Основатель

      Послеполуденный час был устоявшимся вольным временем для крепости. Недели подряд из-за калёного зноя все прятались под крышами, ничего не изменилось, когда на холмы пролился забористый ливень. Нура точно знала, что господин Мацудо медитирует в саду, шиноби дремлют в казармах, а дедушка пытается не заснуть, читая какой-нибудь из припасённых томиков. Ещё она знала, что старику суждено потерпеть поражение в этом сражении плоти и духа. С минуты на минуту его глаза затянет дрёма и он выронит книжку прямо себе на лицо.       Спрятавшись от дождя под хаори, Нура обходила выросшие на дороге лужи. По пути к казармам она не повстречала ни людей, ни повозок. Что уж говорить, даже собаки предпочитали не высовывать носа из деревянных будок в такую погоду. Подойдя к окну, она без толики стеснения постучала в приоткрытое окошко, а затем заглянула внутрь, водрузив предплечья на раму. На полу лежало трое крепких парней, и жужжала под потолком муха. Нура постучала костяшкой пальца по стене и тут же добилась искомого внимания: Кизо — единственный, кого она знала по имени — отнял руку от глаз и свежо на неё посмотрел. Видимо, не спал. На его лице разом обозначилось дружелюбие.       — Какие люди, — протянул он приглушённо, чтобы не разбудить дремлющих. — Давно не видели. Нодока на заднем дворе, возле сарая.       — Эй, — с обидой на собственную предсказуемость откликнулась она, но идти дальше и продолжать отрицать не было смысла. Кизо усмехнулся и улёгся, прикрыв глаза:       — Шуруй уже.       Нура сорвалась с места и стрелой пустилась в указанную мишень. Только и слышалось глухое «спасибо», прожужжавшее вместе с мухой.       На заднем дворе было пусто, как и во всей крепости. Нура оглянулась, натягивая на макушку хаори, и нашла то, что не искала. В крытом дровянике на бревне сидел мальчишка лет шести и держал в руках белого цыплёнка. Как для курицы в глазах-бусинках было слишком много смирения: птенец и не пытался удрать, в мальчишеских руках ему было очень даже удобно. Насупленная детская физиономия ещё больше нахмурилась, когда Нура махнула приветственно рукой. Загорелая кожа, подаренная степным солнцем, русые волосы почти в тон ей и осторожные, притаившиеся глаза. Мальчишка встал и босой побежал сквозь дождь куда-то. Местные захватчиков не шибко жаловали.       Сверху раздался призывающий задрать голову свист. Под крышей сарая, заваленной охристым сеном, сидел, свесив ноги, Нодока и точил кунаи. Несколько метров по стене — и Нура уже сидела рядом.       — Что нового? — под крышей Нура почувствовала скопившееся напряжение.       Нодока провёл ребром куная по бруску. Остановился. Поджал губы.       — Тишина… — с горстью огорчения вздохнул он и отвёл взгляд на раскинувшееся под ногами селение.       — А в Конохе что?       — В Конохе… — охотно начал Нодока и тут же закончил. — Без понятия. Я не вездесущ.       — Они ведь должны были вернуться ещё вчера, — с запалом негодования заговорила Нура. — Муу и Ооноки.       — Значит, что-то случилось.       Нура с вопросом взглянула на него. Не отвлекаясь от кунаев, он почуял её заострённое внимание на себе.       — Что могло случиться?       Нодока пожал плечами:       — Может, что-то по дороге… — вяло предположил он. Самому было сложно в это поверить.       — А если в Конохе?       Нодока откинул последний кунай к уже наточенным. Тот остро звякнул, пронзив тугое полуденное пространство. Иногда на заданный вопрос все знали ответ: самые правильные ответы зажигаются одномоментно в нескольких головах разом, только произносятся последними.       — В Конохе должно быть всё нормально, — он пытался убедить в этом себя. — Тсучикаге-сама уже договорился обо всём с Хокаге. Всё должно быть в порядке.       Сникшие глаза Нуры ненадолго застыли. Раньше все об этом перешёптывались, последние несколько дней с вожделением говорили во весь голос: договор с Конохой положит конец этой войне, даже если на стороне Страны Травы выступят самураи Дождя. Все помнили Сенджу и Учиха по раздельности и зачастую по разные стороны баррикад — что же ждать, когда они будут стоять плечом к плечу? Хаширама Сенджу дал добро и назначил встречу.       — Разве в Конохе всё зависит только от Хаширамы Сенджу? — спросила Нура то, о чём часто любил размышлять вслух дедушка.       — Говорят, Коноха появилась, когда к шее главы клана Учиха приставили клинок, — он усмехнулся своим же словам. — Надеюсь, от него мало что зависит. Учиха так себе политик.       — Не он один, — с готовностью подхватила Нура, точно не раз об этом задумывалась. — Если бы все, кто имел власть, обладали хоть каплей благоразумия, войн бы не было.       Нодока искоса взглянул на неё.       — Так говорит Наойа-сан? — догадался он.       Нура вдруг стушевалась; её ошпаренный взгляд заметался.       — Нет, конечно! — возмущению её не было предела. — Как ты вообще мог так подумать о нём, он бы никогда не бросил тень на своего господина, пусть даже и настолько косвенно!       Они вперили друг в друга противоборствующие взгляды: он видел её насквозь, особенно в момент такой искренней лжи. Когда на его губах прорезалась победоносная улыбка, Нура не выдержала и подняла белый флаг:       — Клянись всеми богами, которых ты знаешь, что ты не…       — Я — могила, — опередил её Нодока.       Он отвернулся и замолчал. Ему нравилось ловить все полутона её голоса: солнечный пик, когда приходилось говорить заученные истины, и низина, покрытая мраком души Наойи.       — Он не похож на остальных, — слова вышли спокойными, обнадёживающими в сохранности маленькой тайны. Не то что бы Нура подозревала Нодоку в стукачестве, но его голос разбил скованность. — Он с самого начала не смотрел на шиноби так, как смотрят остальные.       — Потому что он всегда за людей. Без разницы, какое имя или звание они носят, — глаза стали отрешённей. Она угодила в невидимые сети воспоминаний.       — Он знает? — приглушённые слова мягко разлились по воздуху. Их подхватил ветер.       Нура покачала головой. Она всё ещё откладывала откровение о своих увлечениях ниндзюцу:       — Иногда такое ощущение, что он догадывается.       — Думаешь, он разозлится?       — Вряд ли. Но и не сильно обрадуется.       Между ними установилось глубинное молчание. Молчали об одном.       Вся история с ниндзюцу невероятно тяготила. Начиналось всё, возможно, ради успокоения проснувшегося вулканом любопытства, но вот продолжается всё гораздо серьёзней… Печать за печатью, техника за техникой. Туман уже становился её неотъемлемой частью — куда без него? А главное — как? Одно дело справляться без техник, когда о них ничего не знаешь, а теперь — на каждой тренировке руки чесались и чуть ли не спазмом складывались в печать. А что будет, когда война вернётся на зелёные холмы? Как себя сдерживать, как отвергать невероятное и искусное орудие? Однако скрепя сердце приходилось, ведь оружие самурая — честь.       Наойа не считал ниндзюцу бесчестьем, а кодекс самурая — главой угла. Он подчинялся господину и кодексу, лишь потому, что считал такую жизнь хоть сколько-нибудь защищённой. Одному человеку сложно. Вдвоём — всё так же сложно. Вместе с кланом — уже сносно. Наойа никогда бы не стал принуждать, но Нура знала, что такой же жизни он желал и ей: думай, как хочешь ты, но делай, что хочет господин.       — Он тебе родной?       Нура взглянула на Нодоку и кивнула:       — Со стороны отца, — добавила она.       — А…       — Отец погиб. И мама тоже.       — Сочувствую.       Дождь бился в крышу, в сером небе не кончалась влага.       — Я их не помню, — сказала она и даже дёрнула угол губ, чтобы не казаться совсем печальной. — Мне ещё тогда не было и месяца.       — Война? — Нодока думал, что глупо спрашивать очевидные вещи, пока не услышал ответ:       — Нет, — Нура потрясла головой. Взгляд увяз в серой дали. — Папа возвращался домой после сражения. Их отряд двигался мимо сгоревшей деревни. Пепел уже успел остыть. Несколько сирот выбежали на дорогу и стали просить есть, — она ненадолго взяла паузу. — Последовал приказ убить их, а отец… — брови сдвинулись к переносице. — Дома его ждала мама и новорождённая я. Он просто не смог. Его убили там же, а вместе с ним и сирот. Мама не смогла смириться и просила у господина Мацудо совершить сеппуку, но всегда получала отказ. Говорят, она сошла с ума, а затем просто сбросилась со скал и разбилась, — её губы вновь дрогнули, ломано и красноречиво. Она не знала этих людей, но внутри всегда болело, когда их история всплывала в памяти. Возможно, это была вовсе не её боль, а осколок тех мучений, что засели в дедушкиной седине.       Нодока с потяжелевшей в разы душой молчал. Он тоже был одним из сирот, что бродили бесхозно и мешались всем под ногами. Великим семьям пришлось прочувствовать собственной шкурой, что значит вымирание, прежде чем ненужным детям нашли применение. Его ладонь сдвинулась в сторону и едва коснулась пальцев Нуры. Почти незаметно, как лёгкий сквозняк.       — Когда-нибудь наступит время, когда люди будут цениться чуть больше земли и денег. Таких, как твой отец, назовут героями.       Посмотрев на него, Нура с благодарностью улыбнулась, но всё же поджала губы:       — Вряд ли, — взгляд её соскользнул на размазанную дождём землю. — Человек всегда будет меньше чернозёма и навоза.       — Тогда к чёрту такой мир, — итог вышел резким до комичности. Нура улыбнулась:       — Есть на примете другие?       Нодока покачал головой:       — Всё равно к чёрту.

***

      Вместе с тенями на закате вырастала тревога: самурай и ниндзюцу. Две прямые, что никогда не должны были пересекаться внезапно пересеклись. Утром и вечером всё чаще голову обступал неразрешимый вопрос: зачем? От одного слова с вопросительным знаком вся жизнь готова была треснуть по швам. Зачем она продолжает заниматься, если никогда не сможет воспользоваться этим? Глаза верных господину Мацудо самураев повсюду. Их языки, как и сердца, принадлежат ему, так что увидь они хоть краем глаза, что происходит на озере, расплата будет незамедлительна. Тогда зачем столько стараний, ради чего? Как и где это применить и при этом остаться с головой на плечах?       Безответные вопросы угнетали, самурайское ярмо тяготило. Сидя на полу, Нура подпирала коленкой щёку и озадаченно следила за вскипающим чайником, думая о том, что жизнь изрядно насолила, предоставив ей выбор без права выбора. Одновременно в голову вплетались нити размышлений о том, как прекрасно жить по ту сторону баррикад, называясь шиноби. Чужой сад всегда цветёт краше.       Из носика чайника повалил пар: скоро вскипит. Глаза нацелились на дымок, уши прислушались к домашней тишине, руки сами по себе приняли нужное положение. Маленький пар — маленькая бабочка. В груди волнительно защекотало от долгого воздержания. Нура вяло, но искренне улыбнулась краешками губ. Бабочка вспорхнула, села едва ощутимо на палец. Не бабочка, а погремушка в руках ребёнка.       Вместе с радостью подоспело огорчение: Нура могла бы делать гораздо больше, но приходилось ограничиваться бабочками, причём делая их украдкой, с опаской. В крови чувствовался жар, точно от преступления. То же самое чувствуют воришки, упрятавшие яблоки в карманы, и вдруг прилетает ужасно разоблачающее «Эй!» от владельца лавки.       Бабочка. В жизни такая хрупкая, но вылепленная из жидкого пара — смертоносна. Смерть пряталась за хрупкостью, обманывала красотой. В этом было что-то поэтичное.       Ничто не предупредило об опасности: молчали половицы пола, молчал застоявшийся воздух, нисколько не колыхнувшийся, когда Наойа подошёл к дверному проёму и застыл там.       Руки дрогнули, пар потерял форму и распался, растворившись в воздухе. Нура с пола бросила вверх взгляд: открытый, готовый к суду и приговору, но всё ещё робеющий перед неизбежным. Словом, отчаянный. Лицо Наойи, помимо глубокой озадаченности, ничего не выражало. Его взгляд застрял занозой на Нуре. Время потеряло привычный счёт, безбожно и мучительно тянулось. Закипел чайник. Шумный пар повалил из него струёй.       — Сними, — кивнул Наойа на чайник.       От изнуряющего ожидания Нура почувствовала спазм внутри. Она дёргано обернулась к чайнику и, натягивая на ладони рукава одежды, сняла его с крюка.       — Пойдём, — позвал он куда-то и пошёл к выходу.       Кажется, в тот момент кишки её стянулись в крепкий узел. Чувствуя, как сушит глотку, Нура попыталась сглотнуть и поднялась вслед за Наойей. Идти с ватой вместо костей было тяжело.       Не проронив ни одного слова, Наойа зашёл за угол дома, в маленький огород. Днями сюда приходила пожилая женщина — хозяйка дома, которую они невольно вытеснили из родных стен. Так распорядился господин Мацудо.       Небо густело огнём. Ненадолго выглянувшее солнце кренилось к горизонту. Под оранжевым закатом и с полной властью над чёрной землёй и зелёными овощами высилось кособокое чучело, добросовестно отгоняющее воронов. Со стороны улицы прилетали голоса: местные заканчивали свои дела, гнали скотину в загоны, привычно суетились перед закатом. Странно разграничивались два мира, как холодное и тёплое течения: шум и голоса вторгались в огород, но тем самым лишь подчёркивали особое уединение и умиротворение пугольных владений.       Точнее, только уединение. Сердце Нуры глухо разбухло, когда старик, не проронивший до сих пор ни слова, сел на посеревшую ещё влажную после дождя деревянную скамейку, упёрся локтями в колени и закурил трубку. Все его действия сопровождала неразглаживающаяся складка меж бровей. Наойоа искоса глянул на Нуру, скользнул взглядом на скамейку. Она присела рядом.       Он глубоко и вымученно вздохнул:       — Вот чем вы занимаетесь… — на его лбу образовались долгие продольные складки. Для него минутой назад весь пазл сошёлся в картину.       — Тебе было бы легче думать, что мы держимся за руки и любуемся звёздами?       Наойа пропустил придушенный смешок. Нура не смогла уловить по его звучанию согласие или отрицание.       — Мне было бы легче от многих вещей, которые ты отказываешься принимать, — после долгого молчания продолжил он. — Было бы легче, если бы ты была вдали от войн. Слушала господина и жила согласно правилам.       — Жить согласно правилам? А ты? Ты живёшь согласно правилам? — она, не ведая того, кольнула в самое нутро.       — Я думаю вопреки правилам, но никогда их не нарушаю, — сурово гаркнул Наойа и тотчас откопал корень всех зол.       Его вольномыслие вросло в Нуру прочно, нераздельно, породило пышное цветение. Каждое новое поколение в чём-нибудь, да переплюнет предыдущее. Он думал вольно, она — стремилась вольно поступать. В ней не было и крупицы самурайского духа. Если сейчас он мог бы где-то предостеречь, предотвратить крушение, то что будет дальше, когда он, Наойа, отойдёт к предкам? Всё это на вкус напоминало горечь, но глотать приходилось горстями.       — Нужно выбирать, — звучало мягче, но всё так же серьёзно.       — Нет выбора, — Нура впервые произнесла вслух намозолившие мозг мысли. — Я — самурай господина Мацудо. Отдаю его имени и чести ум, душу, сердце и жизнь, — мёртвые лживые клятвы слетали тем легче, чем мертвее они были.       — Выбор есть всегда, — сквозь многочисленные морщинки во внешних углах глаз, редкие ресницы и чёрные пышные брови прорезался взгляд, способный убеждать без слов. — Ты либо самурай господина Мацудо, либо шиноби. Одно исключает другое. Если первое — значит, больше никаких ниндзюцу. Никогда. Второе…       Он не договорил. Словно насильно удержал себя от концовки. Нура догадалась по тяжести его взгляда, по хмурому лбу и чему-то неуловимому о том, что страшно было произнести даже шёпотом.       — Выбор есть всегда, — повторился он. — Я никогда тебя ни к чему не принуждал. Я растил в тебе человека, а не… — он посмотрел в нависшее над головами небо. — Зря, наверное…       — Не зря! — голос подскочил от возмущения и тревоги. Из сотен возможных жизней, фантазии о которых застигали её перед провалом в сон, Нура выбирала одну единственную — свою. Радость, что жизнь сложилась так, а не иначе, непременно застигала её на ночных дежурствах, за минуту до утреннего пения соловьёв, в горячий полдень и остывающие сумерки.       — Ты не сможешь жить этой жизнью, — подводил черту Наойа. Правда резала слух, подначивала сопротивляться и открещиваться, но горло не пропускало слов. — Она всегда для тебя будет клеткой.       — Для тебя она тоже клетка.       — Эту клетку я выбрал сам. Она не закрыта снаружи, а сам запер её изнутри. Мне здесь нравится. Я приноровился к жизни в ней.       — Я тоже однажды свыкнусь! — протест разбавился отчаянием.       Дедушка покачал головой. Без слов. Его немые приговоры всегда удручали больше озвученных.       — Прожить всю жизнь, как не свою. Притворяться, но не быть, — он цокнул и дёрнул подбородком в отрицании. — Подавлять стремления, отказываться от желанного и вместо этого быть убойным мясом для человека, которому всё равно на твою жизнь и смерть… Лишь бы билась за него, за его деньги и землю. Поживёшь так год, пять, десять… Потом поймёшь, почему самураи так охотно идут на сеппуку.       Как сжался воздух, стал вровень с плотностью бетона. Небо потяжелело и прессом давило, мечтая размозжить землю. Стало душно, хоть воздух был свеж и прохладен. Лёгкие всасывали его, но не насыщались. И сердце быстро забилось, подгоняя кровь.       — И в чём же выбор? — исступлённо спросила Нура, не ощущая ничего, кроме могильной тоски от расписанной картины.       — Ты можешь уйти.       Она испытующе взглянула на старика, не до конца доверяя собственным ушам.       — Уйти и быть той, кем ты хочешь быть.       — Разве господин Мацудо отпустит? — с осторожным недоверием подступила она.       — Разве я что-то говорил про мнение господина Мацудо?       Один вопрос отбивал другой.       — Это измена, — она сказала это тихо, сдавленно, впервые убоявшись лишних ушей.       — Если будешь бежать достаточно быстро и точно подгадаешь время побега, то можешь выиграть сутки. Приличный отрыв.       Она пялилась на него, не понимая, кто из них умалишённый. Когда гора слов уложилась в сознании, она спохватилась:       — Будешь? А ты? Как же ты?       — Моё место здесь.       — Я никуда не пойду без тебя.       Всё скатилось в неразрешимый тупик. Нура обеспокоенно всматривалась в болтыхающегося в дёгте своих мыслей старика. Он посмотрел на неё с нарочитым спокойствием, будто не хотел мешать выбору своей обеспокоенностью.       — Я никуда без тебя не пойду, — решительно отрезала Нура.       Точка была поставлена без раздумий. Она внесла необходимую определённость.       Странно. Моряков обычно радует, когда они знают, куда плывут. Ни Нура, ни Наойа радости не испытали, и дело было даже не в отсутствии борта и бесконечной солёной пустоши за ним. Их обоих накрыло чувство тяготеющего долга. И оба не могли понять, что кому задолжали.       — Ты не должна оставаться только потому, что я здесь.       — Да, не должна, — быстро подхватила Нура. — Но я так хочу. Раз уж говорим о выборе, то это он и есть.       Это походило на жирную точку в конце предложения. И хоть она была поставлена, слова, не успевшие поместиться перед ней, остались в уме невысказанным зудом. Некоторые из них столь примитивны, но так непривычны. Их редко произносили вслух, но всегда подразумевали. Как «т» в лестнице.       Наойа выпрямился и оперся спиной о сарайную стену. Руки Нуры скользнули и обняли крепкое дедушкино плечо. Она прижалась к нему щекой — немой жест, которому она обучилась ещё совсем маленькой.       — Я... — хрипло начал старик ослабшим голосом и выдохнул клуб дыма. — Я учил тебя видеть чёрное и белое, но теперь я сомневаюсь, что сам различаю цвета.       — Никто лучше тебя их не определит, — Нура почти что шептала.       Наойа глубоко вдохнул густой дым.       — Я был уверен, что воспитываю своего сына правильно, но его имя предали бесчестию.       Нура сильнее сжала его плечо:       — Со мной всё будет хорошо.       Слова мало утешали его, как и табак. Он искал закономерности всю свою жизнь и убедился лишь в том, что в жестокости человеческого существования есть только хаос.

***

      Ночью Нодока стоял на вышке у западной стены. Он приступил к дежурству в девять вечера и застал пылающий закат с самой верхней точки в крепости. Редко случается оказаться в нужное время в нужном месте. Потом, правда, тучи заволокли небо, всё вокруг почернело — хоть глаз вырви. Ни звёзд, ни луны, ни горизонта — только холодный порывистый ветер, обещающий дождь, хлыстал и раззадоривал языки факельного огня. Опираясь руками об ограду вышки, Нодоке больше нечего было делать, как всматриваться в потёмки и ловить лицом прохладные воздушные потоки.       Сзади послышались шаги: слишком медленные для дозорных, не очень тихие для врагов. Нодока с выработанной резкостью обернулся. Нура. Утопающая в отцовском чёрном хаори, с маской озадаченности на лице.       — Ну и чернь, — она взглянула за плечо Нодоки.       — У тебя с режимом совсем беда, — усмехнулся Нодока, а в ответ мелькнула её вялая улыбка. Она стояла, словно зажатая в невидимых тисках, держала в руках что-то, что потонуло в широких рукавах. — Что-то случилось? — высмотрев молчаливую сосредоточенность в её потупленных глазах, спросил Нодока. — Ты рассказала дедушке? — её взгляд отскочил от пола и стремительно угодил в него. — Он всё-таки разозлился? — предположил Нодока самое очевидное.       — Он не умеет злиться.       — Пф, — сколько скепсиса было в одном лишь звуке. — Тоже так думал, пока не услышал на днях, как он отчитывал кого-то из ваших. Ты бы только слышала.       — Не умеет злиться на меня, — уточнила Нура. Она подошла к нему и к бесконечной тьме и вспрыгнула на поперечный брус, усевшись на нём.       — И что он сказал?       Нура заглянула во тьму. Показалось, что и тьма сделала то же.       — Надо это закончить, — произнесла она, но Нодока успел догадаться прежде уточнений: — Наши тренировки. Ниндзюцу. И иже с ними.       — Иже с ними… — вдумчиво повторил Нодока, впервые услышавший такой оборот. Он долго молчал, вбирая в себя решимость спросить. Сомнения растянули это мгновение и превратили в настоящее испытание. — Наше общение тоже?       Голова Нуры дёрнулась. Взгляд сорвался с тьмы и сосредоточился на нём:       — Нет! Конечно, нет! — возмутилась Нура и несильно ударила его кулаком по плечу. — Избавиться от меня решил?       — Что? Нет!       — Ну, вот и не избавишься, — заявила она и продолжила уже спокойней: — Всё будет так же. Только без ниндзюцу и остальных ваших ниндзя-фокусов.       — Так же будешь приходить до зари?       — По мере необходимости, — сважничала она. Нодока улыбнулся и отвёл взгляд к горизонту. — Что за улыбка? Я думала, тебе не нравится, когда я так делаю.       — Первые пять минут действительно тошно, — признался Нодока.       — А потом?       Он усмехнулся себе под нос:       — Как минимум, интересно.       — А как максимум?       Уровень сложности вопросов шагнул на ступеньку вверх. Нодока глубоко затянул воздух в лёгкие.       — Слишком много вопросов. Лучше покажи, что у тебя там, — он кивнул и посмотрел прямо в складки рукавов.       — А, — опомнилась Нура и мято заговорила: — Это… Просто хотела поблагодарить, но, честно говоря, не имею понятия как, — она избегала смотреть ему в глаза. С ней редко такое случалось. При Нодоке — никогда.       — Поблагодарить?       — Да. Ты хороший учитель. Пусть стать мастером ниндзюцу мне не суждено, но… всё время, что мы провели… в общем, было весело.       Она наконец-то показала прямоугольный распухший переплёт, видавший много рук, перелистывающих жёлтые страницы, и много глаз, всматривающихся в строки.       — Что это? — потерялся в игре теней Нодока и заодно растерялся от неожиданности.       — А, ой, — Нура суетливо перевернула книгу вверх тормашками. — Одзава. Стихи.       Пальцы Нодоки в нерешительности нависли, затем прикоснулись к потертому переплёту, как к священной реликвии. Обуреваемый безотчетным трепетом и смущением, он принял книгу, держа её на одной руке, прикрыв ладонью другой. В столь холодную ночь он почувствовал жар.       — Спасибо, — он наконец-то поднял глаза. В них блестело волнение. — Только… — он сглотнул. Нуре передалась тревога, как по проводу. — Не думаю, что осилю. Моё чтение… весьма условный навык...       Молчание.       — То есть как? — с недоверием изумилась Нура, хлопнув ресницами.       Жар кнутом хлестал по щекам Нодоки, покрывая их пунцом.       — Ну… — замялся он. — Я ведь Хитори. Меня взяли, чтобы научить воевать и иметь с этого деньги. Научили считать, определять время, стороны света. И коротко писать на случай, если понадобится...       — И так со всеми Хитори?       — Иногда кому-то везёт. Редко, но бывает, что Хитори дают фамильное имя. Тогда обучают чтению и письму. Но это редко.       — Ого… — угрюмо протянула Нура. — А ты бы хотел?       — Фамильное имя?       — Да нет же! Читать и писать.       — Было бы неплохо.       — Здорово! — черные глаза залились полной готовностью. — Я могу научить.       Наверное, в тот момент он понял, что рад всему, что способно было их связать ещё на несколько недель.

***

      Утро следующего дня было изрядно неприятным: хмурым, холодным, всё усугубляла противная мелкая морось, разъедающая пейзаж ближайших ста метров. Нодока всматривался в него, но видел совсем другое.       — Как ночь? — от голоса Кизо за спиной он дёрнулся и обернулся. В глазах пропала неизвестная комнатка, столик, чернила, свитки, книги. Пропала и она. Вместо всего этого вернулась безликая утренняя серость. Нодока изумился про себя, насколько глубоко он провалился в свои грёзы.       — Спокойно, — правда обстояла неизмеримо далеко от спокойствия, но делиться этим с кем бы то ни было Нодока не желал. Это чувство было только его.       — Муу-сама тебя ищет.       — Что? — встрепенулся Нодока. — Зачем? Они уже вернулись?       — Чёрт его знает, — Кизо то ли ещё не проснулся, то ли его лицо и впрямь выглядело кисло. — Видок у обоих был тот ещё. Вряд ли новости можно назвать хорошими.       Бывает, что крушение продуманного до мелочей плана чувствуется заранее. И вроде стараешься себя убедить, что всё выдумано и выверено, уже обговорено и согласовано, а оно идёт, точно нарочно, вкривь да вкось. Что могло пойти не так, если главы двух скрытых деревень уже всё решили? Нодока догадался ещё вчера, однако досада всё равно вскарабкалась по самые грудки.       Пост сменился. Нодока, уже совершенно с другими, менее волнительными для сердца и более тревожными для разума мыслями брёл в домик, ставший казармой для шиноби.       В дни, когда сражения приостановились, солнце светило ярче и дни текли беззаботней только потому, что никто не сомневался в поддержке Конохи. Вероятный союз Куроды и Накамуры не пугал, если в голове держать мысль о шиноби Сенджу и, возможно, Учиха. Теперь всё кубарем катилось в бездну. Если только Куроде удалось заручиться поддержкой Додзэна, в то время как Коноха останется в стороне — это крах. Лучшие самураи против обескровленной армии Земли… От нахлынувших мыслей мир окончательно потерял краски.       Войдя со стуком в комнату, где собрались все первые люди в этой крепости и не последние в Стране Земли, Нодока постарался угадать, что ему сулят их мрачные лица. Погружённый в пол взгляд господина Мацудо, нахмуренные Муу, Ооноки… Здесь же был и Наойа, чьи глаза прошлись по Нодоке особенно прискорбно. Такие взгляды застревают в сердце, а разуму отрезают всякую надежду о том, что всё будет хорошо. Ничего не будет хорошо. Внутри всё скрутилось в тугой узел. Признаться, в голове предательски забренчало ничтожное «не хочу». Он постарался его откинуть куда подальше. Хотя бы сейчас, пока перед ним стоят именитые люди.       Последний разведчик в тылу врага пал, с этого начал Ооноки.       — Последнее сообщение мы получали две недели назад. Курода и Накамура договаривались о цене. Вероятно, уже договорились, но мы об этом никак не сможем узнать, если в столице Травы не будет нашего человека.       Разведка — дело, наверняка обещавшее верную гибель. В стане врага выживали немногие. Известный максимум — месяц. Затем, гибель, поиск замены. А дальше — круг замыкается.       Оставшись один, Нодока ещё долго стоял с выгнутой по струнке спиной. Затем плечи рухнули.       Мир зачем-то расходился по швам. Строго говоря, мира в мире никогда толком и не было: земной шар извечно охвачен войной. Меняются лишь враждующие. Странно было думать о том, насколько всё бестолково, но Нодока думал.       Улёгшись на жёсткую постель у окна, Нодока не мог заснуть. Лежал с без толку закрытыми веками и продолжал думать о том, что рано или поздно зелёные холмы станут багровыми. Перевернувшись на бок, он почувствовал давление жесткой обложки — книга всё ещё ютилась под одеждой. Он достал её. Тёмно-синяя выцветшая обложка пушилась молочными волокнами на углах. Её украшали ветви цветущей сливы и непонятные начертания. Пока непонятные. На мгновение — пусть оно и было ничтожно малым — багровые реки перестали устрашать.

***

      — День до Камня, оттуда полдня своим ходом до Дождя, а через него в Мидори, — на следующий день ветер выметал слова Ооноки из крепости в поле. Они стояли у ворот с потупленными в мокрую дорогу взглядами.       Муу ещё вчера ускакал в Ивагакуре, как и положено правой руке Цучикаге. Ооноки остался в крепости — защищать границу и, так уж совпало, сказать пару напутственных слов Нодоке.       Больше пары не выходило. Да и что сказать? Что всё будет хорошо? Столь очевидная чушь лишь угнетает. Будь осторожней? В ту же топку.       — Узнаешь, был ли союз с Додзэном, — подводил черту Ооноки. — Если был, то сколько солдат в распоряжении Куроды. Ну и… — тут проскользнуло липкое сомнение. — План их действий.       Как только разведка совала нос до плана действий — нос обрубали вместе с головой. Нодока вздохнул. Впереди его ждало немое, застеленное рассветной мглой поле. Оно ждало его, чтобы одиноко проводить туда, куда он не хотел идти.       Он ничего не сказал Нуре, но наверняка знал, что она придёт. Он знал это, потому что Наойа вышел из зала совещаний лишь час назад и сразу же, вскочив на лошадь, поскакал туда, где несла пост Нура. Нодока не двигался с места, хотя, казалось, Ооноки уже сказал всё, что хотел.       Она прискакала на том же жеребце, которого седлал её дедушка. Её волосы выбились из пучка и растеклись чёрными волнами по плечам. Ооноки прощально хлопнул Нодоку по предплечью, одним взглядом пожелал удачи и отступил.       — Вот так уходят шиноби? — голос колол укоризной, в то время как в глазах плавилось карее сожаление. — Ни прощай, ни до свидания.       Нодока усмехнулся. Совсем невесело.       — Мы так же и приходим: ни привет, ни здравствуй, — уголки его губ дрогнули вверх.       Особых слов не находилось, сколь бы ни был особенен момент. Чем больше они осознавали его важность, тем больше немел язык. Оставалось лишь смотреть друг на друга. Рассматривать хорошо знакомые черты с ненасытной жадностью. Внутри обоих нарывала воспалённая тревога.       Нодока снял с плеч сумку, достал оттуда книгу и протянул её Нуре. Она не спешила забрать:       — Будет мешать? — спросила она и тут же почувствовала распространяющиеся спазмы: от глаз к горлу. Брови сомкнулись. Тоже болезненно.       — Нет, — тихо ответил Нодока.       Нура подняла на него блестящие глаза.       — Ты вернёшься, — оторопело произнесла она и, встретив в его лице сопротивление, повторила твёрже: — Ты вернёшься.       Она коснулась переплёта и отодвинула его к Нодоке:       — Оставь.       Нодока сдался.       — Ты не умрёшь неучем, — буркнула в довесок она, и они оба нервно усмехнулись.       — Будешь ждать? — вопрос прозвучал несколько удивлённо.       — Видимо, да… — с пересохшим горлом ответила Нура и откашлялась. — В свободное от дел время, — внесла уточнения она с деловым видом.       — Ну, конечно, — улыбнулся Нодока. — Как же иначе.       Он пришёл сюда, вовлечённый в войну, а уходил, насильно вовлекаемый. Вокруг только раскалённым клеймом маячило: должен, нужно, обязан. Он должен воспитавшему его клану — им платят за его службу деньги и вдвое заплатят за смерть. Ему нужно вписаться в эту костедробящую машину войны, чтобы окупить милосердие людей, которых он не просил о милосердии. Он обязан теперь уходить на благо отечества. Оно развязало войну, чтобы умирал на ней он. Умирал безропотно, самоотверженно и гордился своей смертью. Всё это казалось благородством ещё пару месяцев назад, теперь поражало безумием. В какой-то момент Нодока даже перестал клясть Коноху. Он тоже не хотел бы вмешиваться в чужие войны.       Зелёные холмы вокруг Оки, леса и озеро в полукилометре от неё стали роднее, чем то, что он звал домом. Нодока знал, что никогда больше не вернётся сюда: внутреннее чувство ему это шептало. Оставляя позади крепость, он оставлял её навсегда. За спиной оставались молчащие этим утром соловьи, спрятавшиеся за серой пеленой жидких облаков звёзды. И кутавшуюся в хаори дочь самурая. Он уносил с собой все ночи и дни, утренние и вечерние зори в памяти. Жидкий туман, кваканье лягушек, бег по влажному от росы полю, раскаченное бревно в заборе, смех, пустую и полную болтовню… Всё, что могло вместить его сердце, он забирал с собой, чтобы всегда помнить и никогда не терять. Даже если «никогда» значило не больше пары недель…