Основатель

3 год от основания Конохи

      В отрытом нараспашку окне казармы показались признаки надвигающегося рассвета: с востока выползало бледно-жёлтое зарево, в котором растаяли даже самые яркие звёзды. Вместе с далёким соловьиным пением и прохладой, на которую воздух был способен только в предрассветный час, в окно влетела маленькая бабочка с дрожащими полупрозрачными крыльями. Медленно и почти невесомо она пересекла оконную раму и стала снижаться прямо к сопящему носу Нодоки. Перепончатые крылья защекотали его щёки, затем маленькие лапки приземлились на переносицу. Нодока, морщась, почесал нос, повернулся на бок и натянул на себя тонкое покрывало.       Бабочка потеряла свою форму, скомкалась крохотным облаком дыма, а затем растворилась в темноте, словно призрачный дух. На смену ей из окна прилетел гравий, угодивший Нодоке прямо в темечко и отскочивший с глухим стуком на пол. Больше от звука, нежели от боли, глаза Нодоки встревожено распахнулись и тщательно всмотрелись в погружённую во тьму комнату. Его уши были особенно чуткими к звукам. Всё ещё одной ногой в дрёме, он заспанными глазами оглядел небольшую комнату: все пятеро шиноби спали на футонах. Тихо. Ни намёка на опасность. Нодока лёг обратно, и в ту же секунду из окна в него прилетел ещё один снаряд. В этот раз он резко обернулся к окну. Там его встретил чёрный неразборчивый силуэт, пугающий, но только первые несколько секунд:       — Выходи, — настойчивый шёпот тени унял беспокойную дрожь сердца. Голос ему был прекрасно знаком. Нодока даже не стал щурить глаз, чтобы разглядеть неразглядываемое. Он повернулся спиной к окну, натянул на себя покрывало и недовольно буркнул:       — Ещё даже пяти нет.       Тень цокнула, натужено вздохнула и, видимо, никуда уходить не собиралась. В окно вновь нырнула бабочка и снова — к носу Нодоку. Он мужественно сцепил руки, чтобы не смахнуть ими блаженную предрассветную дрёму, а затем и вовсе нырнул под простынь. Настала тишина. Он даже успел поверить, что тень ушла восвояси, пока из окна в него не врезался очередной камень побольше прочих. Теперь было больно. И громко. Нодока резко смахнул с себя простынь и прежде чем одарить тень уничтожающим взглядом, опасливо покосился на ворочающегося соседа:       — Какого... — не разлепляя глаз недовольно выдохнул Кизо и, кажется, тут же заснул.       Нодока облегчённо выдохнул.       — Выходи, — снова шикнула тень. Она выиграла этот поединок.       Кое-как натянув тунику и штаны, Нодока лениво выбрался через окно. Контрольный зевок, руки протёрли соловьиные глаза. Его встретила приятная прохлада, прошедшаяся по плечам мурашками, сизый туман, зачинающийся рассвет и звёзды, но всё это он бы с радостью выменял на час или два добротного сна.       — Тебя не добудиться, — проворчала тень, что снаружи обрела привычные черты: низкий рост, собранные на затылке в узел волосы. Несколько выбитых из причёски прядей выглядели по-домашнему. Вырисовывался даже приплюснутый нос и раскосые глаза, зорко высматривающие сквозь темноту. Нура стояла укутанная в хаори. — Пойдём, — её бодрое лицо лучилось невнятной для такой рани радостью.       — Что случилось? — он наивно полагал, что это разговор на пять минут.       — Ты должен это видеть!       — Это не подождёт, скажем, до…       — Нет!       Ни туман, ни темнота не в силах были стереть её загадочно хмыкнувший рот. Она подмигнула и свернула в закуток меж домов. Оставалось глубоко вздохнуть, оглянуться, прощаясь, на жёсткий, но такой желанный футон, а затем пойти за ней.       Крепость Ока стояла на Зелёных холмах и смыкала на себе торговые пути между странами Земли, Дождя и Травы. О том, чьи флаги и гербы должны развеваться с её сторожевых башен, было сломано много копий. Хиро Курода, даймё Страны Травы, надрывал связки, утверждая, что Ока и Катоган были подвластны ещё его отцу и деду; даймё Земли, в свою очередь, голосил о прадедах и прапра... Их болтовня могла бы продолжаться сколь угодно и не вылиться в войну, не случись в Земле неурожайный год, повальный голод и вспышки народных восстаний. Люди требовали хлеба. И тогда даймё Земли, объединив самураев и шиноби, направил их на покорение утерянных прапрадедами чёрных плодородных почв.       Нодоке стукнуло двадцать пять лет. Судьба его не вызывала особой грусти и сострадания, потому что он проживал жизнь большинства детей, рождённых в период межклановых междоусобиц: кланы Земли, как и в других странах, сражались за власть, деньги, влияние. Гибли семьи, вырезались древнейшие родословные, оставались сиротами наследники некогда великих фамилий. Своей фамилии Нодока не знал. Носил ту, что припечаталась к таким же беспризорникам, стала общей для целого выводка никому не нужных сирот — Хитори. После нескольких лет войны, амбиции, как и люди, поредели. Хитори стали брать на воспитание обескровленные кланы, чтобы хоть как-то оправиться от понесённых потерь. Кто-то из детей воспитывался в самурайских традициях, кто-то, как Нодока, постигал искусство шиноби.       Годом ранее слухи о военной деревне, основанной под началом Цучикаге Ишикавы, привели Нодоку в Ивагакуре. Не прошло и года, как он оказался здесь, в Оке, готовый в любой момент по приказу нырнуть в самую гущу кровавой бойни. Людей, что вырастили его, он уважал, но особой любви не испытывал. Друзей у него не было, как и чаяний обзавестись семьёй и проживать свой век спокойно. В каком-то смысле он был неприкаянным и, умея лишь сражаться, не видел себя нигде, кроме битв.       Нура вела его меж домов, постоянно озираясь, будто боясь, что он потеряется в тумане или за очередным поворотом. Она подвела его к частокольной стене, в которой давно уже приметила брешь: одно из брёвен так расшаталось, что, приложив усилия, можно было её отодвинуть и выйти из селения, не замеченными часовыми. Она принялась за работу.       Нодока разинул глаза:       — Ты что делаешь?! — он понизил голос, пригнулся и осмотрелся по сторонам. — Нельзя выходить. Нам свернут шею за это.       — Тебе свернут, — она натужилась, приподняла бревно, что было вдвое выше неё, и отодвинула в сторону. — Меня заставят сделать сеппуку, — она встряхнула с рук пыль и землю, ничуть не встревоженная перспективой.       — Ненормальная! — прошипел Нодока.       Нура сдавленно хохотнула. Они оба принадлежали военному сословию, но устав калёным железом был выпаян лишь в памяти Нодоки. Устав определял, когда пора спать и когда просыпаться. Куда идти, каким шагом и с какой скоростью. Кому как кланяться, как отвечать. Всю их жизнь регулировал устав. Наказывали за малейшую осечку, не то, что за бегство спозаранку, пусть и на время. Эта отлучка без ведома старших по званию, конечно, не стоила свёрнутых шей и вскрытых животов, но порку за неё вполне могли обеспечить.       — Никто не узнает, дозорный на вышке спит уже минут двадцать, — уверила она, а затем сузила глаза и приподняла подбородок. Она всегда так делала, когда желала кольнуть его мужское самолюбие иглой трусости. — Но если боишься, то я не настаиваю.       Она даже не дала ему вставить слово поперёк. Не дожидаясь ответа, Нура пригнулась и проскользнула в треугольную щель. По ту сторону послышался шелест травы. Нодока нахмурено глядел вглубь бреши, точно дыра в заборе ставила на кон его гладкую репутацию. Выбор не особо мучил его. Выпрыгивая из окна, он авансом дал согласие на всё остальное. Нодока напоследок оглянулся, присел на корточки и протиснулся в щель. Оказавшись по другую от крепости сторону, он не успел поднял глаз вверх и увидеть поле, как его запястье сжали и резко потянули вперёд.       — Быстрее!       Нура тащила его за собой и восторженно улыбалась чему-то. Вряд ли заре и звёздам тоже вряд ли. Ей просто нравилось делать всё, чего делать нельзя. Особенно если так можно почувствовать свободу, разлитую в свежей прохладе, бьющейся по коленям густой траве и стеклянной росе, от которой взмокла одежда и их сцепленные руки.       Спускаясь по холмам вниз, они совсем скоро ушли из-под надзора часовых и вышек, никак себя не выдав. В низинах туман густел, уплотнялся.       — Не отставай, — её нетерпение придавало ногам скорости. Рука Нуры выскользнула, сама она вошла в молочный туман и превратилась в бледный призрак холмов.       Нодока знал дорогу. Они здесь часто бывали, когда выдавалась свободная минута. В лицо дыхнул холодный озёрный воздух, совсем близко заквакали лягушки в унисон проснувшимся птицам; ровную безмятежную гладь колыхали скользкие спины взбирающихся на поверхность рыб. Проходя мимо склонённой к воде иве, Нодока дотронулся до коры — маленький ритуал, который руки сами чесались совершить. Он любил деревья, пусть эта любовь казалась странной. В Стране Земли, посреди скал и гранитных массивов, едва ли найдёшь добротное дерево с роскошной зелёной кроной. Пусть он с рождения ничего, кроме гор, не видел, от бесконечного камня вокруг брала хандра. Тут пейзажи повеселей. Окружённое зарослями озерцо тут же вытеснило остатки дрёмы и мечты о постели.       Нура пошла по воде, оставляя за собой разбегающиеся по глади круги. Когда-то, не больше месяца назад, на этом её познания о пользовании чакрой заканчивались. Нодока не удивлялся. Все знают, что насчёт чакры самураи категоричны: можно ходить по воде и взбираться на скалы, но всё остальное — лишено чести и самурайского достоинства. Нура была дочерью самурая и сама с гордостью носила титул и фамильное имя — Мацудо. В каком-то смысле эти два обстоятельства уже делали её частью привилегированного аристократического сообщества. Пусть не высший свет, но уже не рядовой боец. Тем странней ему становилось, когда она очередным утром закидывала его дробью из камней в попытках разбудить.       Всё началось почти сразу же. В июне их направили из Ивагакуре в Оку. Дальше — пару дней акклиматизации, и вновь всё по расписанию: подъём, тренировки, свободное время, свободное время для тренировок, отбой. Иногда вылазки, что с их приходом полностью перелегло с самураев на шиноби. В это время на фронте случилось затишье. Сражения и подвиги откладывались. Жизнь становилась размеренней. И вдруг он заметил, что за их тренировками кто-то очень внимательно следит.       Сначала раздражало. Она стояла поодаль от них и так таращилась за каждой сложенной печатью: мир урезался до её глаз и рук Нодоки. Его внутренне трясло и, видит небо, если бы она продолжала надзирать в том же духе, однажды его терпение наверняка лопнуло бы. К счастью, это скоро закончилось. Она перестала наблюдать исподтишка и ворвалась с предложением тренировочного боя.       Все восприняли это как событие, достойное всеобщего внимания. Обычно самураи не удостаивали шиноби взглядом на равных — всегда свысока и никак иначе. Шиноби, в свою очередь, щерились от тошнотворного снобизма, подшучивали над особо старательными аристократами и старались, чтобы два мира единой вселенной никогда не пересекались. У Нуры на этот счёт, как и во многом другом, было своё мнение.       Надо признать, она была хороша. Нодока ещё долго ходил под впечатлением от скорости и остроты её движений. Да и нагината в её руках казалась не просто длинной палкой с лезвием на конце, а оружием массового поражения. Он не воспринял этот поединок всерьёз. По большей части уклонялся, редко нападал и вскоре почувствовал смертоносную близость острия у своей шеи. Он осторожно улыбнулся, словно движение губ могло приблизить его смерть, и поднял руки вверх. Нура выглядела из ряда вон серьёзно.       — Ты не использовал печати, — звучало недовольно, с осуждением и искренним разочарованием, будто от спарринга она только их и желала.       Отходчивый Нодока уже забыл о раздражении. Теперь им завладело любопытство.       — Не люблю калечить девчонок.       Её брови удивлённо поползли наверх. Она убрала лезвие от его шеи, прокрутила в одной руке нагинату и со всей дури ударила незаострённым концом по его щиколоткам. Стопы двинулись в сторону, Нодока, подняв в воздух пыль, плюхнулся на землю под свист зашумевших зрителей. Нура снова крутанула нагинату, вновь приставила остриё к горлу.       — А валяться у их ног? — спросила она и, убрав оружие, гордо и победоносно ушла.       Товарищи ещё долго напоминали Нодоке этот случай. И до сих пор не упускают возможности всколыхнуть память.       Пару дней они вставали на дыбы при виде друг друга. Ещё день затишья. На четвёртый Нура застала его у озера с реваншем. Одно условие — Нодока должен сражаться в полную силу. Этот поединок вышел неоднозначным, спустил с обоих десять потов. Печати взяли своё. Нодока победил. Пока восстанавливали дыхание, сидя у берега, успели разговориться. С того дня так и не умолкали.       — Стой там! — спешно предупредила Нура, чтобы Нодока не успел пройти вслед за ней. Он остался у берега под лохматой ивой.       Туман над озером напоминал сланец: местами полупрозрачный, местами — невесомость прорезали линии: здесь туман плотнел. Посреди него стояла Нура и складывала печати. Дракон, птица, овца — известная комбинация и даже переход с дракона на птицу, в котором её пальцы привычно путались, вышел ловко.       Она сама попросила научить её ниндзюцу. В её глазах читался неподдельный восторг, когда руки Нодоки сплетались в хаотичных комбинациях, а затем из-под земли выдвигалось каменное укрытие или что-нибудь ещё. Занятие столь же интересное, сколь опасное. Головы её командиров посеребрели бы, узнай, чем занимается она в свободное время вдали от чужих глаз. Возможно, её лишили бы звания, титула, быть может, ещё хуже... И всё же она не унималась.       — Бабочки? Я их уже видел. А тот сон, от которого ты меня оторвала, досмотреть не успел, — пожаловался Нодока. Привыкшая к его бубнёжу Нура пропустила всё мимо ушей.       Она занималась усердно, но мало. Нодоку учили ниндзюцу сызмальства, а она постигала науку от силы месяц и то по паре часов в день, когда никто их не мог видеть. С большим трудом она покоряла водную стихию. Покорялся лишь жидкий туман, сгущавшийся до прозрачных бабочек.       Нодока подбоченился, вздохнул и отвёл усталый взгляд за холм. Над густой высокой травой нависло светлеющее небо. Резкий звук точёного удара о шершавый ствол ивы заставил его рывком обернуться. В коре торчал сюрикен. Он вздохнул:       — Бабочки, сюрикен... Это всё? Можем идти обратно?       — Глаза разуй, слепень! — вспылила Нура, сердито нахмурившись.       Нодока приблизился и всмотрелся. Металлическая звезда была вовсе не из металла. Она такая же призрачная, текучая, как... сгущённый туман и бабочки. И всё же бритвенно-острая.       — Берегись! — непонятно, что достигло слуха первым: её клич или свист пролетающего перед глазами сюрикена. Нодока отшатнулся, нахмурился в сторону сиявшей от восторга Нуры, окружённой порхающими в молоке тумана бабочками. Туман вокруг неё стал покорной глиной для лепки. Нодока подошёл ближе.       — Как ты...       — Здорово, да? — искры радости, не переставая, сыпались наружу. Она протянула палец и на него как по команде приземлилась одна бабочка. — Чуть уплотнить чакру на крыльях... вытянуть ещё одно крыло из брюшка и... — глаза Нуры гипнотизировали менявшийся сгусток дымки, — придать вращение, — она убрала палец. Три секунды назад бабочка, теперь — трёхлопостная конструкция стала вращаться, набирая обороты. — Воздух стачивает грани, — продолжала объяснять Нура. — Осталось только дать направление и скорость.       Сюрикен одним усилием чакры был отброшен прямо и воткнут в ствол. Провожавшие его глаза Нодоки обратились теперь в изумлении на Нуру. Признаться, он всегда считал это больше забавой для неё. Даже пару раз сказал, что в бою бабочки ей не помогут, но кто же знал, что она сможет сделать из них оружие. Довольная до всех возможных пределов Нура широко улыбнулась.       — Это не всё, — сгорая от нетерпения, сообщила она.       — Боюсь даже представить...       — И правильно. Стой здесь, — Нура отошла на пару шагов так, что уплотнившийся туман чуть смазал ликующие черты её лица. — Готов?       — Готов к чему? — Нодока пропустил смешок. — Это может меня убить?       В новой комбинации ручных печатей остался прежний переход из дракона в птицу.       — Не думаю... — прозвучало неуверенно. — По крайней мере, не сейчас.       Нодока снова усмехнулся. Быть живцом в её экспериментах с ниндзюцу уже вошло в привычку.       Она закончила собирать печать. Он напряжённо ждал худшего исхода. Например, вода могла разверзнуться в стороны, опрокинув его в зыбучий ил. Или, напротив, подняться и накрыть волной с головой. Время шло, но ничего из этого не происходило. Разве что птицы пели громче.       — Так и должно быть? — не выдержал томительного ожидания Нодока, но взамен получил лишь угрожающее:       — Тшш!       Туман плотнел. Нодока заметил это, когда сосредоточенное лицо Нуры с закрытыми глазами стало терять черты, и вдруг весь её силуэт оказался затянут низвергнутым на дно оврага облачным небом. Нодока оглянулся, стало неуютно. Обострилось чутьё. Сосредоточением неспокойного и неприятного чувства стала спина — точно в неё был пущен чей-то долгий пристальный взгляд. Обернувшись, Нодоку, разумеется, никого не увидел, но почувствовал чьи-то пальцы у себя на запястье. Обрушенное сердце успокоила мысль о том, что это Нура. Нодока обернулся и на мгновение обомлел. Позади стояло нечто. Ростом с него и даже силуэтом похожее на человека: голова, шея и рука, сжимающая его запястье. Нечто было серым, бестелесным, призрачным, наполненным клокочущим туманом, как будто запертым в стеклянную оболочку. Оно смотрело на Нодоку, хотя глаз не имело, отчего сложно было разобрать, мирно или враждебно настроена сущность.       Туман стал терять преданную ему форму. Сначала исчезла сжимающее запястье рука, затем пропала голова и чуть погодя белая облачная вата стала рассеиваться от озера прочь. Снова проступил берег, выглянуло голубеющее небо. Нодока обернулся к Нуре.       — Пока ещё сложно слепить человека полностью...       Он терял слова, а заодно умение пользоваться ими. Ей всю жизнь нравились бабочки, которых на Острых Скалах не найти. Давным-давно на ярмарку приехала телега с равнин. Помимо специй и фарфоровой посуды, на прилавке стояли книги: одни со словами, другие с картинками, но детские руки откопали ту, на страницах которой булавками были распяты бабочки. Красные, оранжевые, тёмные, светлые, с узорами и без — восьмилетней девочкой Нура сошла с ума от красоты и жестокости. Умоляла Наойу купить альбом, но торговец нещадно набивал цену: мол, редкие, что страх. У старика защемило сердце, не смог сказать нет, а затем забыл, что такое табак на целый месяц: денег не хватило бы на всё сразу. С этого начались её ниндзюцу — с невинных бабочек.       — Это… — сердце Нодоки возвращалось из пяток в грудь. Слова нашлись не сразу: — Шиноби многое потеряли, когда ты родилась в семье самураев.       Она молча просияла.       Нура вернулась домой, когда персиковые лучи солнца пробирались сквозь кухонное окошко и падали на стену. Она нутром чуяла, что старик не спит, хоть и тщательно это скрывает. Небрежно скидывая обувь, она широким шагом понеслась вдоль коридора к его комнате. Стала напротив сёдзи, постучалась и почти в ту же секунду услышала «заходи» сквозь привычный утренний кашель.       В его комнате футон уже был убран, окна распахнуты настежь. Он сидел за столиком со всеми привычными утренними регалиями: на столе стоял чайник, две чашки, в одной руке дымилась раскуренная трубка, в другой — томик с поэзией. Глаза перестали щуриться, несколько морщин в их уголках разгладилось, когда он увидел её.       — А вот и он, — вынув изо рта трубку, хмыкнул Наойа. — Я искал этот хаори всё утро.       — Мне казалось, мы уже решили, что он мой.       Он ухмыльнулся. Нура пристроилась напротив с глубоким сбитым дыханием. Она вдыхала окученный табачным дымом комнатный воздух и выдыхала свежесть и необычайную бодрость. Наойа захлопнул томик, всё тщательней всматриваясь в Нуру. Она стала разливать чай.       Это была их маленькая семейная традиция: завтракать всегда вместе, окружая себя фарфором, звуками просыпающихся улиц из открытых окон, возвышенными строфами о долге и чести и шлейфом табачного дыма. Они никогда не завтракали на кухне. По утрам Наойа терпеть не мог кухонь. От них несёт бытом и скукой, а ещё среди продуктов и утвари совсем нет места для возвышенного. Там можно обедать и ужинать, но никак не завтракать.       — Что сегодня? — она спрашивала о стихах. Наойа обычно читал наизусть то, что понравилось ему больше всего из прочитанного за утро, вчерашний вечер и минувшую ночь.       — Кажется, я настолько пресытился философией, что начинает тошнить от этого словоблудия, — он с досадой отбросил на столик разбухшую от времени книгу.       Нура скосила взгляд на обложку:       — Да ладно тебе. Одзава неплох.       — В свои двадцать я тоже так думал.       — О-о, — протянула Нура и осторожно поставила на стол чайник. — Жду не дождусь, когда в свои пятьдесят буду так же бросаться книгами и клясть Одзаву словоблудом.       Наойа усмехнулся, поднимая чашку с ароматным жасминовым чаем. Пил чай он тоже по своим, известным и понятным лишь ему и Нуре, обычаям. Сначала следовало подарить наслаждение глазам, следя за скользящим по зеленоватой полупрозрачной поверхности чая паром. Затем — наполнить ароматом лёгкие. И только потом можно сделать маленький глоток — обязательно с закрытыми глазами. Нура и Наойа выполняли давно заученный ритуал синхронно.       Отпив, Наойа пригляделся в лицо внучки ещё раз и даже прищурился. От пристального внимания она невольно расплылась в улыбке. В её глазах блестела одна большая тайна и столь же большая радость.       — Ну, что? — не выдержала она его читающего все её тайны взгляда. Кажется, сухие дедовские губы хрустнули в улыбке.       — Цветёшь, как сама весна.       — Не говори глупостей, — делано возмутилась Нура и подлила ему чай. — Я просто выспалась.       Наойа размеренно кивнул и поджал губы, словно поверил ей.       — То в полдень не разбудить, то встаёт до рассвета и высыпается. Я что-то определённо не понимаю в этой жизни.       Она чувствовала, как подгорают щёки — как же предательски они наливались кровью, когда из его уст звучала разоблачающая правда.       — Единственная просьба, — Наойа прочистил горло. — Не попадайся никому на глаза. А то все вокруг поймут, что тропа до казармы шиноби протоптана тобой.       — Дедушка!       — Молчу, — он прихлопнул ладонью по губам.       Сегодня они выходили в патруль на мельницу близ Сукоши — маленького крестьянского островка посреди созревающих пшеничных морей. Патрули стояли на дорогах, в полях у мельниц, в маленьких селениях вроде Сукоши — везде, куда могли бы проскользнуть вражеские лазутчики из Травы. Да и порядок на захваченных землях необходимо было поддерживать. В какой-то мере патрули были самой каноничной для самураев работой: они важно расхаживали в поселениях среди крестьян, не теряли своей важности в полях среди колосьев. Стоять на дорогах — самое веселье. Особенно когда мимо проезжал обоз. Путники обычно болтливы и знают много сплетен.       Патрули Нура любила. Особенно, если в паре с Наойей.       Вещи были собраны ещё с вечера: еда, вода, лишнее в дневной зной и жизненно необходимое ночью хаори и трубка. Всё это плотно ложилось в сумку за могучими дедушкиными плечами.       Лошади уже стояли наготове. Приятный шум проснувшейся крепости, где переплетались в приветствиях и расспросах знакомые голоса; жёлтое, ещё не жгучее солнце, свежий воздух, запах лета, развивающийся герб с белым тигром, сутки напролёт с Наойей — всё возбуждало яркий восторг жизни, что был не шибко свойственен самурайской этике. «Самурай должен прежде всего постоянно помнить, что он должен умереть», — первые строки Кодекса. Их старались вдолбить чаду ещё в утробе. И этими же строками кормили после рождения на завтрак, обед и ужин. Наверно, это яркое утро, начавшееся задолго до солнечного восхода, потому и сияло в высоком голубом небе, чтобы контрастировать с бесконечными нравоучениями о смерти, воспевая жизнь.       Наойа и Нура скакали по золотому полю к заброшенной одинокой мельнице. Из её тенистого нутра уже вышла навстречу предыдущая смена: Кай и Со. Этикет и субординация требовали спешиться с лошадей заранее, чтобы успеть вовремя отдать глубокий поясной поклон.       — Наконец-то... — неосторожно и обыкновенно неприветливо обронил Кай.       Скрытая широкой шляпой Нура позволила себе закатить глаза так, чтобы хоть немного отвести душу. Выпрямившись, она посмотрела на загорелое лицо Кая так, словно не услышала грубого тона.       — Ровно девять, Кай-сама, — с гранитным спокойствием ответил Наойа. Ни у кого не было под рукой часов, но все почему-то верили ему на слово. — Всё тихо?       — Да, вполне, — вмешался Со, предчувствуя, что с каждым последующим словом раздражение господина Кая будет лишь усугубляться.       Нура отошла от лошади в сторону, заметив, что к ней уже прицелился господин Кай. Он забрался на её лошадь, Со вскочил на кобылу Наойи. Вот и вся пересменка. Оставшись у мельницы, Нура вгоняла сощуренный взгляд в спину Кая. Встреча с ним не крушила целиком очарования наступившего дня, однако оставляла за собой пованивающий шлейф.       — «Кай-сама», — Нура перекривляла старика. — Даже до «Кай-сан» не дослужился.       Наойа проследовал глазами и тоже вперился в удаляющегося Кая.       — Осторожней, — перехватив её взгляд, он кивнул. — Твой будущий господин.       Нура с отвращением скривилась, как перед выгребной ямой.       — Твой, между прочим, тоже, — опомнилась она.       — Надеюсь не дожить до этого момента.       — Ну уж нет, — она подошла и играючи стукнула кулаком по плотному плечу Наойи. — Или страдаем вдвоём, или вдвоём не страдаем. — Нура обвела взглядом открывшийся простор. — Чур, я на восток.       Сухие губы Наойи сломались в ухмылке. Таким единодушием, какое царило меж ними, мало кто мог похвастаться.       — Тогда встречаемся здесь в полдень.       В полдень на землю обрушился зной. В плотном воздухе стоял плотный запах сухой земли и созревающей нивы. Громко стрекотал хор цикад. Вдали от жары расплывался горизонт. Солнце плавило воздух и вместе с ним время, что тянулось беспощадно долго. После обеда в мельнице они вновь пустились бороздить золотой океан.       За всё время Нура перебрала сегодняшнее утро в деталях десятки и, может, даже сотни раз. Бабочки, сюрикены, техники, подчинявшие густой туман озера... Всё это вселяло в неё такой восторг, что забывался зной и усталость. А лицо Нодоки, когда он всё это видел? Что может быть лучше, чем восторг учителя учеником? Внутри всё трепетало и сладко расплывалось. Омрачало лишь то, что самая яркая часть её жизни оставалась в секрете от самого близкого человека.       Когда-то Наойа был таким же самураем, как и все. Теперь же он верно служил господину Мацудо, но всегда помнил о собственной голове на плечах. Он не считал, что всякий раз надо выискивать катану, на которую можно с радостью упасть во славу и честь господина. Да и вообще его мало заботила слава и честь пузатого размякшего человека, сидящего на мягких подушках и раздающего приказы. Он не любил господ и самурайский кодекс, хоть внешне отдавал должное уважение первым и следовал второму. За прожитых полвека он уяснил одно: господа — это звери в человеческой шкуре, а кодекс существует лишь за тем, чтобы вытащить мозги из голов самураев, сделав их безвольными рабами в руках хозяев. Люди, возомнившие себя богами, решают, кому умереть, а кому остаться в живых. Когда-то Наойа верил кодексу и жил им. То же сызмальства впитывал его единственный сын, посвятивший всю свою жизнь господину и благополучию дома Мацудо. Стоило единожды сохранить верность себе — и голова его полетела с плеч.       Нура знала, что в глубине души Наойа не просто не любит господ и кодекс, а с зубным скрежетом ненавидит. Случись мировой переворот, где свергались бы самурайские устои, он бы первым занёс катану над господской головой. Но переворота не было и ему годами и десятилетиями приходилось склонять голову. И она знала почему. Все мотивы и причины были запрятаны, но нащупать их было просто.       Поправляя в очередной раз ленту, завязанную под подбородком, Нура запрокинула голову к небу. Оказалось, что солнце катится к закату. Наконец-то. Час-два блужданий — и можно вновь пришвартоваться у кособокой мельницы.       Наойа курил трубку, сидя под изорванными лопастями и углублёнными в прошлое глазами смотрел на закат и не видел его. Бредущая по пояс в злаках Нура вырвала его в настоящее. Он высунул из зубов трубку, выдохнул дымчатое облако:       — «Зачем обычай придуман — в сумерках встречи ждать?», — его глаза хитро и радостно сузились.       — Фудзивара? — догадалась Нура и села рядом с ним, смяв пшеницу.       — Так точно, — Наойя глубоко выдохнул. Книги в патруль брать — гиблое дело. Чуть просмотришь пролетающую мимо муху — всё. Конец. В лучшем случае позволят сделать сеппуку, в худшем — снесут голову и предадут имя бесчестью. Оставалось только читать наизусть некоторые строки.       Они замолчали, каждый подумав о своём. Нура не знала, как подступиться к нему с ниндзюцу, и совершенно не догадывалась, что в его голове зреет похожий вопрос.       — Слишком тихо, — незапланированная фраза отдалила разговор от желанной цели. Нура это поняла, но, тем не менее, не смогла удержаться. — Сколько уже они не приходили? Кажется, больше месяца. Может, Курода уже смирился с потерей?       Наойа не сводил сощуренных глаз с горизонта, изредка потягивая дым тлеющего табака. На его вспотевшем лбу проступили глубокие поперечные складки.       — Нет, — категорично цокнул он. — Курода Хиро не отдаст и метра от своих территорий без боя.       — Может, он потерял много самураев? Почему такое затишье?       — Господину Мацудо кажется, что Курода сейчас ведёт переговоры с Дождём.       — Самураи Накамура... — задумчиво и вполголоса произнесла Нура, нахмурившись. — Говорят, им нет равных, — на мгновение она дала цикадам заполнить паузу. — Поэтому Муу и Ооноки поехали в Коноху? К Сенджу и Учиха?       — Муу и Ооноки? — переспросил Наойа, выгнув бровь.       — Перебинтованный шутник и большеносый коротышка.       Наойа подавился дымом, громко надсадно закашлял и, судя по мелькавшей улыбке на губах, совмещал это дело со смехом. Кашель, дым, иссякший воздух прорезали на его глазах слёзы. Он вытер их тылом кисти и улыбнулся:       — Это тебе Нодока сказал?       — Про шутника и коротышку?       — Про Сенджу, Учиха и Коноху.       Нура обхватила колени и виновато спросила:       — Это был секрет?       Наойа поджал губы, взвешивая на воображаемых весах два ответа:       — Не то что бы... — весы стали на середину. Наойа всмотрелся вдаль. — О чём ещё говорит Нодока?       Почему-то голова втягивалась в плечи, когда дедушка заговаривал о Нодоке. Подлинного отношения старика к шиноби, как и к ниндзюцу, Нура не знала, лишь догадывалась. Одно знала точно — его неодобрение она едва ли переживёт.       — Хочешь, чтобы я тебе разболтала все секреты шиноби?       — О, и как много тебе их доверили?       — Достаточно, — выпалила Нура.       В глазах Наойи что-то загорелось: хитрое, насмешливое, подстрекательское. Нура поняла, что попалась в расставленную им сеть. Ей вдруг подурнело от резкого прилива крови в лицо. В вечерней прохладе ей стало так жарко, словно осколок полуденного солнца угодил ей прямо в грудь и окатил плавящим зноем.       — Влюблённые мужчины не следят за языком...       — Эй! — она толкнула его плечом, а затем вскочила на ноги. Наойа придавлено загоготал. Зацепив носком нагинату, Нура подбросила её и, поймав, направила на него: — Хватит сидеть. Ты обещал мне, что покажешь ту подсечку.       Он медленно в раскорячку встал.       Тренировки с Наойей всегда были занятны: вытаскивали наружу всевозможные эмоции от ликования до неистовой злобы. В фехтовании он был бесподобен. Всегда расслаблен, безмятежен, даже когда Нура, выжимая все силы, наносила удар за ударом... Ещё и трубку умудрялся курить.       — Предсказуемо, — небрежно брякнул он, ставя блок. Нура ретировалась. Они медленно зашагали по окружности, не сводя друг с друга пристального взгляда. — Сейчас выпрыгнешь и атакуешь снизу вверх. — От точности предсказания лицо Нуры перекосилось. — Пятка дрогнула — значит, на неё будет упор. И нагинату взяла так, что лезвие смотрит вверх. — Нура недовольно нахмурилась. — Ты слишком много думаешь, — развёл руками Наойа. — Вижу каждую твою мысль.       — Предлагаешь не думать? — съязвила она и тут же получила вводящий в ступор ответ:       — Конечно, — по его лицу не понять: шутит или всерьёз.       Нура насупилась, затем расслабилась. Ещё три шага по окружности и резкий выпад вперёд. А чтобы не быть столь предсказуемой — скашивающий удар по горизонтали вместо восходящего. Найоа выгнул спину, отпрыгнул и без труда ушёл от удара. Когда лезвие пошло дальше по окружности, он начал давать сдачи: атаки посыпались на Нуру, заставляя блокировать длинной рукоятью нагинаты. Наойа замахнулся. Глаза Нуры поймали занесённое над головой оружие. Тревожный сигнал колыхнул мозг, запустил по телу электрический импульс, от которого дёрнулись ноги и туловище. Надо успеть отмахнуться. Только руки хотели покрепче сжать рукоять, как Наойа потянул нагинату на себя, вырывая её из онемевших пальцев. Нура оказалась безоружна — пол беды. Будь это реальный бой — она была бы к тому же мёртвой. Катана старика тупым краем приблизилась к шее.       Убрав оружие, Наойа всмотрелся в испуганные и застигнутые врасплох глаза. Нура стояла в оцепенении от того, как быстро всё могло закончиться.       — Я не шутил, — как бы между прочим сказал Наойа, поднимая откинутую нагинату. — Ты много думаешь. В бою это вредно.       Он подбросил ей оружие.       — Знаешь, что произошло? — Наойа вновь занёс катану вверх и замер. — Ты увидела катану над своей головой и начала думать, как от неё уйти.       — Я думала, что успею блокировать.       — Да. Это была твоя ошибка. Перед тем, как подумать о блоке, ты дёрнулась. Это было то, что зовётся инстинктом. Твоё тело хотело согнуться, и это было верным решением, но ты начала думать. Знаешь, почему думать в бою не лучшее решение?       — Оно заранее неверное?       — Не всегда. Но в данном случае — мысли заняли много времени, — он вновь взмахнул катаной. — Сначала твои глаза видят опасность. Затем твоё внимание концентрируется на ней. Ты ищешь из множества решений необходимое. Выбираешь. Затем ты концентрируешь своё внимание на своих руках, ведь мозг тебе подсказал, что спасение в них. Чувствуешь, чем пахнет? — Она медленно кивнула. — Я не особо размышляю, — Наойа убрал оружие в ножны. — Больше доверяюсь опыту. Тело само знает, как лучше. Как течение реки. Надо позволить ей течь, а не бросать камни.       — У меня нет лишних сорока лет опыта, — заметила Нура, опираясь на нагинату.       — Десяти вполне хватит.       Наойа стал топтаться вокруг, сминая гэта траву в поисках трубки, которую выронил во время боя. Нура слепо смотрела на его копошения, удерживая в памяти слова и проникая в их глубину.       Возможно, он был тем человеком, о котором стоило слагать легенды и рассказывать о его жизни детям на ночь как назидание и пример. Когда Нура говорила, что хочет в свои пятьдесят курить трубку и клясть Одзаву словоблудом, она ничуть не преувеличивала. Ей-богу, вечно ворчливый, но безмерно добрый, принципиально честный, поэтичный старик с угольными лёгкими был её идеалом во всём: в церемонии пробуждения, ворчании, в войне и мире. Во всей широте вселенной. Он был единственным, кто правильно сражался, точил оружие, патрулировал территории, служил, оставлял закладки меж страниц пожелтевших книг, ел, спал, разговаривал — правильно жил, проще говоря. Её родители погибли так давно, что она не помнила о них ничего. Всё, что осталось от них, — это Наойа и его рассказы. В его седине путался ветер и часто неугасающая со временем скорбь. В морщинах у глаз слишком много тепла, как и в обожжённой солнцем коже.       Ночью небо загустело чёрными и синими тонами. С невообразимой высоты звёзды безмолвно взирали на землю, как зрители на театральную постановку: где-то кто-то умирал, кто-то рождался; на одних нивах звучали шелест колосьев и цикады, а где-то пространство ревело от взрывов и звона мечей. Забавно. Звёзды бесстрастно взирали на всё, будто не проводя границы между крайностями. Или же просто промёрзли до равнодушия.       По ночам лучше делать обходы вдвоём: безопасней. Нура шла плечом к плечу с Наойей. Её безмятежная душа растекалась по ночному полю, растворялась в тёплом воздухе. Она прикрыла глаза и выкинула руку в бок, приглаживая недоспевшие колосья.       — Знаешь, что вспомнила? — спросила она не то у звёзд, не то у старика. В одно мгновение мысли о жизни привели её к вопросу о смерти. — «Чиста и свежа, после яростной бури сияет луна. Пускай...» — она, нахмурилась, распахнула веки. Так отчётливо всплывшее начало потеряло в памяти конец.       — «Пускай сто раз по десять тысяч лет продлится сон мой», — окончил Наойа, освободив разум Нуры от сковавших его потуг вспомнить. Покой вновь наполнил её целиком.       — Кто это?       — Старина Ониси, — ответил Наойа так, словно знал его лично, и внезапно усмехнулся, точно вспомнил что-то смешное. Нура навострила уши. — Это его посмертное хокку. Знаешь, как он его писал?       — Не-а.       — Совершил сеппуку, но долго не мог умереть. Пока корчился в агонии, набросал несколько строк, передал своему ученику и спросил: «Неплохо для старика?»       — Какой ужас... — побледнела Нура. — Но, надо признать, стихи что надо.       — Да... — мечтательно вздохнул Наойа. — Но смерть скверная. Видно, одно другое уравновесило.       Часы они могли бродить в полной тишине, и за это время её сердце полнилось кровью такой же синей, как простирающееся синее небо. Внутри неё мерцали далёкие звёзды и планеты, а мягкий ветер шуршал налитыми колосьями, склонёнными под тяжестью зёрен. Она хранила эти ночи с особой бережностью: каждая из них причиняла старику боль, не угасающую с прожитыми десятилетиями. Нура чувствовала, как его ссадины растут в длину и вот уже продолжаются на её коже.       — Расскажи о них, — просила она в тысячный раз. Он любил рассказывать о её родителях, пусть и своими рассказами порошил на свои же раны соль. Чудак.       Наойа с глубокой утомлённостью вздыхал: нести за собой прошлое всегда тяжело. Но со словами часть груза падала, чтобы вернуться на плечи когда-нибудь, когда всё умолкнет. Когда зайдёт солнце, и голова ляжет на подушку. Оно разбудит пораньше с утра и напомнит об ошибках, что привели к гибели любимых.       — Твой отец был человеком чести… — этими словами всегда всё начиналось.       Он остановился, чтобы закурить, но пальцы теряли сноровку.       — Дай я, — одним движением её рук спичка вспыхивала огнём.       Пока трубка разгоралась, Наойа всматривался в неё:       — Но похожа ты больше на мать.       Нура вяло улыбнулась и, погасив спичку, выбросила её в сторону.       — Я думала, что твоя копия.       Вдыхая, он жмурился и с дымом выдыхал боль.       — Это само собой, — Наойа кашлял и улыбался. — Само собой…