Основатель

      Это ужасно несправедливо — узнавать подлинную ценность после потери. Когда Нодока стал точкой, что скоро скроется за овалом холма, Нура поняла, что точка для неё значит слишком много, чтобы отпустить её за горизонт без колебаний и тревог. Немигающим взглядом она сверлила её, держала в фокусе чёрных зрачков и, когда та исчезла, почувствовала новый спазм в горле и сердце. Во рту и душе застряла горечь. Взгляд замылился, но из последних сил она сдерживалась. Всё-таки, она самурай. Плакать в этом сословии не принято.       В тот день она вышла из комнаты лишь дважды: на утреннее и вечернее построения. Сколько бы ни пыталась она придать себе железный вид, осанка держалась с трудом, взгляд увязал, и она пропадала в нахлынувших мыслях. Ей даже дышалось с трудом. По крайней мере, так казалось со стороны. Она выглядела усталой и изнурённой.       Дни шли, она отходила. Всё двигалось по своим орбитам и распорядкам: подъём, построение, тренировки, вечернее построение и отбой. На исходе июля произошло событие, положившее если не конец, то твёрдую паузу томительным догадкам, занимавших Нуру особенно по ночам. Ужасная для всех новость, для неё стала чуть менее ужасной и даже радостной. Прилетела птица из Дождя. Крепость вздрогнула. А за ней вздрогнула и вся Страна Земли.       — Что там? — вцепившись в руку дедушки, спросила Нура, лишь только он вышел из дома, где проходил созванный срочно совет. Его густые брови были нахмурены. Наойа предпочёл бы сперва закурить, но с рвением Нуры счёл более разумным ей уступить.       — Союз заключён, — ответил он.       Ещё минуту назад кусавшая себе локти Нура наконец-то уверилась, что послание именно из Дождя, а, стало быть, от Нодоки. Её бледные губы дрогнули под натиском улыбки, затем тут же рухнули, когда укоризненный взгляд старика пал на них. Она тут же осознала, какой смысл кроется в словах «союз заключён».       После этого вставали раньше, ложились позже, тренировались больше и жёстче. Помимо общих занятий, Наойа в свободное время муштровал Нуру лично. Это было время, когда все в очередной раз прочувствовали близость бури после нескольких месяцев затишья. Реже слышалась среди самураев и шиноби праздная болтовня. Всё чаще говорили о политике, об исходе войны, о положении Земли и Травы. У кого была семья, стали двое чаще вспоминать жён, детей, родителей. Все были настороже. И готовы, как им казалось, ко всему.       Нура тоже думала, но всё чаще о золоте пальм клана Накамура. Наойя твердил, что честь для самурая — ось мироздания. Когда самурай сражается против самурая, важно соблюдать кодекс: бить только в лицо и никогда в спину. Забыть о ниндзюцу и быть лишь фехтовальщиком. Чтить соперника, и если тот был достоин, не предавать забвению его имя. Много правил, но всем ли им место на холмах? Однажды сюда придут солдаты Накамура и будут сражаться за золото. Пахнет ли здесь честью и достоинством? Нура чувствовала лишь запах монет. Тогда стоит ли сражаться по правилам?       У пруда под накренившимися ивами эти мысли окутывали её непроглядным туманом.       В середине августа повеяли тревожные ветра.       — Рядом с Катоганом шевеление, — Наойа щурился, хотя солнце пряталось за куском ватного облака. Он подошёл к мельнице, у которой вновь начался их патруль.       Перед отправлением на дежурство Наойю позвали к господину Мацудо. Видимо, это и было предметом обсуждения.       — Разведка Травы?       Наойа цокнул. Это значило «да».       — Курода слаб, — без сомнений заявила Нура, поджав высушенные степным ветром губы. — Не стал бы вынюхивать, если бы был уверен в победе.       — Знать слабости противника — уже половина победы, — дедушкин прищур исчез, но морщины в углах глаз так и не разгладились. — Не знать — половина поражения. Он, вероятно, знает наши.       — С чего ты взял?       — Цель разведки — вынюхивать слабое место. Того лазутчика так и не поймали. Чёрт его знает, что он принесёт Куроде…       — Мы тоже знаем его слабость. Бьюсь об заклад, Дождю он отдал последние деньги.       Последнее слово прозвучало металлическим звоном. Наойа разборчиво посмотрел на Нуру.       — Пытаешься себя убедить, что у нас есть шансы?       Ей так не хотелось получать этот вопрос в лоб, потому что таким же прямолинейным должен быть и её ответ. А ответ она не любила ещё больше вопроса: в рамках самурайского уклада он выходил безбожно скверным, никудышным, жалким. Нура обратила к нему взгляд и поняла, что от ответа ей не уйти. Найоа ждёт со всей своей непоколебимостью.       — Не хочу умирать здесь, — буркнула она. Взгляд скользнул по горизонту в сторону Оки.       Наойа молчал самым неосуждающим молчанием, на которое был способен. Скорее, это была пауза для размышлений.       — Скверная смерть, — добавила Нура, насупившись.       — Как у Ониси?       — Хуже, — она вернула ему взгляд и спустя недолгое молчание с давно созревшим отчаянием спросила: — Почему я должна умирать здесь?       — Так велит долг, — ответ был выдан самый что ни на есть дежурный. По заготовленному шаблону, по строго выверенной формуле. — Защищать честь господина и родины.       Нура усмехнулась. Если бы мельница могла бы слышать, она бы тоже хохотнула. В этом поле за много миль по сторонам света никто не верил в эти слова. Зато множество адептов обитало в крепости.       — Страна Земли переполнена рудой и металлами. Тоннами их везут в другие страны и даже материки. Сколько золота это приносит? — спросила она сама у себя, затем подняла испытующий взгляд на Наойю. — В этой стране так мало людей и… их нечем кормить? Мы продаём металлы и сами добываем золото… Нам нечем кормить немногих выживших после многолетних войн? — нота недоумения укрепилась. — Куда девается всё золото, которое зарабатывается с торговли? В дворцы для даймё? Почему нас заставляют биться с кем-то и захватывать чужие земли? Из-за голода людей? Или тщеславного голода господ? За что мы бьёмся? За что умираем?       Мысли, которые никто не вкладывал в неё, родились сами по себе. Из наблюдательности и размышлений. Из поэзии Одзавы и полуночных разговоров. Из рвения к свободе и правде. Наойа глубоко вздохнул, представив, как сильно отяжелеет её жизнь после этих и многих других открытий.       Об этом не принято размышлять. Люди просто отдавали сердце и голову своим господам и не думали ни о чём, закрывали глаза на очевидные вещи и верили, до последнего мгновения своей жизни верили, что умирают за правое дело. Никакие правые дела здесь и близко не стояли. Они умирали за деньги даймё и его благополучие. За мягкие подушки под его мягкими ягодицами, за горячее саке на его столе и проституток по ночам. За то же самое для его родственников и друзей, детей и внуков. Они умирали за тщеславие, чревоугодие и похоть правителя Страны Земли. Правда, о которой во время смерти лучше не догадываться.       — Почему мы всё ещё здесь? — завидев согласие в лице дедушки, с отчаянием спросила Нура. — Почему они всё ещё там?! — с горячностью спохватилась она о даймё и господах в столице Земли. — Почему они распоряжаются, как нам жить и когда умирать? Может… — её глаза вспыхнули. — Может, враг вовсе не Курода? Может, наши враги нами правят? — Она тяжело выдохнула. Из лёгких вышел воздух, хотя вполне бы мог выйти огонь возмущения. — Почему мы всё ещё здесь? — Нура вернулась в начало.       — Когда я был молод, мне постоянно приходили на ум эти мысли, — Наойа сел на ступени лестницы и привычно стал закуривать трубку. — Только я думал не о войне с Травой, а войнах внутри Земли. Между кланами. По сути, — трубка не разгоралась. Он не особо старался исправить положение, — всё было так же. Даймё выделял вниманием одних и обделял других… Чтобы хоть как-то выжить, нужны были деньги. А чтобы были деньги, надо быть в хороших отношениях с Даймё. И началась война всех против всех… Уже тогда стало понятно, насколько всё это не заслуживает моей жизни… вообще ничьей жизни. Вместо стола переговоров бойня. Вместо мудрого правителя алчный осёл. Знаешь, что самое удивительное? — Нура вопросительно кивнула. Наойа, казалось, совсем забыл о трубке. — Что вся эта схема — это не наше изобретение. Ровно то же самое примерно в то же время произошло в Огне. Да и не только в Огне. Это, так или иначе, происходило и продолжает происходить везде. Замкнутый круг из денег и влияния… Мы в нём — щепки. Эту систему не разломать. Она всегда и везде будет.       — Предлагаешь сложить руки и пустить всё на самотёк? — раздражённо перебила Нура. — Быть не больше тупого животного, которого можно запрячь и пахать на нём?       Наойа понимающе взглянул вдаль, а затем безутешный взгляд пал на Нуру:       — Звучит ужасно, но это всё, что остаётся.       Нура отрывисто качала головой.       — В одиночку не выстоять. И тем более не противостоять, — продолжал Наойа. Его слова обдавали правдой, от которой хотелось морщиться, как от навозной кучи. — А мы одни.       Правда была неудобоваримой, но её пихали в глотку, заставляя проглотить. Как целебный отвар от инакомыслия. Как прорубленный плот, готовый отплывать к спасительным берегам. Необходимо смириться, но где взять на то силы?       Неделей позже пришло ещё одно послание. Отряды самураев Накамура покидали Дождь и двигались на северо-запад Травы. По дорогам растягивались колонны солдат. В послании указывалось их примерное количество — больше восьми сотен. Настроение в крепости из приподнято-воинственного стало бы удручённо-тревожным, если бы командование не приняло решении оставить эту цифру в тайне ото всех. Все только удивлялись, почему из Катогана было решено перебросить часть войск в Оку. Ответ был прост: по одиночке не устоит ни одна крепость. Шанс был, только если объединиться. С тех пор узкому кругу командующих лиц и Нуре было ясно, что несравнимо близкий к границам Травы Катоган обречён.       Вечером двадцать девятого августа войска Куроды вместе с наёмниками смяли Катоган в одночасье. Ночью тридцатого числа в Оку прибежал запыхавшийся мальчонка со сгорающими от долгого бега лёгкими. По ужасу в его глазах часовые догадались, что произошло. Но реальность была ещё ужаснее догадок.       Никто не знал Хиро Куроду. Знали необходимый минимум: даймё Травы, против которого ведётся война. Когда воины Куроды отбили Катоган, представилась прекрасная возможность узнать его получше. С новостями, которые мальчишка принёс глубокой ночью, решили поступить так же, как и с посланием Нодоки о числе наёмников. Сохранить в глубокой тайне.       То, что никто из шиноби и самураев, оставленных в Катогане для вида, не выжил, было понятно. Но то, что в крепости не выжил никто — это заставляло изумиться и почувствовать стынущую кровь в собственных жилах. Курода убил всех, кто был там. Всех до одного. Мальчонка был оставлен, чтобы обо всех учинённых зверствах над собственными подданными услышали и в Оке.       Курода был безумен в своей жестокости. Своих подданных он убил из мести за предательство, коей он считал покорность захватчикам, и из устрашения противников. И то, и другое вышло так же хорошо, как было задумано.       Новость о Катогане Нура успела выпытать у Наойи. Дедушка нехотя и сухо сообщил ей костяк трагедии, умолчав о деталях. Сколь мало не сказал бы он, болотистые глаза предательски говорили больше, да ещё и о том, что хотелось утаить. Нура не могла перевести в слова выражения его глаз, но что-то беспокойное то и дело прорезывалось в них и передавалось ей.       Было неспокойно. Наойа уворачивался от ответов, а кроме него, их не мог никто дать. Тревога восставала, душила и кратно множилась, когда привычный уклад жизни вырвали с корнем. По непонятным Нуре причинам их перестали отправлять на дежурства вместе с дедушкой — первое знамя перемен. Она утешала себя, что и раньше такое бывало, и тут же пускала рябь на мятежную гладь души: раньше это было исключением, теперь же — незыблемое правило. Да и на старую мельницу её перестали отправлять. Всё чаще она стояла на дорогах северо-востока, подальше от границ. Наойа никак не объяснял. Только в глазах его что-то дрожало.       В крепость прибывали шиноби и самураи, стянутые в эпицентр напряжения со всей страны Земли. Новые лица мелькали здесь и там, в их глазах горела искра. После захвата Оки здесь у многих горели глаза военным азартом. Теперь же по этому свету можно было различать новичков.       Всё чаще Наойа вместе с господином Мацудо и Ооноки застревали на заседаниях. И хоть ничего из этих часовых обсуждений он не приносил домой, Нура обо всём догадалась. Детали по-прежнему были скрыты от неё, но картина в целом обозначилась яркими акварельными пятнами. Однажды глубоко за полночь он пришёл домой. Нура исправно ждала, не в силах сомкнуть веки. Они встретились в тёмной прихожей в полной тишине и не сказали друг другу ни слова. Говорить что-либо было излишне. Найоа привычно вздохнул. От него даже на расстоянии тянуло табаком и дымом. В тот момент щекочущие ноздри запахи тянули Нуру как никогда прежде. Соблюдая устоявшееся плотное молчание, она подошла и обняла его. Большие медвежьи руки легли ей на лопатки и голову.       Он что-то сказал. Нура подумала, что показалось, но его грудь вновь завибрировала, а голос глухо лёг в плотное воздушное пространство:       — Уходи.       Не поддаваясь сжавшемуся нутру, она упрямо закачала головой. Нура почувствовала, как изнутри по рёбрам скребётся страх. Она участвовала в захвате крепости, но то, что грядёт, гораздо хуже, чем пережитые сражения. По крайней мере, так сообщали вибрации дедушкиного голоса.       — Кайкэн всегда со мной, — неожиданно для самой себя произнесла она.       Дедушка отпрянул и вгляделся в её обескровленное лицо.       Кайкэн он подарил ей в двенадцать. Для неё — опасная игрушка, запрятанная в пояс. Для него — рубец на сердце. Но традиции того требовали. Наойа впервые осознал, как много места она занимает в его сердце, когда настало время учить её умирать. Забавно. Тогда она была ещё совсем ребёнком и даже жить не научилась. А тут — смерть. Впрочем, ей всё казалось игрой.       — Я уже всё знаю, — часто во время проверок проскальзывала лёгкая обида.       — Не сомневаюсь, — подыгрывал Наойа. — А вот у меня память шалит, — ему было проще прикинуться хромым, чтобы добиться результатов.       Нура недоверчиво хмыкала, но всё же уступала.       Её спичечные пальцы подвязывали лентой лодыжки, и она с гордо выпрямленной спиной садилась на колени. Наойа следил за каждым движением и не находил помарок. Она сидела недвижно, окоченелость затягивалась.       — Что дальше? — придал ускорение Наойа.       — Дальше саке и бумага с тушью, — бойко откликалась она.       — Сакэ? — удивился Наойа, приподнимая брови. Он не припоминал, чтобы учил её этому. — Тебе не положено.       — Почему? — её лицо негодующе скривилось. Удивительно яркое негодование для двенадцатилетней девочки, которой отказали в рисовой водке.       — Саке для самураев, — давил смех Наойа.       — А я кто? — на этот раз с замешательством.       — Сейчас никто.       — А потом кем буду? — Нура твёрдо держала пьедестал первенства по задаваемым вопросам. Обычно она извергала их, как вулкан лаву и пепел.       — Онна-бугэйся.       Её глаза расширились. Новое слово завязло во рту, вертелось на языке, отдавая свой вкус.       — Кто это?       — Женщина самурай.       — Всё-таки самурай! — радостно подловила Нура. — Мужчины нарочно придумали другое слово для женщин, чтобы не делиться саке?       Наойа не выдержал и залился раскатистым смехом. Нура, улыбаясь, ждала, пока он отхохочется.       — Может быть, — наконец успокоился Наойа. — Никогда не думал об этом.       В его голове мир представал в совершенно иной плоскости. Он видел горизонтальный его срез, Нура — вертикальный. Смотреть на привычные вещи её глазами было всегда занятно.       — Ну, так что? — голос Нуры встревожил дымку закрадывающихся мыслей. — Хотя бы просто пиалы. Можем налить в них воды. Просто для вида.       Пропащий взгляд Наойи вновь стал живым. Он посмотрел на связанную в ногах девочку и улыбка невольно слезала с его рта.       — Тебе они не понадобятся, — в его глазах блеснул мёд. Тёплый свет светло-карих глаз. Скорее всего, на вкус он горький.       — Потому что я девочка? — последовал наивный вопрос.       — Саке используют для ритуала, — чуть погодя низкий бархатистый голос вышел из его груди. — То, чему я тебя учу, не ритуал, а крайняя необходимость. Самое последнее из всевозможных решений.       Узкие глазёнки пытливо смотрели на него. Она не понимала всего, что подразумевал он. Была ещё слишком мала.       — Не ритуал? Как это? — её вопросы были столь справедливы, сколь сложны для ответа. — Разве связывание ног и кайкэн..?       Это было лишь для отвода глаз. Чтобы пытливые соседи и прохожие видели исполнение традиций и оставались спокойны — скрепы соблюдены. Стабильность их убаюкивает. А если ничто не тревожит чужие умы, то можно жить спокойно.       — Разве сеппуку не предназначено, чтобы смыть позор и преступление, — не унималась Нура, умудрённая книжной пылью. — В этом и есть смысл ритуала, верно?       — Так говорят, — ответ Наойи никак не мог насытить её любопытства. Отведя взгляд в сторону, он продолжил: — Смерть не очищает позор и грех. Тем более не возвращает честь. Искупление возможно только при жизни. Только делами, обратными тем, что привели к позору.       Эти слова сотрясли Нуре голову. Она доселе никогда нигде не читала ничего подобного и не слышала от других людей. Все сваи, что выстроил в ней самурайский кодекс, вдруг пошатнулись, но ещё не рухнули.       — Я кое-чему научу тебя.       Девичьи глаза загорелись.       — Только учиться придётся не год и не два. Десятилетия. Или даже всю жизнь. Ты думаешь, что знаешь это. Но это знают лишь единицы.       — Что это? — её терпение иссякло.       Наойа усмехнулся и посмотрел на неё:       — Различать добро и зло. Белое и чёрное.       — Но это же все знают!       Он вновь усмехнулся своим провидческим способностям:       — Если бы все это знали, сеппуку было бы лишь крайностью, а не ритуалом.       — Как это связано? — запуталась Нура. Её извилины вспухли, во лбу распирало.       — Зная добро и зло, ты будешь знать, поступаешь ли ты правильно или нет. Люди вокруг будут пытаться решить за тебя, что правильно, а что нет, и рано или поздно попытаются оклеймить позором, которого, может быть, и не существует вовсе. А от позора у них лишь одно лекарство. Всё равно что, поранив палец, отрубать руку.       — Сеппуку?       — Верно.       — Я не брошу тебя здесь, — её слова ранили старика без всяких ножей.       Ещё немного пробуждений. Струйка пара из чайного носика. Пару десятков стихов, которые вставали поперёк горла. Ещё немного тихих рассветов и ровно столько же закатов. В какой-то момент стало понятно, что жизни осталось немного. Чуть-чуть. Чья-то костлявая рука отсчитала дни и отрезала: ни больше, ни меньше — ровно столько. И с той поры время пошло на убыль.       Порой катастрофа непредсказуема. Она наступает и не спрашивает разрешения, не пускает предвозвещающей волны и не беспокоит лишний раз вороньи стаи. Это было такое же утро, как миллион других. Все просыпались, не зная, что ближе к ночи заснут навсегда.       В половину девятого Нура оседлала лошадь, чтобы отправиться на дежурство вдоль северо-западной дороги. Местность там более или менее спокойная. Туда всегда отправляли по одному.       Поправляя соломенную шляпу, она осматривалась по сторонам в надежде краем глаза увидеть дедушку. Его не было, зато у самых ворот ей помахал Кизо. С ним она в последнее время почти не встречалась, поэтому неожиданная встреча тронула губы, соорудив улыбку.       — Дежуришь? — подойдя, заговорил он. — У мельницы?       Нура досадливо закатила глаза:       — Если бы, — мельница заняла особое место в её сердце. Даже вытеснила дороги. — Уже месяц там не появляюсь.       — Соболезную, — Кизо был обыкновенно вежлив.       — Не видел Наойю?       — Не-ет, — потянул шиноби и задумался. — Хотя… Видел, как Ооноки-сама шёл к вашим… Наверно, опять собрание.       Нура согласно промычала. Досада опрокинулась на неё и небрежно разлилась.       — Сам-то что? — поинтересовалась она.       — Я сегодня тоже в патруле. На юге.       Нура поджала губы. Глаза её пристально и беспокойно вгляделись в Кизо.       С юга всегда веяло тревогой. Там располагался Катоган. Оттуда несло смертью.       — Да ладно тебе, — хохотнул Кизо. — Так посмотрела, будто я не на земле, а под ней.       Он погладил покатую лошадиную морду. Та довольно фыркнула.       — Прости, — Нура встряхнула головой и постаралась поскорее перевести тему: — Как Нодока? Что-нибудь слышно?       — Затишье, — вздохнул Кизо.       Нура поджала губы. Давно её мучил один вопрос. Как только он появился, она не могла решить: нужен ли ей ответ или спокойней будет без него. Вспомнив уйму собственных теорий, где одна другой хуже, она всё же решилась на правду:       — Как… — остаточное сомнение притормозило её прыть, но тут же развеялось, — как вы понимаете, что тот, кто в разведке, всё ещё жив?       Кизо задрал голову к ней:       — Если жив, то шлёт птиц, — без лишних раздумий выпалил он, зная, что суть крылась в обратной стороне вопроса. — Если мёртв… — Кизо замялся. — Иногда перед смертью они успевают написать в послании. Редко, но бывает. В основном… мы просто теряем связь.       — Хах, — выдох получился нервный. — Вопрос о возвращении даже не стои́т, да?       Кизо пожал плечами. Печаль заметно выступила на нём.       — Будем рассчитывать, что стоит.       Дорога пустовала. Казалось, временами ветер от унылой скуки поднимает пыль с земли и пускает её в лицо. Поля уже были давно убраны. С лысого горизонта накатывало серое небо и мысли.       Днём прошло всего два обоза: повозки были загружены плугами, крытыми холщовой тканью. Один шёл из Оки, другой навстречу. К таким всегда присматривались. Мало ли кто и что могло скрываться за покрывалами. В этот раз всё было чисто.       К вечеру накатило. Непонятно что, непонятно откуда. Просто возникло из пыли и ветра, охватило целиком от пяток до макушки и вихрем вселилось в грудь. Спроси у Нуры, что стряслось, она не ответила бы. Стоять на месте стало невыносимо. Она стала ходить взад вперёд. Со стороны это выглядело как добросовестный патруль.       Ночью на горизонте что-то появилось. Признаться, по ночам встретить кого-то на дороге — это повод пустить импульс по мышцам, напрячь их, а заодно зрение и слух. Почувствовать бьющуюся о ногу катану и приготовиться достать её в любую секунду. Так Нура и поступила.       Постепенно «что-то на горизонте» стало очерчиваться до узнаваемых линий, хотя по сути представляло собой не более груды чёрных теней. По знакомому скрипу Нура угадала в приближающейся тени обоз и взялась за рукоять катаны, не вытаскивая её из ножен. Время было позднее. По ощущениям Нуры — не меньше трёх. Кому и куда потребовалось срочно отправиться в путь?       Она окрикнула, но наездник не натянул поводья. Лошадь хоть и не быстро, но продолжала скакать. Тогда Нура встала поперёк дороги и сама остановила кобылу. Та недовольно заржала и стала топтать землю передним копытом.       Подойдя к повозке, Нура опешила — наездника не было. Может, показалось? Она обошла повозку со всех сторон, отвернула покрывало, заглянула вниз — пусто. Тьма всевозможных догадок обрушилась на Нуру, увеличило до бесконечности поле, а её сдавило до песчинки. Повсюду — мрак и тишина. Куда ни повернись — спина всюду чувствует опасность. Нура оголила катану и резко покрутила головой, осмотрела весь простор кругом и ничего не нашла. Ничего, а главное, никого.       Гибкий и ловкий ум стал предательски тормозить. Очевидные вещи должны были складываться в очевидные выводы, но мысли завязали, как в трясине, и не могли продвинуться дальше одинокой кобылы и пустой телеги. Важнее всего было то, что лошадь прискакала со стороны Оки. Горло сиюминутно высохло, глаза беспомощно расширились. Накатившее при свете дня чувство разорвалось оглушительным снарядом прямо перед глазами, прорвав перепонки. А под ногами словно случился оползень. Нура зажмурилась. Открыв глаза, она поняла, что ничего не взрывается и не обваливается. Вокруг всё так же тихо, под подошвами — земная твердь. На ватных ногах она подошла к лошади и распрягла её. Пальцы не слушались, занимая драгоценное время. Нервы выливались в бурчании и ругани себе под нос. Отвязав оглобли, Нура схватилась за гриву и оседлала коня, сразу стегнув поводьями. Она взяла дорогу на крепость.       Ещё когда холм высился высоко и скрывал крепость округлым горбом, на чёрном небе завиднелось адское зарево. Взирая на алые и жёлтые переливы, она молилась, чтобы они оказались рассветом. Но одолев холм, ей открылась чудовищная картина объятой огнём крепости.       Ока горела. Древесина её стен и сторожевых вышек трещала и писком испускала предсмертный вздох. Внутри огненной каймы кричали люди и вместе с ними кричали скрещённые клинки.       Та ночь прошла как в спутанной полудрёме: Нура всё видела, но осознание не успевало за пламенными картинками и раскиданными мёртвыми телами. В золотом огне, как неопалимые, сражались золотые пальмы Накамура, чёрный рогоз Курода и среди них — шиноби и самураи Земли. Кого больше — не разберёшь. Повсюду мешанина звуков и запахов: лязг металла, гарь. В дым проникала вонь жжёных волос и мяса. Она туманила разум и вводила в транс, сжимая спазмом желудок.       Нура резко обернулась. Тонкое чутьё, занозой засевшее в спине, подсказало, что сзади заносят клинок для удара. Она ловко увернулась и тут же атаковала, вплетаясь в ткань окружающего ужаса.       Солдаты Накамура легко различимы: их тела всегда покрыты чёрными панцирями. Убить их — та ещё задача. Можно сколько угодно лупить катаной по доспеху — только лезвие затупится. Нура исподлобья сверлила взглядом вражеского самурая. Тот тоже смотрел на неё в узкую щель шлема, но без напряжения. Он видел низкорослую девчонку, у которой по недоразумению в руках оказалась грозная игрушка. Нура сразу же прочла это в его зрачках. Ей это только на руку.       Встать в стойку, крепко схватить рукоять. Сделать шаг по окружности и атаковать. Конечно, первые удары он будет с ловкостью отбивать. Не зря же носит на себе гербы Накамура.       Отработанные удары сыпались, чередуясь с твёрдыми блоками. Шаг вперёд, назад, в сторону. Уклонение. Годы тренировок выливались в слаженное неосознанное движение — всего одно. Все шаги, атаки, блоки — это одно долго, меняющееся в пространстве и времени движение. Разум не успевает его обработать. Не успевает внести коррективы, куда поставить пятку и под каким градусом сделать замах. Всё происходит само по себе, естественно и непринуждённо. Как речное течение.       Тело напиталось лёгкостью, движения ковались уверенностью. Нура стала замечать, что этот смертельный танец ведёт она: на ней лишь хлопок против накамурского металла. Она ловчее, быстрее. Воздух и дым не сопротивляются ей, ничто не замедляет и не тормозит. Нура прибавила темп и скользнула самураю за спину. Он резко обернулся, не зная, где она и что задумала, и тут же в прорезь его маски серебряной змеёй скользнуло лезвие катаны. Остриё пронзило глаз, прошло сквозь глазницу в мозг и вышло с обратной стороны. Накамура обездвижено стоял. Нуре показалось, что его стояние длится вечность. Она вынула окровавленную катану. Самурай тотчас свалился на землю.       Они атаковали ночью. Сбили часовых, проникли внутрь, не поднимая шума. Нура поняла это, когда зашла в дом. В коридоре лежало одно тело с нашивкой чёрного рогоза — Курода. Стены кругом изрезаны, окроплены кровью. И тишина. Снаружи ревели женщины, кричали дети, трещало пламя. А здесь всё затухало, отчего по рукам пробежались мурашки.       Приподняв катану вперёд, Нура небрежно перешагнула мёртвого самурая и крадучись пошла вперёд.       Она резко повернулась в проход кухни, выставляя вперёд лезвие — пусто. Лишь на косяке стёртый отпечаток кровавых пальцев.       Нура не знала, что горизонта коснулся рассвет. Этого никто здесь не знал. Она шагала и видела сквозь изрезанные в клочья сёдзи чьи-то ноги. Кто-то лежал в дедушкиной спальне мёртвый. Чуть дальше показались доспехи на икрах — Накамура. В грудь словно вонзали шершавый кол, оставляющий в плоти занозы, как шипы. От чудовищного ожидания чего-то невыносимого тошнило, тянуло вниз. Уничтожало, одним словом. Чем дальше она продвигалась, тем больше комната открывалась ей. Нервы раскалились добела. Тянуть дальше не хватало никаких сил. Она резко скользнула и стала посреди прорубленного прохода.       На полу дедушкиной спальни — тела. Одно, второе… пятое. Их было пять. Глаза сами отыскали нужный клочок стены, прислонившись к которому сидел в ночном халате Наойа.       Он был бледнее ткани, в которую облачён, как в погребальный саван. Великолепие белого испорчено лишь бордовым пятном, растёкшимся по животу — он прижимал его ладонью и рвано дышал. Вымазанные в побелке губы и щёки, обмякший туманный взгляд. Нура рухнула к нему на пол. Её руки касались его бегло, со страхом и трепетом. Она не знала, что делать, и боялась усугубить боль.       Глаза дедушки нашли её. Туман рассеялся на мгновение и открыл гаснущий в радужках мёд. Он улыбнулся и свободной рукой коснулся её щеки.       Она боялась плакать. В то время как горло разрывалось от надсадной боли, глаза всё больше наливались солью и водой. Лишь бы не заслонили его, лишь бы не скрыли в самые последние минуты его лица и глаз. Но они стелили стену, прятали его. Они лились по щекам и скатывались по подбородку.       Губы дрожали.       — Ну… — вздохнул Наойа, вытирая её слёзы толстыми пальцами. — Всё… в порядке…       Секундой назад она пыталась сдержать слёзы, но теперь горло сцепил стон. Отчаянный, обречённый. Челюсти сжались, чтобы не выпустить его. Нура рухнула к дедушке на грудь. Он слабо её обнял.       — Прости…       Это были последние его слова. Они хлыстом ударили по Нуре, заставив её отпрянуть. Кое-как вытирая глаза, она всматривалась в его глаза.       — Ты не должен… — спазм в горле заставил её замолчать. Набрав ртом воздух, она продолжила: — Тебе не за что… Слышишь? — мёд угасал. Она испуганно приложила ладонь к колючей щеке и направила его лицо к себе: — Тебе не за что извиняться, — голос дрожал вместе с ней.       Мёртвые глаза ни соглашались, ни отрицали.       Тишина.       Тем утром всё было иначе. Вопреки традициям и обычаям. Слёзы вместо чая. Гарь пожара проникала из окон, а трубка бесхозно валялась где-то на полу. И вместо стихов звучали болезненные сдавленные стоны.       Когда рассвело, стало действительно тихо. Что сгорало всю ночь, уже гасло, стыли угли. Стыли тела.       Можно было отсидеться в доме, дождаться, пока отряды уйдут из сожжённой крепости. Сжавшись в ничтожную пустоту, она сидела в холодной комнате рядом с коченеющим телом дедушки, обнимая его тяжёлое плотное плечо. Она не шевелилась и моргала редко — совсем как труп. Восьмой в этом доме. Тысячный на багровых холмах.       В памяти ещё жили собственные слова.        «Я не хочу умереть здесь».       Она беззвучно шевелила губами, повторяя их снова и снова, пока смысл не затерялся в череде звуков и слогов. Пока не стало всё равно. С зависшим на стене взглядом, Нура заглядывала внутрь себя и не видела ничего.       Слова больше ничего не значили.       В неясном, бесконтрольном забвении она поднялась с пола и пошла, уже у порога разбираясь, куда и зачем несут её ноги.       Она больше не хотела играть со смертью: ни в прятки, ни в догонялки. Она не желала закончить всё тихо и мирно, нарисовав красивую линию кайкэном на шее. Чем тише, тем богохульственней, казалось ей. Если и уходить, то с шумом разрывающегося гнева, с яростью, протягивающей смертоносные петли на шеи другим. Нура твёрдо шагала наружу. Силы идти появлялись лишь от шипящего на дне гнева и жажды мести.       Самураи по началу удивились, затем засмеялись. Маленькая девушка, пусть и с катаной в руках, выглядела разрушенной. Их это почему-то веселило. Должно быть, хищникам в стае всегда забавно играть последними минутами жизни жертвы. Она одна. Уже наверняка мертва изнутри. Осталось лишь добить снаружи.       Ветер поднял чудом уцелевшее полотно с белым тигром.       Их было много. Краем глаза Нура замечала их шевеление по сторонам. Все, кто был по близости, собирались на радостный клич товарищей, призывающий на зрелища.       Они не стали окружать и держать её в кольце — слишком мала игрушка для таких построений. Вместо этого один из солдат Куроды, коротко стриженный и с гладко выбритой квадратной челюстью, звонко присвистнул, шагнув навстречу.       Нура не моргая вглядывалось в ухмыляющуюся физиономию. Тошно. Отвращение наполнило её, давило изнутри, распирало до дрожи. «Он умрёт», — без грамма сомнений в уме закрепилась цель. Разгоравшийся внутри гнев точечно сконцентрировался на почти лысом самурае, что без лишней спешки шагал к ней. Нура чувствовала обжигавшую жажду, скрутившую волю в жгут. Жажду его смерти. Неизвестного, но глубоко ненавистного человека.       Она отбросила катану в сторону, когда между ними остались два метра земли и спёртый воздух. Вероятно, он и остановился лишь потому, что не ожидал такого жеста. Катана глухо грохнулась, но он не повёл взгляда, целиком его отдавая Нуре. После разлившейся молчанием паузы он закончил шествие последним шагом. Короткий оценивающий взгляд свысока и рука, рывком обвившая тонкую шею, довершили сцену.       Масляные глаза разборчиво вглядывались в Нуру, скитались по скулам, губам и подбородку. Он оценивал. Она тут же поняла для чего.       — Пойдём, — самурай кивнул на уцелевший дом.       Она думала. Сделать всё здесь или идти, куда сказано. Её медлительность пришлась не по нраву. Самурай усилием заставил её идти. Нура по инерции сделала два шага и вновь вросла в землю, вызывая на этот раз раздражение.       Прежде чем самурай поднял на неё голос, руку и меч, она ясно осознала: нельзя ждать до дома. Нужно сделать всё здесь, на глазах у всех. Так будет проще со всем покончить.       Рука шелохнулась, выискивая под рукавом кэнкай. Один резкий поворот, один резкий и точный удар — в горло. Лезвие полностью погрязло в шее, хотя хотелось сунуть его дальше, глубже, чтобы чувствовать бесконечно режущее скольжение. Масляные глаза заиндевели в потрясении. Нура выхватила свободной рукой его меч, высунула кэнкай, открыв путь для фонтанирующей алой струи, и ногой откинула задыхающегося самурая назад. Он вцепился руками за рану, пытался ловить ртом воздух, пока кровь не подобралась к глотке и начала изливаться сквозь язык и зубы. Самурай рухнул на землю и дальнейшая его судьба Нуру уже не беспокоила. Все остальные кругом выхватили клинки из ножен и обступили её по сторонам.       Хотя бы одного или двоих… Своя собственная смерть её совсем не волновала, в отличие от их жизни. Было бы здорово, если бы небо обрушилось и погребло всех их разом, но это невозможно. В лучшем исходе Нура рассчитывала забрать с собой одного или двоих. Если повезёт, у этих счастливчиков дома будут ждать жена и дети. Много детей. Чем больше людей будет страдать, тем лучше.       Они не атаковали все разом. Всё ещё не верили, что она на что-то способна. В первую же минуту Нура ловко метнула кэнкай и угодила в грудь ещё одного воина Куроды, затем рассекла мечом третьего. Накамура держались в стороне.       Мышцы запекались от силы, вкладываемой в удар. Взмах — катится чья-то голова. Другой — и чьи-то кишки посыпались на землю. Этого было мало. Мало одного трупа, мало сотни. Нужны все. Нура задыхалась от налившейся в горле ярости. Забрызганное кровью лицо скривилось, словно живот вспарывали ей. Хотелось кричать. Хотелось, чтобы уже хоть кто-нибудь всадил лезвие в лопатки и пробил насквозь сердце. Их крови никогда не хватит, чтобы насытить жажду.       В конце концов, образовался новый круг, который плотно сжимал дикую и выбившуюся из сил Нуру. Большинство солдат Куроды лежало замертво. Оставшиеся вместе с Накамура сдерживали её в тисках оцепления, теперь не подпуская даже близко мысль, чтобы подходить к ней по одиночке. Чувствуя на губах металл, Нура дотронулась тылом кисти губ — кровь. Отчаянная, на грани безумия, она тяжело дышала, мечтая о скором конце.       Конец наступил, но не тот, которого ждала она. Жизнь имеет странную привычку: в пол уха слушать желания и из услышанного выполнять половину.       — Отставить, — гаркнул голос в стороне. До рассудка Нуры, что находился на грани, с трудом доходило, что обещает этот голос.       Голос принадлежал командующему. Потом, спустя день или два, Нура всё обдумала и поняла, что от начала до конца он наблюдал за сражением.       — Взять, — приказал он.       Нура стояла в растерянности и бессилье, не понимая, кому, кого или что взять. Кто-то сзади выбил из её руки меч, который она нарочно держала некрепко. Наконец-то, подумалось ей. С предвкушением она гадала: перережут горло или всё же воспользуются открытой спиной. Она прикрыла глаза, но вместо удара почувствовала, как её руки уводят за спину и вяжут запястья. Потрясение. Негодование. Она выгнулась, попыталась выкарабкаться из плена и вновь атаковать, но ей тут же прикладом по щеке объяснили, что с этим неудобством придётся примириться.       Осознание происходящего не помещалось в разрушенный рассудок, теснило извилины и разрывало череп. Нура не помнила следующие минут десять. Помнила, что кричала что-то. Что — трудно сказать. Помнила, что смотрели на неё, как на бешеную. А потом им надоело это терпеть и последовал второй приклад, но уже выверенным ударом ребра ладони по шее. Мир наконец-то растворился во тьме.