Основатель

      Не сдержавшись, Хаширама огрел дверной косяк кулаком так сильно и громко, что Мито дрогнула. Её плечи вздымались от частого беспокойного дыхания, руки нервно перебирали плотную ткань рукавов. Ещё никогда ей не доводилось видеть мужа раздражённым и мечущимся из угла в угол. Ещё никогда черты его лица не заострялись в гневе, в глазах не блестели молнии. Бушующая стихия наконец-то велела ему врасти в пол и воззриться на неё. От остроты взгляда хотелось расщепиться, но тело не растворялось и предательски стояло окаменелым изваянием.       — Прости… — в сотый раз прошептала она и в тысячный раз раскаялась. Изгиб выгнутых бровей придавал лицу вид искренней сокрушённости.       — Когда ты собиралась это сказать? — от его непреклонности ей становилось дурно. — Зачем ты вообще туда ввязалась, Мито? Какой чёрт тебя…       Он махнул рукой. Непонимания скопилось столько, что оно распирало его изнутри. Хаширама вновь стал ходить взад-вперёд, чтобы не сломать треснувший косяк вторым ударом.       Мито прикусила губу, отвела глаза в сторону. Было ли это глупо? Последние полчаса Хаширама только об этом и говорил, а она не спорила. Было ли это оправдано? Чёрт его разберёт. Ясно было одно: это было до ужаса нечестно. То, что она сделала, она сделала за его спиной, в тайне от его глаз и ушей — Мито крошилась изнутри, замечая примесь разочарования в его гневе. Она теряла под ногами почву, распадалась на части и, кажется, переставала существовать. В глазах собирались слёзы, но она сдержала их с такой железной выдержкой, что глазницы трещали от боли. А ещё боль свербела на запястье, где Мито сжимала складку кожи изо всех сил, лишь бы не думать, что эта её ошибка с корнем вырвет всё, что они успели вырасти.       Хаширама вновь остановился в противоположном углу и обернулся к ней, метнув тяжёлый, трамбующий в землю взгляд.       — Зачем ты это сделала?       Мито судорожно вздохнула и усердно заморгала, чтобы убрать пелену с глаз. Она подняла взгляд. Дрогнули её губы и что-то внутри. Брови выгнулись сильнее. Новый вдох.       — Я… — мысли путались, Мито прозябала. Впереди в свете свечи она видела размытый силуэт и ничего больше. Ни глаз, ни лица. Так даже было лучше: видеть его таким злым и справедливым в тот же миг невыносимо. — Они всё равно бы это сделали, со мной или без.       — И пусть было бы так, — Хаширама чуть снизил тон и вкрадчиво повторил: — пусть было бы так, но ты к этому бы не имела никакого отношения. Это как лезть в улей, Мито, никому ведь в здравом уме не придёт это в голову.       — Зачем они тогда лезут?       Хаширама недоумённо пожал плечами:       — Какая разница…       — Большая, — в голосе прорезалось твёрдость. Мито сдалась и наконец-то утёрла глаза рукавом. В комнате вновь появились детали. На его лице — черты. Он, ожидая, смотрел на неё. — Ты — Хокаге, Хаширама. Ты должен защищать эту деревню и Страну Огня…       — Я это и пытался делать, когда запрещал тебе и Тобираме соваться туда, — взвыл Хаширама, вновь вбирая в голос силу.       Мито поджала губы и едва заметно покачала головой:       — Всё это время я смотрела на тебя. Как ты относишься к людям — так же стараюсь к ним относиться и я, — её долгий искренний взгляд утоп в нём. — Ты называл его братом. И я относилась к нему, как к части семьи. Ты так много рассказывал о вас, о вашей дружбе, вражде и… — её руки вспорхнули, чтобы утереть глаза или поймать слова, что будто нарочно улетали. — Я знаю, кого ты видишь, глядя на него. Но я замечаю, что какую-то часть его ты намеренно игнорируешь… Словно её нет, но она есть.       — Мито… — Хаширама взметнул взгляд к небесам. В её словах он слышал Тобираму — слово в слово.       — Послушай меня, — взмолилась Мито и сократила расстояние меж ними. Хаширама всмотрелся в блестящую росу, что перекатывалась с век по щекам, от вида её слёз он остывал. От неподкупной честности — раскалывался надвое. — Ты видишь в нём того, кем он когда-то был. Пора увидеть того, кем он стал сейчас. Ты называешь его братом, и даже если он зовёт тебя так же, что он сделал со своим родным братом?       — Не говори этого, ты ничего не знаешь, — он хмурился и сопротивлялся ей, но не прикосновению её холодных рук.       — Я знаю, что он мог закончить тем вечером войну, позвав тебя. Изуна был бы жив и растил своих детей сам. Но что сделал Мадара? А что стало с его отцом?       Сморщившись, Хаширама попытался выбраться из её рук, но её пальцы оказались цепкими. Мито заглянула в глаза так, что не оставалось никакого оружия отражать эти атаки.       — Ты называешь его своей семьёй, но что он сделал с теми, кто в действительности были его кровью и плотью? И что он сделает со всеми нами, кто ему никто?       Хаширама молчал и чувствовал, как собственное молчание его истязает. Когда Тобирама говорил эти слова, они всегда списывались на его предвзятость. Но Мито…       Внутри надрывалась душа — ничуть не менее болезненный процесс, чем боль тела. Трещали воск свечи и что-то внутри. Её слова падали солью на открытую плоть. Увидев это в его немом напряжении, Мито дотронулась до его щеки, чутко и нежно.       — Чтобы защитить это место, тебе надо знать правду. Нам всем…       Она приникла к его груди, он обнял её и молчал.       Сколько раз он слышал эти слова от всех, кто мог говорить? Сколько отбивался от них, защищая мальчишку у реки, что потерял троих братьев? Поздно вечером настала тишина, в которой он наконец-то прислушался к себе. Вспоминая блеск в воспалённых глазах и его последние слова, Хаширама чувствовал, как в пробитую внутри брешь вытекает мир и спокойствие.

***

      Мрачное утро подкралось незаметно. Было около шести, когда входная дверь скрипнула и без колебаний кого-то предательски пропустила. Вторжение нисколько не всколыхнуло Мадару, лёжа на футоне, он перебирал пальцами деревянные бусины и вслушивался в мелодию половиц под чьими-то ногами. Их было трое. На улице смято вылетали чьи-то оборванные разговоры. Прихрамывающая поступь Исиды вещала о госте задолго до того, как его силуэт появился в дверном проходе. Мадара встал с постели, и слабость поднялась следом за ним, оседая на плечах. Что бы ни произошло этим утром, он не собирался показывать её, тем самым роняя свою гордость. Этим сакральным утром Мадара предпочитал держать спину ровно.       — Могли бы для приличия дождаться зари, — безмятежно заметил Мадара и глянул на Рёгуна и великана Коджи позади старейшины.       — Предки наставляли делать важные дела до рассвета, — Исида утруждался придать всему происходящему законный или официальный вид, хотя делал это небрежными набросками, без старания.       — «Чёрные дела оставь ночи, белые отложи на восход», — заученная ещё в детстве строка из священных книг выпрыгнула слишком кстати. Вслед за ней Мадара вдогонку выпустил нечаянный смешок — значило ли цитирование богословских текстов хорошую память или отчаяние? Может быть, раскаяние? На этой мысли он чуть ли не усмехнулся второй раз, а затем всмотрелся в Исиду, подумав о шуме летнего леса и отце; внутри него что-то завибрировало — резонанс от мыслей старейшины, что думал ровно о том же.       Исида кивнул, и двое позади стоящих прошли в спальню:       — Руки, — гулко пробасил Коджи. Мадара окатил взглядом исподлобья его, затем сияющего довольством Рёгуна. Губы Мадары плавно согнулись в молчаливой и таинственной усмешке. Глаза гипнотизировали, не моргали. Он сам не шевелился и замер, точно готовясь к рывку. Рассыпанная тишина отзывалась писком в ушах, тяготила, настораживала.       — Без глупостей, — предупредил Исида, чуя в воздухе разгорающийся накал.       Взгляд Мадары блеснул и упёрся в старейшину. Ухмылка таяла стремительней, чем снег за окном. Глубоко от бездонного утомления вздохнув, Мадара протянул руки вперёд и с нарочитым безразличием следил, как толстые пальцы Коджи вязали на его запястьях, пожалуй, самые тугие узлы в мире. Чтобы не думать о том, как он выпустит внутренности всем здесь присутствующим, Мадара стал прикидывать, когда кисти посинеют и через сколько часов отвалятся.       — Не туго? — поинтересовался старейшина.       Мадара улыбнулся:       — Криво.       — Как хорошо, что в такой темноте этого никто не увидит. Пройдёмте.       Любезность старейшины всегда будила бдительность. Протянутая рука Исиды звала на выход, присутствие Рёгуна и Коджи молчаливо ей вторило. Медленным размеренным шагом Мадара проследовал к дверному проёму и там ненадолго остановился, всмотревшись в глаза своего родового проклятья. Небольшая молния меж ними не осветила комнаты, но прошлась стрекотом по коже. Насмотревшись вдоволь, Мадара оглянулся назад, словно проверяя, не стоит ли истуканами его конвой, и, убедившись в их готовности, уверенно прошествовал наружу.       На уличной слякоти толпилось ещё по меньшей мере десятеро. Невольно Мадара вглядывался в лица, но то и дело соскальзывал к деталям: катаны, сумки с кунаями, свитки. Настрой у встречавших был серьёзный. Стоя по обе стороны от ступеней дома, они ждали, когда он пройдёт меж ними, чтобы охватить кольцом. Рёгун вёл Мадару в самую гущу, Коджи отрезал пути к отступлению сзади. Вокруг — одни сосредоточенные и хмурые лица, скользкие глаза и любопытствующие взгляды. Тэцу, Рёгун, Коджи, Арата... Мадара бегло составлял список падальщиков — кто знает, зачем он может пригодиться. Люди, с которыми он рос, собрались, чтобы посмотреть, как он будет умирать. Не каждый день такое случается, в конце концов. Мадара бегло глянул на последнего; внутри что-то шелохнулось. Здесь были люди, от которых он ожидал вражды, от некоторых — верности. Кого среди них и не было, так это Кагами. Странно, но он об этом задумался.       — Идём, — скомандовал Исида и взял направление к окраине западного квартала.       Недостроенная стена на западе — слабое место деревни. Дома Учиха редели, накатывал темнотой лес. Здесь стояло больше всего патрулей, но все они носили на спине веера. Мадара следил, как встречают и провожают их процессию часовые, и по спокойствию в их зорких глазах понимал, что они тоже обо всём знали. Вокруг Исиды всегда обитали массы, против него — единицы. Это напоминало чёрную демоническую магию и никак не поддавалось объяснению, сколько бы Мадара ни пытался.       На самой окраине стояла сторожевая изба: она смотрела окнами в лес и будто охраняла всеобщий покой. Даже в поздний час из окон лился приглушённый свет — тусклые лампады и свечи. Это был дом Кайоши, а рядом с ним высилась пагода храма. Мадара взглянул в ту сторону и вдруг почувствовал, словно всё это — какой-то сон. Он связан и идёт на расправу. Явь улетучивалась, стирались привычные границы. В такие моменты и боги казались правдой, а люди — выдумкой. Он вдруг вспомнил мать, как будто образ из далёкой и давно прожитой жизни. Вспомнил поездки в монастырь, которые переносились им с трудом. И отвратительный запах воскуренных благовоний, от которых что-то становилось поперёк горла. Образы и запахи, ускользающие из памяти голоса — всё оставляло в нём следы. Все ли перед смертью чувствуют себя растоптанными? Мадара задумался, зачем он всё это вспоминал.       Лес проглатывал их целиком. Голые ветвистые лапы царапали серое небо. Вместо шуршащей листвы сегодня будет чавкающая под ногами грязь. Совсем не живописно, но под стать кривым узлам на запястьях. Эта мысль его позабавила и даже приободрила. Мадара звонко усмехнулся. Исида обернулся.       — Я рад, что в последние минуты ты не падаешь духом, — похвала из его уст воняла иронией.       — Забавно, что ты решил действовать по отработанной схеме, — отозвался Мадара, и когда старейшина повернулся к нему затылком, добавил: — Лес, ночь. Ты, я и кое-кто ещё. Это можно назвать подчерком. Или скудной фантазией.       Исида молчал. Мадара искоса следил за прочими. В образцовой тишине слышался где-то впереди плеск извилистой реки. Дорога к ней недалёкая: всего-то пересечь овраг, взобраться на бугор, ощутить подошвами переход от грязи к гальке…       — Узнаёшь дорогу? — сдавалось Мадаре, что вопрос Исиды был лишён праздного любопытства. Более того, задавая его, старейшина ожидал услышать единственный и очевидный ответ. Эти леса хранили в своих кронах память о старых войнах, в некоторых корнях уснули чьи-то кости. На дне оврага тело прошиб зябкий холод. — Предки говорили, что правосудие должно вершиться в двух местах. Помните, в каких?       Мадара не торопился ответить, зато судорожно думал, к чему приведёт их разговор.       — В священных, — в горле застряла слизь, Мадара откашлялся, взбираясь на бугор.       — Верно. Храмы и святилища… Присутствие в них богов считалось бесспорным. Земной суд соединяется с небесным, рождая священное правосудие.       Плеск окреп и звонкой мелодией переливался теперь совсем близко. Поднявшись наверх, Мадара увидел шершавый берег и неторопливое течение. Это место было ему особенно знакомо. Оно сделало его сиротой при живом отце: как оказалось, он выменял родителя на дружбу с врагом. Даже в книгах такого не вычитаешь, а он умудрился всё пережить.       — Второе… — когда под ногами Исиды зашуршала галька, он наконец-то обернулся, и все, как по команде, стали замыкать его и Мадару в кольцо. — Место, где было совершено преступление. Покаяние собственной кровью на месте грехопадения.       Во взгляде Мадары читалось неприкрытое замешательство.       — Обвинение ещё раз зачитаем? — с прищуром уточнил он. — Кажется, я что-то упустил.       Исида сложил руки в замок перед собой. Его до ужаса собранное лицо не высказывало ничего, кроме уверенности и удушающего спокойствия.       — Отец погиб у Подножия Хребтов, — напомнил Мадара, — до них около получаса на север.       Угол рта Исиды мягко и снисходительно приподнялся:       — Ты убил его там, — старейшина не пожалел кивка.       — Мы были с тобой слаженной командой, — поправил Мадара. — И всё же мы здесь.       Водрузилась тишина. Казалось, людей вокруг нисколько не интересовало то, что Исида не протестовал. Мадара бегло примечал в них равнодушие или солидарность. Может, они уже давно это знали и сходились во мнении, что Таджима вёл их всех к верной смерти. Может, просто множили на ноль все слова Мадары и никак на них не реагировали. К причастности Исиды в смерти Таджимы были равнодушны чуть больше десятка чёрных глаз и хмурых лиц. Алеющая заря, едва коснувшаяся горизонта, тоже оставалась безучастна к судьбе одного из миллионов живших когда-то людей. Всё равно было просыпающимся птицам и текущей по равнине реке. Кости Таджимы и его смерть мало кого здесь волновала, но это Мадара понял слишком поздно.       — Жизнь — это никогда о «белом» и «чёрном», она всегда о гранях. Плохо убивать отца, но покончить с безумством властвующего — бесспорное благо.       Посреди безмятежной тишины на Мадару громогласно свалилось понимание. Всё вдруг сложилось единой картиной: почему они здесь, что происходит и почему оно происходит. Почему один приговор прозвучал при всех, но другой вот-вот будет озвучен здесь, в узком круге самых близких. Осознание тянуло уголки рта, точно за ниточки, на лице Мадары прорезался поражённый оскал. Поначалу он не мог подобрать слов.       — Есть вещи, которые важнее загубленной жизни безумца, — Исида внимательно считывал каждый полутон изумления Мадары. — На этой реке вы предали свой клан. Предпочли врага вашей семье, а затем согласились на рабский мир, который рано или поздно сотрёт весь клан с лица земли.       — Если ты собрался изменить это силой, то нас не станет ещё быстрее, — изумление уступало законное место ярости. В глазах вычёркивались искры.       Мысли взрывали голову. Уже было непонятно, бьётся ли сердце, дышат ли лёгкие. Мадара не чувствовал себя и больше ничего не слышал, кроме бушующей ярости внутри себя. Сплетённый за спиной заговор ввёл в недолгий ступор, а затем неведомая и злобная сила приказала Мадаре сделать целенаправленный шаг к Исиде. Его тут же поймали за плечи и одним метким ударом по голеням заставили рухнуть на колени. Всё происходило быстро, ловко. Сзади кто-то собрал его волосы, свежий воздух обдул спину. Мадара не прерывал взгляда с глазами старейшины и, забыв о гордости, уже не отдавал себе отчёт, как он выглядит и как он должен выглядеть.       Рука старейшины зависла в воздухе, и все разом замолчали.       — Последнее слово? — милостиво произнесли сухие губы.       Мадара тяжело дышал. Он не хотел говорить хоть что-то: словами здесь, очевидно, уже ничего не добьёшься. Всем своим существом он чаял смерти каждого, кто был здесь. Злоба пульсировала в висках и подстёгивала сердце. Ненависть разбивалась внутри в шторме и топила в гигантских волнах корабли. И всё же в этом мире оставалось последнее, что заземляло разряды ярости и включало голову. В безумных глазах мелькнуло сознание. Усилием заглушив раскаты грома внутри, Мадара говорил медленно, чтобы вколотить в каждого присутствующего свои последние слова:       — Ты продолжишь дело моего отца, — от напряжения челюсти были сжаты, голос похож на утробное рычание. — Можете перебить друг друга, можете попробовать перебить Сенджу — мне всё равно. Запомни две вещи: если что-то произойдёт с моей семьёй, я выпущу кишки твоей. Перережу каждого по очереди на твоих глазах, а тебя оставлю доживать в надежде, что ты будешь жить вечно.       Исида не верил и растягивал торжественный для себя момент как мог. Ни слова, ни оскал, ни ярость в чёрных глазах его не пугали, пока Мадара был связан и повержен на колени.       — Вторая? — равнодушно уточнил старейшина, словно брошенные в него угрозы прошли сквозь него.       — На всякий случай уточнение, что в моей семье три человека.       — Как скажешь.       Их взгляды сцепились, прочно и воинствующе. Взгляд Мадары — преисподний и ужасающе уверенный. На доли секунды Исиды схватило сомнение. Как можно сидеть на коленях с занесённой над головой катаной и с такой убеждённостью клясться о возмездии? А если и клясться, то почему в напряжённом теле нет намёка на бунт? Не имея в запасе терпения, Исида махнул рукой. Заточенная катана стремительно прошла по шее и вынырнула с другого её края уже запачканная, разбрызгивая капли крови. Облегчение наступило, но лишь на доли секунды. Могильную тишину прервал глухой хлопок, дымка поглотила голову и тело Мадары и тут же развеялась, ни оставляя ничего за собой. Посреди оцеплённого шиноби круга было пусто.       Нечто единое дрогнуло в каждом. Они точно все были в игре, где резко и без предупреждений сменились роли: когда-то охотящиеся вынуждены были приникнуть к земле, чтобы не оказаться пойманными. Они вглядывались в лес; меж его костей проглядывала алой плотью заря. Все стояли, как вкопанные, затаив дыхание.       — Найти его! — выкрикнул Исида с несвойственной для него яростью так громко, что все дрогнули. — Найти его! — его взгляд опалял всех, кого касался. — Прочешите лес, вернитесь в Коноху, проверьте дом, ищите следы! Живо!       Шиноби разлетелись по сторонам, оставляя Исиду с тяжёлым дыханием и трясущимися от злобы руками.

***

      Этой же ночью, переходящей в раннее утро, у главной южной стены стояла Тока. Дежурить с юга она не любила, но по долгу службы приходилось. Она была убеждена, что врата и юг — самое безопасное место среди всех возможных. Если и нападать на деревню, то точно не с парадного входа. Здесь всегда было скучно и тихо, но это утро нашло, чем её удивить.       Проходя от одного часового к другому, она задавала один и тот же краткий вопрос: «Как оно?» Шиноби все, как один, вторили: «Тихо», — и еле сдерживались, чтобы не зевнуть. На стенах, за стеной — всё одно и то же. Сделав привычный обход снаружи, Тока взобралась по стене наверх и там ненадолго осталась: перед ней стелилась спящая деревня, с севера её укрывало молчаливое плато. Она устремила взор к западу, долгий и испытующий. Ничего не разглядев в обманчивой тьме, Тока спустилась вниз по внутренней поверхности стены.       Внизу подпирал врата Сенджу Тамоцу: неразговорчивый, угрюмый, чуть старше сорока.       — Тишина? — резкое появление Токи нисколько его не смутило. Он слышал её издалека и только и ждал, когда она спустится.       — Ага, — вяло отозвался он. — Будь проклят этот юг… — ругнулся он. Тока понимающе усмехнулась.       — На плато хотя бы виды интересные.       — Ну их… — отмахнулся Тамоцу. — Там тухло, здесь тухло…       Взгляд Тамоцу, до этого бесцельный и скучающий, вдруг собрался в точку и замер. Проследив, куда он смотрит, Тока тоже обернулась. На разбитой слякотью дороге показалась фигура, спокойно и даже медленно надвигавшая на них.       — На выход что ли? — Тамоцу прищурился. Люди порой появлялись на улицах и глубокой ночью, но никто и никогда ещё не пытался выбраться из деревни под луной. — Говорю же, тухло. Люди уже не выдерживают.       Тока молчала. Она не пыталась рассмотреть лицо: человек был слишком далёк, а сумерки ещё слишком густы. Не каждую чакру она могла опознать — такой сверхспособностью обладал лишь Тобирама. Но выдающуюся чакру она узнавала: та, что волновалась как море в шторм, что кипела или стыла, но и то, и другое делала по-особенному. Она издалека почувствовала, что идёт Мадара. Расслабляться или напрягаться — вот в чём вопрос. Мадара приближался, а ответ так и не возник.       — Какого… — сдавленно шикнул Тамоцу и отлип от врат, когда смог разглядеть гунбай и длинные космы.       Мадара остановился в пяти шагах от них. Тока и Тамоцу выпрямились и поклонились.       — Открывай, — голос его был тих, но твёрд. Взгляд привычно тяжёл.       Безответность Токи растягивалась. Колебание из стороны в сторону давало дорогу нерешительности. Уверенности в ней не прибавлялось, причин отказать тоже не было. Наконец-то она мельком взглянула на Тамоцу и кивнула ему. Петли заскрипели. Тока отошла в сторону и уступила путь. Мадара призраком прошёл наружу.       — Это нормально? — уточнил шёпотом Тамоцу, когда Мадара отошёл от врат. — Что вообще…       — Без понятия, — предварила вопрос Тока и нервно сжала пальцы в кулаки. Она не спускала прицеленного на гунбай взгляда.       — Надо доложить.       — Хорошая идея. Я пойду следом.       — Сумасшедшая…       — Что-то происходит… — шикнула Тока и рукой дала знак идти.       Тамоцу напоследок взглянул в приоткрытую щель. Силуэт Мадары стирался на горизонте тьмой.

***

      — Стой! — окрик Наобы не возымел никакого результата: Эри неслась по ступеням в дом Мадары, и никто не мог её остановить. Бабушка кормила её завтраками сколько могла, но этим утром Эри просто сбежала: встала с постели спозаранку, точно не спала ночь, и юркнула наружу — Наоба услышала скрип входной двери и почти сразу же догадалась, что случилось. Подскочила, пустилась следом, но Эри уже было не догнать.       Переведя дыхание, Наоба вдруг обнаружила, что на улицах не было людей, а у дома Мадары — стражи. Это замедлило её на ступенях, а затем заставило ускориться. Она зашла в сумрачную прихожую. Эри, ухватившись за дверную раму ручкой, заглядывала в его спальню ищущими глазами, но кроме смятых простыней и валявшейся на полу одежды, ничего не находила. Девочка сорвалась с места, пошла прямо в конец коридора - в комнату, где он обычно что-то писал, читал и изредка ел. Дверь этой комнаты была распахнута настежь, дальнозоркая Наоба увидала опрокинутый письменный столик, пролитые на пол чернила, огарки свеч и свитки.       — Дядя! — в зове Эри ощущался страх. Тишина в ответ была предсказуема. Эри оглянулась на бабушку, наверно, думая, что та знает, где его искать, но бабушка ответила тем же потерянным и непонимающим взглядом. Эри заглянула на кухню, и от разочарования в больших пуговичных глазах стали собираться слёзы. — Где он? — тихо спросила она, подходя к Наобе. Маленькие ручки схватились за ткань кимоно. — Где он?       — Я не знаю, — честно ответила Наоба, приглаживая детскую голову. — Пойдём домой.       — Я не уйду без него!       Наоба взглянула на отчаяние Эри и почувствовала, как защемило сердечный нерв.       — Мы его найдём, — пообещала Наоба, перебирая в голове, что могло произойти. Для Эри всё вокруг называлось бардаком, Наоба же видела в беспорядке кошмарную ночь. Нервы натягивались.       Они вышли на террасу, и тут же руки Наобы сжали плечи Эри в железной хватке, останавливая её. Девочка тихо пискнула и проглотила язык, завидев, как по одинокой дороге медленной походкой движется старейшина. Ей бы не хотелось идти вместе с ним. Как и её бабушке, которая прикинула, откуда старейшина возвращался в столь ранний час. Дом Мадары был чуть ли не на отшибе. Позади ещё несколько участков, лачуга Кайоши и лес, ведущий в старое селение и реке: участки принадлежали одиноким старикам и вдовам, к Кайоши в гости Исида ни за что бы не пошёл, богам он не молился. Оставался лес. Куда подевался Мадара, где стража и почему Исида вышел из леса? Точно услышав её внутренние терзания, старейшина остановился, медленно повернулся, посмотрел прицельным взглядом на Наобу, затем как ни в чём ни бывало, продолжил путь.       — Иди домой, Эри, — сдавленно прошептала Наоба, наклонившись над ухом. — Я скоро приду.       Эри осторожно спустилась по крутым для неё ступеням и быстро засеменила домой обходя старейшину полукругом. Наоба же пошла ровно за ним и следовала так всю дорогу до его дома. Она не прибавляла шага, он его не сбавлял, но всё же перед домом остановился и подождал. Когда Наоба подошла, он наконец-то спросил сквозь зубы, явно ещё полностью не избавившись от досады:       — Что тебе надо?       У Наобы был лишь один вопрос:       — Где Мадара?       Её брови нахмурились, образовав складку. Взгляд обретал воинственные штрихи.       — Сбежал, — уже легче произнёс Исида и пожал плечами.       — Сбежал откуда? — она запросто угадывала неудобные вопросы и тут же задавала их. Старейшина окинул её недовольным взглядом.       — Из дома, — ответил он, пытаясь выставить её глупой. Наоба нисколько не оскорбилась, но усмехнулась такой жалкой попытке её задеть.       — Твоя стража не справляется. Ты зря им платишь.       — Это не моя стража. И я им не плачу. Им платит клан и деревня. Но да, ты права, они не справляются.       — Не держи меня за идиотку, — сурово произнесла Наоба и окатила его взглядом ледяных глаз. — Что вы делали в лесу?       Исида помолчал. Их разговор превращался в минное поле, в партию сёги, в искусство атаковать и защищаться — во что угодно, но не на пустую трату слов. Старейшине не нравилось, когда приходилось держать оборону, но это именно то, чем он вынужден был заниматься.       — Я не был в лесу.       Наоба едва заметно потрясла головой, чувствуя ложь.       — Молились богам? — спросила она.       — Может быть.       — Что вы с ним сделали в лесу? — её требовательный голос мог бы ввести в ужас, если бы его слышал кто-либо другой. Но перед нею стоял старейшина и в его глазах теплился гнев, хоть лицо оставалось неподвижным.       У него был выбор: спустить всё в фарс, разъярить её, разъяриться самому или же сказать правду. Он выбрал путь меньшего сопротивления:       — Там было решено привести приговор в исполнение.       — Приговор? — непонимающе сощурилась Наоба. — Интересно какой? Суда ещё не было! Кто это решил?       — Я.       Глаза Наобы расширились, но не в удивлении, а в гневе.       — Решил сыграть в бога? — во рту вязало, слова выходили с трудом от преисполнившего возмущения. — Приговор без суда? Интересно. Зачем нам тогда был нужен архив, не подскажешь? Столько сил брошено под предлогом правосудия, но что на деле? — слова отскакивали от зубов с чёткостью и громогласностью. — Какой приговор?       Исида молчал, но недолго.       — Смерть.       Глаза Наобы снова вспыхнули.       — Ты имеешь что-то против? — предупредил её возражения Исида. — Может, теперь будем убивать своих отцов, чтобы садиться на нагретое ими место?       — Неужели всё было так? — острые глаза Наобы пронзали. Она медленно подошла. — Ты был с ними там. Когда убили Бацуму. Когда убили Таджиму. Удивительно, — приглушённым голосом прошипела она, — преступления Мадары случаются там, где всегда был ты. Изуна, Таджима, Оми...       — Не я убил Оми.       — Кто хотел всё это время добраться до архива: Оми или ты? Ты дал ему приказ, разве нет?       Их взгляды вычеркнули искру. Они с обоюдной ненавистью и презрением смотрели друг другу в глаза и не могли оторваться, словно от этого зависели их жизни.       — Ты много говоришь в последнее время, — утробно прорычал старейшина. — И всё не о тех вещах. Сколько у тебя внуков, Наоба?       — Причём здесь... — нервно прошипела она.       — Двое, кажется, — не замечая выпускаемых ею шипов, продолжал Исида. — Могло бы быть трое, но, к сожалению, боги дают нам жить лишь однажды. Не два раза, не десять, а всего лишь один. Жизнь так не предсказуема, — его голос стал ещё ниже, — лучше укоротить собственный язык, чем их жизни, верно?       — Ты мне угрожаешь? — голос сломился, воинственность пропала, оставив от себя лишь осколки былого.       — Не-ет, — лживо протянул Исида. — Только предупреждаю, чтобы меньше болтала и больше времени уделяла своим внукам. Помни, Наоба...       — Ты не смеешь!       —...что теперь всё тайное станет явным. Любую твою ложь или измену я увижу. Устроим суд, как ты и заказывала: посреди дня, с людьми, священником. Всем скопом будем решать, что с тобой делать.       От возмущения она не могла найти слов и лишь хватала воздух ртом. За спиной словно нарочно зачавкали чьи-то шаги: к ним кто-то подходил и боги знают, что услышал, но она не могла оторваться от самодовольного напыщенного лица Исиды, которое хотелось изорвать в клочья.       — Извиняюсь за вторжение, — вежливость Хаширамы звучала условно и формально. — Не вторгаться я не мог, как понимаете.       Исида окинул гостя взглядом, в котором и при желании нельзя было сыскать горсти гостеприимства. Он лишь думал о том, как сильно раздражала его болтовней Наоба и что раздражение это перекрыло всякую бдительность. Под розовым небом всё ещё было безлюдно и тихо.       — Новости, полагаю, разносятся быстро, — старейшина сцепил руки в замок за спиной и обернулся к Хашираме. Всё тот же, но другой. Пришёл один, без единого куная — облачённый в мир, как говорили старики. Единственное, что выбивалось из образа — серьёзность с налётом суровости. Хаширама долгим тяжёлым взглядом задержался на Наобе. Он ничего не произнёс вслух, но все и так поняли, за что он пытался её придавить. — Проходите, Хокаге-сама, — когда тишина уже достаточно настоялась, а Наоба потупила взгляд, Исида вскинул рукой в сторону своего дома, приглашая войти.       В доме Исиды никто уже давно не спал, хотя стояло звонкое и обманчивое безмолвие. Хаширама издалека слышал звон чугуна и треск запаленных поленьев, там же сдавленно и редко о чём-то шептались — женщины уже орудовали на кухне утварью и языками.       — Наверх, — пригласил Исида и первый прошёлся по скрипучей лестнице.       Хмурый кабинет старейшины обагрился рассветом, лившимся через окна.       — Присаживайтесь, Хокаге-сама, — холодно приглашал Исида, указывая на дзабутон перед своим столом, за который он тоже сел.       Устроившись, Хаширама всмотрелся в старейшину, впервые опасаясь не сдержаться. Как просто ему раньше приходилось сечь бедствие на корню, так буйно в нём теперь разросся колкий терний. Взяв паузу, он постарался нащупать грань, которую запретил себе переступать, и не мог поверить, что он стал котлом для бурления, потеряв внутри мир.       — Во-первых, Мито, — односложно начал Хаширама. Исида не замедлил с вдумчивым кивком, опираться не входило в его планы. — Думаю, сделай я что-либо подобное с вашей семьёй, на следующее утро Коноха пылала бы вместо рассвета.       Исида приподнял брови — замаскированное под «может быть» конечно.       — И если я увижу впредь, что кто-либо из ваших людей снова донимает её, разговором по душам в кабинете не закончится.       Отведённый в сторону и расплывшийся в пространстве взгляд старейшины никак не мешал слышать и слушать. Исида моргнул, сбивая пелену с глаз, и осознанно взглянул на Хашираму:       — Как скажете, Хокаге-сама. У вашей жены доброе и справедливое сердце — большая ценность в наши дни.       — Не надо меня убеждать, что она сама пришла на помощь. Только глухие не знают, кому больше всего в Конохе нужно было открыть архив Учиха. Не Мито.       Исида немигаючи смотрел на Хашираму. Пристально, как гремучая змея, готовая к выпаду.       — Во-вторых? — напомнил старейшина и почувствовал нервную дрожь в пальцах, припомнив, как то же самое спросил у Мадары у реки.       — Что произошло?       Ноздри Исиды раздулись от глубокого вдоха:       — Что сейчас вам известно? — вопрос вышел вместе с выдохом.       Хаширама чуял подвох. Он всматривался в Исиду и видел лукавство, прикрытое такой собранностью, в которой не видно дна, как в мутной реке.       — До рассвета Мадара вышел из южных ворот и ушёл из деревни.       В стеклянных глазах Исида что-то замкнуло, но какое слово родило вспышку, Хаширама не понял.       — Боюсь, произошёл несмываемый позор на имя бывшего главы клана Учиха Мадары, — Исида вгляделся в вопрошающие глаза Хаширамы и продолжил: — Этим утром он должен был предстать перед судом, ответить за свои грехи, понести заслуженное наказание. Но когда мои люди пришли за ним, оказалось, что он сбежал. Испугался правосудия, должно быть, — сухие старческие губы растянулись в неприятной усмешке.       Ожидаемое недоумение сузило в прищуре глаза Хаширамы, протянуло складку меж бровей.       — Суд? — повторил он, надеясь, что послышалось.       — На его совести много непростительных преступлений, — спокойно произнёс Исида и его глаза стали столь внимательны, как у охотника.       — Говорить об этом, как я понимаю, не входило в ваши планы? — складки на лбу теперь вбирали раздражение.       Исида склонил голову, будто в раздумьях. Он подбирал слова, отсеивая бритвенно острые и бесполезные в своей тупости.       — Не входило, — честно признался он. — Если вы помните, на последних собраниях мы это обсуждали. Суд над нашими людьми в наших руках…       — Как и возня с архивом, но здесь вы сумели договориться со своей совестью, да? — Хаширама чувствовал, как злобно поддевается верхняя губа и ничего не мог с собой сделать. Не обладая стихией огня, он всё же испепелял взглядом.       — Но Мадара ведь вам тоже ничего не сказал, — напомнил Исида. — Стало быть, не хотел вашего вмешательства.       Хаширама сжал губы и прикусил изнутри щёку, сосредоточившись на собственном дыхании. За стенами уже щебетали птицы, внизу носились дети.       — За что его должны были судить?       — Много ли вы знаете о Мадаре? — без тени улыбки спросил Исида, будто искренне заботясь вопросом. Хаширама заметил, что никаких «-сама» уже нет и вряд ли будет.       — Да, — уверенно солгал Сенджу.       Старейшина довольно хмыкнул, словно раскусил ложь. Хашираме стало совестно.       — Вы знаете, что стало с его отцом, Таджимой-сама?       По вопросу можно было скользить, как по льду. Из Мадары в лучшие годы под выпивку в «Красном клёне» можно было выбить много шокирующих откровений, но тема семьи была под жёстким табу. Хочешь остаться живым — не спрашивай. Хаширама прекрасно это уяснил, поэтому знал, как и многие, расплывчатую легенду, с которой решил поделиться с Исидой.       — Да... — ответил старейшина, в то время как его глаза отвечали ровно наоборот. Они хитрили и лукавили: — Все знают эту историю, — Хаширама не верил интонации и готовился к очередной уловке. Она не заставила себя ждать: — Вы отдавали приказ на убийство Таджимы-сама?       — Нет.       — Ваш брат отдавал приказ? — не отступал Исида.       — Такого приказа не было, — намереваясь положить конец неприятному разговору, ответил Хаширама.       Исида поджал губы и вскинул бровями:       — Глава клана Сенджу стоит передо мной, свято верит, что Учиха Таджиму убили Сенджу, но отрицает отданный приказ.       — Приказа не было, — ещё раз повторил Хаширама. — Но я не отрицаю того факта, что кто-то мог мстить. Отца убили, все хотели возмездия.       — И вы ни разу не узнавали у своих людей, кто совершил столь благородное для всего вашего клана возмездие?       Хаширама отчётливо услышал враждебные ноты и опасливо нахмурился. Чтобы сгладить углы, Исида вновь растянул ничего не значащую, полную формальности и стратегии улыбку. С этой улыбкой и ужасно проникновенным взглядом на Хашираму против его воли сошло озарение.       — Хотите сказать, — он отрывисто выдохнул и усмехнулся, принимая мысль за безумный бред, — что Мадара убил собственного отца?       — А вы думали, ваши отцы так привязались друг к другу, что решили умереть в один день?       Исида насмешливо впился глазами в Хашираму. Его волчьи глаза, насытившись, потухли. Старейшина перестал буравить гостя.       — И зачем же? — спросил Хаширама севшим голосом.       — Зачем? — с неживым удивлением переспросил Исида. — Жажда власти губит.       — Он не был жаден до власти, — уже раздражённо выпалил Хаширама, не зная, чем раздражается.       Мрачные глаза Исиды взглянули исподлобья. На губах заиграла усмешка.       Хаширама молчал.       — Насколько сложнее с ним стало договариваться, когда вас выбрали Хокагэ?       Старейшина с искренним удовольствием наблюдал за прозрением, сколь бы сильно Хаширама ни пытался стереть его следы со своего лица. Исида орудовал с одинаковой умелостью правдой и ложью, ловко жонглировал ими, и в смазанных скоростью движениях одно путалось с другим. Он никогда не умалял и не вычищал до удобоваримости истину. Просто бросал её в ноги, как кость — а там уж бросайся на неё с жадностью, вороти носом, не замечай — его это мало заботило.       Выйдя наружу, Хаширама стоял на месте с тем же чувством скованности в груди и невозможностью продышаться, как ночью. Озираясь по сторонам, но не видя перед собой ничего, он зажмурился, потёр глаза и, наконец, обратил внимание на что-то, кроме своих мыслей. Дома и люди. Алый рассвет. Жизнь не прекращалась, лишь набирала обороты.