силуэт. Он бы мог догнать и остановить его, но это бы закончилось не иначе, чем бойней. Пара разбитых скул, какой-нибудь синяк — ничего серьёзного, профилактическая встряска. Но он знал, что трогать его в этом состоянии всё равно, что лить в огонь масло. Сжимая кулаки до бела, Хаширама отпускал его в этот раз и ещё не знал, что последний.       Джина жила ожиданием. Так её научила мать. Уходя каждый вечер в весёлый квартал, она всегда велела закрыть глаза и спать. Почему-то давалось это тяжело. Мама возвращалась под утро и приносила с собой ощутимую вонь сигаретного дыма, алкоголя, пота и усталости. В пять или шесть утра Джина всегда встречала её, сон истончило неугасимое ожидание их скорой встречи. В жухлой мяте материнских глаз всегда тлела усталость, а затем поселилось беспокойство. Беременность всегда испытание, тем более для одинокой проститутки из старого и проклятого клана Ли. Беспокойство проросло в тревогу, та — в паранойю. Память по истине милосердна. Джина слабо помнила, как через неделю после рождения брата в дом вломилась стража, как кричала мама и на коленях умоляла о милости. Двое самураев держали его: один за голову, другой за ноги. Третий разрубил младенца пополам. Залитый кровью пол, полубезумная мать и Джина. Она слабо помнила это, как утренний сон после полудня, но навсегда впитала в себя томное ожидание чего-то. Не имело значение чего. И страх, что истреблял душевные силы.       Ей было страшно оставаться одной, чего почти никогда не случалось в окия. Наедине, точно голодные псы, на неё набрасывались дурные мысли с гарью необоримой ненависти ко всему. Она ненавидела тщеславие Торы Ли и малодушие той несчастной, что так и не смогла перерезать себе глотку, когда замок обступили самураи Накамура. Она ненавидела Додзэна за его злопамятство и всех жалких чиновников, на которых держалась его империя. Выступая перед ними, она была особенно очаровательна, но только чтобы разбить пару десятков сердец и, может, семей, а затем забрать заработанные деньги и потратить их на что-нибудь, от чего жизнь хоть на секунду ей покажется сносной. Улыбаясь, она жила в ненависти и потаённой злобе. Она смеялась, но не от удачной колкости. Она любила смеяться, растаптывая кого-либо под подошвой.       И так продолжался год за годом, пока она не встретила его.       Однажды случается так, что и у бессердечных начинает что-то биться в груди.       В её квартире в деревне Скрытого Листа было почти всегда накурено: нервы требовали чего-то успокоительного, руки находили лишь мундштук. Мадара уехал в Дождь, и она осталась одна наедине со старыми псами. Внутри росла неукротимая тревога. Она любила играть мужчинами, но вот играли с нею. Вдыхая табачный дым, Джина выглядывала в деревню, для которой она всегда была и останется чужой. Место, в котором она хотела пустить корни, но, почва не та. Выдыхая, она прикрывала глаза. Лицо холодное, бесстрастное. По белоснежной щеке катилась стеклянная слеза. Она спешно смахивала её рукавом.       В деревянном ящике Джина хранила перевязанные бечёвкой конверты — его письма. Она не надеялась на что-то, отправляя самое первое послание, зато очутилось на седьмом небе, когда получила ответ. Она спрашивала, как поживает его невеста, — большая наглость, но что уж тут поделаешь. Хотелось пощекотать его и свои нервы. В конце не забыла упомянуть, что почтёт за честь выступить на свадьбе и в ответе ждёт приглашение.       В который раз Джина достала эти письма и, сидя на полу, стала их в сотый раз перечитывать. В те дни, когда она их получала, казалось, даже тучи над головой расходятся в стороны и пропускают долгожданное солнце. Она была счастлива.       Всё время, когда его не было в деревне, в ней останавливалась жизнь. И оживала она тогда, когда он возвращался. В тот вечер Джина ждала его до полуночи. Как блудную мать, что велела спать, но сна не было ни в одном глазу. Джина ждала его, но одиночество густо разрасталось. Она чувствовала себя покинутой, как тогда, когда мама впервые стала уходить в весёлый квартал. Джине было всего два, она так боялась темноты. Теперь ей двадцать четыре — и страх всё ещё заставлял её вглядываться в тёмные углы с опаской.       Ещё один день в тревоге. Выйдя на улицу, она словно отражалась на лицах других: они все не находили себе места. На рынке шептались женщины, и Джине чудилось в шёпоте его имя.       У них был уговор: когда, где и при каких обстоятельствах произойдёт их встреча, решает он. Джина не раз его нарушала и следующей по его приезде ночью не собиралась ходить из угла в угол, делая вид, что всё в порядке.       — Кто и куда? — резко спросил низкий голос. Джина обернулась к часовому. Чтобы рассмотреть верзилу пришлось задрать голову кверху, но толку от этого было мало, видела она его только издалека и однажды. Бритый на лысо, с серым вечно хмурым лицом, два метра роста.       — Руки! — рявкнула Джина, как только он потянулся, чтобы преградить путь.       — Кто и куда? — пробасил он снова и зажёг в глазах шаринган.       Она боялась находиться в одиночестве и тёмных углов. Верзилу втрое больше её самой почему-то нет.       — Не твоё соба…       — Давно мы вас не видели, Джина-сан. Не под кого стелиться?       Джина, не успев договорить, резко обернулась. В стороне с лёгкой ухмылкой и искрой в изучающих глазах стоял, скрестив на груди руки, Рёгун. Его нахальство на мгновение сбило её с толку: ещё ни разу за всё время, что она была здесь, никто ей не смел ничего сказать. В лицо, по крайней мере. Напряжение в её глазах дрессированно ушло с поверхности и затаилось на дне. Она собрала рассеянный в воздухе холод в свой голос и даже смогла легко улыбнуться:       — Так беспокоитесь о том, кто под кем лежит, словно я занимаю ваше место. Если так и есть, то приношу свои искренние извинения и предлагаю составить график. Заберу среды, пятницы и воскресенья.       Пользуясь замешательством Рёгуна, она вновь обратилась к Коджи, уже совсем иначе:       — Пропусти, — она не просила, а приказывала, словно имела на то право. Но Коджи стоял недвижимым айсбергом и дышал на неё равнодушием.       — Будь милосерден, Коджи, — отрастил проглоченный язык Рёгун. Ни сколько не задетый, он даже широко улыбался, ничуть не скрывая удовлетворения. — Пропусти даму.       — Был приказ, — отрезал в ответ великан, всё ещё не сводя свой тяжёлый давящий взгляд с Джины. — Никого не впускать.       — Посмотри на неё, разве может что-то столь прекрасное представлять опасность? А Мадаре-сама и так в этой жизни нелегко.       Услышав, с каким уничижением он сказал последние слова, Джина бросила уничтожающий взгляд в Рёгуна, но тот не только не уничтожился, но, казалось, открыл второе дыхание для своих ухмылок и лисьего прищура. С полувзгляда ей стало всё ясно.       — Какое благородство, — приподняв подбородок, она посмотрела на Рёгуна с ног до головы. — Желать ближним то, чего хочется самому.       Рёгун, опустив голову, едва слышно хохотнул:       — Зубастая, — сказал он довольно и, подняв взгляд на упрямого Коджи, добавил: — Пропускай. Под мою ответственность.       Коджи недовольным увесистым взглядом прошёлся по Джине и с большим нежеланием сдвинулся с места, уступая дорогу. Ветер надувал её чёрный, как ночная тьма, плащ, вьющийся следом за ней. Вскоре и плащ растворился, она исчезла, и устремлённым вдаль глазам Рёгуна больше некого было провожать.       У дома Мадары по-прежнему стояли двое, но уже другие. Джина увидала их издалека и только здесь задумалась, что всё это значит. Почему они здесь стоят, кого стерегут, что за приказ никакого не пускать в квартал… Она подумала, но не знала, что с этими мыслями делать, как их связать и какой вывод получить. Она подошла, взошла по ступеням и несмело вгляделась в одного шиноби с шапкой курчавых волос на макушке, ожидая встретить запрет на следующий шаг, но запрета не последовало, и тогда она быстро юркнула за открытую дверь.       Безликий дом с пустыми стенами и мёртвым стоячим воздухом встретил её как обычно тихо. Скинув обувь, но не снимая плаща, она понеслась сквозь прихожую к коридору, чтобы войти в первую же дверь слева. Пальцы вцепились в косяк. Взгляд путался в липкой и густой тьме. Пусто. Она пошла к следующей комнате, распахнула сёдзи — никого. Здесь было не так много комнат, чтобы потерять в них человека, но она потеряла. Зато здесь оказалось достаточно тьмы, чтобы ощутить, как она собирается вокруг и давит. Джина остановилась в одной из комнат — кабинет — и замерла, прислушавшись к глухой тишине и услышав испуганные трепыхания собственного сердца. Джина подошла к окну и замерла у него. На улице ей мерещилось больше света.       Ей было не по себе каждую секунду, проведённую в этих стенах. Странно, ведь жить здесь всегда было её маленькой потаённой мечтой. Здесь было слишком много тьмы, но словно не той, что бросается в глаза. Джина ощутила холод по спине и резко обернулась, едва удержав испуганный вскрик. Слепленный из черноты силуэт появился, словно ниоткуда, и стоял у выхода без движения.       — Мадара, — с облегчением выдохнула она и хотела приблизиться, но почему-то не решилась. — Что происходит? Там, на улице…       — Зачем ты пришла? — у них был чёткий уговор, и он не любил, когда она его нарушала.       — Пришла к тебе, — рассеянно обронила Джина, не готовившая заранее слов. Ей не нравилось называть вслух волнение и беспокойство, что клубились в ней. Вместо всего этого она готова была сказать любую чепуху, какую сказала теперь. У её чувств был другой язык. Поэтому она сделала первый шаг и подошла ближе. — Всё нормально?       Тишина её накаляла, выворачивала изнутри. Может, к одиночеству и тьме стоило прибавить тишину — их неизменную спутницу. Джина остолбенело ждала какого-нибудь знака и, когда получила его, почувствовала, как с души сходят лавины:       — Насколько это возможно, — хриплый от холода голос.       Джина сделала ещё пару шагов и уничтожила расстояние меж ними. Она нащупала его руки и взяла их в свои ладони. Заглянула в лицо и разобрала его на черты, что с унылым безмолвием взирали на неё. Она протянула его ладонь и приложила к своей щеке. Тёплая.       — Почему ты не спишь? — очередная глупость, которую она себе позволила. Бессонница Мадары была ей хорошо знакома.       В ответ раздался тяжёлый вдох. Мадара пригладил мягкую белоснежную щёку и заправил за ухо выбившуюся прядь волос. Джина тепло улыбнулась и прикрыла веки.       — Думаю… — ответил он едва слышно, почти шёпотом.       — О чём?       Огрубевшие пальцы мягко прошлись по её виску и скуле.       — Что было бы, если мой клан окружили Сенджу. Если брать худший расклад.       — Больше подумать не о чём? — с горечью усмехнулась она.       — Только представь, — пальцы спустились к щеке, скользнули по подбородку к шее, — все шиноби мертвы, в живых остаются несколько мужчин, почти все женщины и, чтобы не давать себя в руки врагу, они все дружно решают самостоятельно закончить своё существование. Все, кроме одной.       Улыбка на губах Джины испарилась, глаза резко распахнулись. Она не успела даже пискнуть, когда пальцы вцепились шею. Дикий ужас от того, что не получается вдохнуть.       — «…мы предлагаем искупить грехи ваших предков и стереть из истории упоминания предательства вашего прапрадеда Торы Ли. Даймё с радостью вернёт вам титул и поместья на юге и востоке, которые снабдит прислугой и всем, что вам понадобится, в обмен на одну услугу во имя процветания Дождя…» — Мадара цитировал письмо слово в слово, наблюдая, как Джина хватается за его предплечье в надежде скинуть руку с шеи. Безнадёжно. Он придвинул её ближе к себе, чтобы она точно его расслышала за шумом бушующей в ужасе крови. — Что он хотел? — Мадара ослабил хватку, Джина шумно захватила ртом воздух и наотмашь ударила его по руке. В ответ по её щеке прилетела звонкая увесистая пощёчина. Джина вскрикнула. Боль отвлекла её на секунду, но ровно столько ему и надо было, что вновь вцепиться в шею и с силой откинуть её в стену. Тишину в доме сотряс грохот, с которым Джина упала и распласталась по полу. Боль и удушье — она громко дышала ни то от одного, ни от другого.       — Что ему было надо? — он опустился на колено рядом с ней и, взявшись пальцами за подбородок, приподнял её лицо.       — Откуда мне, чёрт подери, знать… — яростно прошипела она, вставая на ладонях.       Он вновь схватился за шею и вжал ладонь в пол. Джина царапала тыл его ладоней, ковыряла пальцы и от тщетности попыток спастись, на её лицо проступало отчаяние и ужас. Воздух испарялся, в лёгких его уже не было. Сердце бешено колотилось, в глазах мутнело, и пламенным ужасом зиял страх смерти. Темнота вокруг утроилась, когда сил сопротивляться не осталось. Её руки вяло свалились.       — Что хотел Додзэн? — громко повторил Мадара и ослабил хватку.       Джина вновь шумно вдохнула, из глаз прыснули слёзы, а пространство кругом завертелось в водовороте. Тошнота подкралась к горлу, страх сжал его болезненным спазмом. Её тело забилось в истерике: она издала беспомощный и болезненный стон. Её руки вновь обрели силу, но больше не тянулись к нему. Она обнимала себя, перекатываясь на бок. Джина тряслась и не могла прекратить судорожных вздохов, что прерывали слёзы.       — «…в обмен на одну услугу во имя процветания Дождя…», — менторским тоном продолжал цитировать он.       — Я не знаю! — отчаянно завопила она так громко, что не оставалось сомнений: снаружи всё слышали. — Я не знаю! — повторила Джина и зарыдала.       — «В трёх милях от Конохи есть селение Сора, прибудьте туда в постоялый двор ближайший четверг в полдень…»       — Я не была там! — и когда пальцы Мадары зашевелились в желании сжаться, она испуганно взвизгнула: — Клянусь, меня там не было! Я не знаю, что он хочет!       Мадара на секунду замер. Её красивое лицо было сломано ужасом и болью. Наполненные слезами глаза блестели будто бы честностью.       — Откуда у тебя оно? — его голос холодный и негнущийся, как металл. Такой же бездушный.       — Нашла под дверью, — её грудь пробирали судороги. Ломаные вдохи и слова.       — Ты его оставила.       — Я не собиралась…       Она не успела договорить, когда вспыхнувший шаринган поглотил её разум. Мадара не верил словам, он хотел увидеть всё сам и теперь видел. Видел, как она открывает входную дверь и находит письмо. Почувствовал, как внутри всё наполнилось презрением от вида подписи даймё Дождя. Она ненавидела всю династию Накамура: от Юдая до Додзэна. Её верхняя губа была подёрнута в пренебрежении всё время, когда она читала это письмо. А затем она закурила. То была среда, хотя он об этом не знал. Он всматривался в следующий день и через день. Мадара разбирал время на часы и минуты, но она редко выходила из своей квартиры. Сизый дым от её сигар стелился в комнате, как после пожарища, где она стала пеплом.       Мадара прервал технику и вновь посмотрел на бледное лицо, что застыло, изумлённо и поражённо. Оно теперь не кривилось, слёзы катились по её изящным щекам, как по скульптуре. Она не тряслась, дышала еле слышно и унимала любой спазм диафрагмы, лишь бы слиться с тьмой и раствориться в ней. Приникнуть к земле и спрятаться от зверя, что смотрел прямо на неё. Она не была напугана, она была в ужасе. Мадара узнавал его, то же он видел в глазах Нуры. Через дверь, которую он отворил, можно было идти в обе стороны, и Джина пошла туда, где царил кошмар.       Его обдало жаром, а в глазах помутнело. Он сел на корточки, перестав нависать над полуживой Джиной и поднялся. Вновь тишина, а в ней — писк.       — Уходи, — сказал Мадара, обернувшись к стене.       Джина привстала на локтях, не чувствуя ни рук, ни ног, ничего вне себя и внутри тоже. Её нижняя губа с дрожью поджалась, по горлу плеснула кипятком боль. Она встала на дрожащих ногах и не сразу двинулась. Она смотрела на него и пыталась в нём вновь разглядеть того, кого всегда знала. Думала, что знала       — Убирайся! — рявкнул Мадара.       Ватные ноги понесли её к выходу. Руки цеплялись к стене: она готовилась рухнуть в любую секунду. Свежий воздух улицы встрепал выбившиеся из причёски волосы. Шиноби косо смотрели, как она неторопливо бредёт по одинокой улице. Пустые глаза и она такая же пустая.