Основатель

      Приливами скрипело несмазанное колесо телеги. В его скучную мелодию вливался глухой топот копыт о твёрдую утрамбованную землю, редкое лошадиное фырчанье и приглушённые голоса, выстуженные осенним холодом. Шея болела, на затёкших кистях едва ли ощущались пальцы. Всё тело ныло на твёрдых досках телеги. Нура открыла глаза. На другой стороне повозки сидели тёмные расплывающиеся пятна. Пленники? Может, раненные. В любом случае, видеть кого-либо ей было тошно. Она вновь сомкнула веки.       Зыбкий разум пытался хвататься за скрип колеса или сдавленные разговоры пятен о своих ранах, но под закрытыми веками вспышками являлась охваченная пламенем крепость. Нура морщилась, но оказалась бессильна против этих видений. Крик людей и металла. В носу всё ещё стояла гарь, быть может, ею провоняли одежда и волосы. Дыхание становилось тем тяжелее, чем дальше непрошенные воспоминания вели её в спальню, где бордовое пятно испортило сияющий белизной халат. Она плакала, прижавшись к его плечу. Тихо завывала и хватала ртом воздух, пока не выревела всю душу. Больно сдавило горло. Из глаз прыснули горячие слёзы. Она повернулась на другую сторону и люди в повозке вдруг ненадолго смолкли. Спазмы один за другим хватали её за нутро, выбивали короткими выдохами воздух. Зубы заходились от вопиющей несправедливости и гнева: смерть пожинала людей целыми стогами, но один единственный колос по какой-то необъяснимой причине обходила стороной. Нуру коробило от того, что этот колос был именно её.       Прошёл час, шёл второй. Она плакала так долго, пока, в конце концов, пустота не изжила себя до основания. В ней зазияла брешь, в которую вылилось всё, что могло вылиться. Внутри под холодной кожей лишь звенящая тишина. Нура привстала на локте и заглянула вперёд: впереди вереница людей. Позади — ровно такая же. Она даже не почувствовала разочарования. Она вообще ничего не почувствовала. Полый взгляд случайно пересёкся с внимательными глазами самурая:       — Без глупостей, бешеная, — низкий бас звучал убедительно. — За каждое шевеление в сторону буду отрезать от тебя по кусочку.       — Куда… — начала Нура, но тут же поняла, что вопрос не тот. — Зачем..?       — И за каждый вопрос тоже.       И хоть отрезание по кусочкам тоже предполагало смерть, внутренние тормоза заскрипели, не позволяя падать на любезно вытянутую катану. Нура притихла и вжалась в угол. Напротив неё сидело трое мужчин и ещё один лежал. Враждебные взгляды метались из стороны в сторону. Нура сгущённым взглядом буравила их раны и запачканные кровью и грязью нашивки с гербами чёрного рогоза. В вычищенной слезами голове одна за другой появлялись мысли, но сперва искрой вычеркнулась ненависть. Её занесённый кнут стегал душу, заставлял её подняться с колен и идти, как загнанную в мыле кобылу. Эти люди должны умереть. Все до одного. Чёрный рогоз, пальмовые ветви — всё необходимо истоптать и уничтожить. Нура вглядывалась в шеи солдат, в их окровавленные бинты.       — Чего пялишься, бешеная? — видимо, прозвище успело закрепиться, пока она была в отключке. — Глазёнки выколю, — солдат повертел в руках кунаем.       Нура сжала плотно губы. Ей вспомнились трупы у её ног. Их было много. Тогда она хотела умереть. Сколько будет трупов, если она захочет жить?       Не чувствуя ни голода, ни жажды, ни ран и ссадин, в изобилии рассыпавшихся по телу, она закрыла веки и притаилась. Ветер взлохматил растрёпанные волосы. Она думала о том, куда её везут и о том, что она там будет делать. Размышляла, есть ли смысл пытаться выбраться или проще сдаться. Что будет, если повезёт сбежать? Она силилась представить свою жизнь и ни одна картинка не приходила на ум. Есть ли смысл теперь в этой жизни?       В ночи кто-то из рядом шедших приглушёно говорил:       — На кой чёрт мы её тащим? — вопросу предшествовала долгая пауза.       — Приказ Яритэ-сама, глухой что ли?       — Я имею в виду, на кой чёрт она ему сдалась? — прошипел первый, а затем убавил негодование на пару тонов: — Ладно та, что из Катогана, в ней, видимо, и впрямь что-то есть. А эта? Я бы пустил кишки, видит небо.       Нура прислушалась.       — Чёрт их разберёт… — недовольно цокнул второй и плюнул под ноги, словно сплёвывая чертей.       — Командующий за каждую шлюху, видимо, получает золотом, — ещё тише промычал первый. — Говорят, та из Катогана много знает, но ничего не говорит. Ещё говорят, будто она может воскрешать мёртвых.       — Чушь.       — Ничего и не чушь! — возмущение прибавило громкость. — У неё печать на лбу. Говорят, такое даётся избранным.       — Люди языками чешут, а ты и рад слушать…       Последовала словесная перепалка с битьём в грудь и всевозможными убеждениями. Нура перестала слушать браваду.       Куда держит дорогу растянувшийся отряд, Нура прекрасно знала. Не сомкнув за остаток ночи глаз, она встретила Мидори на пасмурном и хмуром рассвете — совсем подстать вражеской столице. Страна Травы никогда не славилась богатством, но её сердце пребывало в угрюмом упадке, бедности и вони. Подсвеченные тусклым утром бедные улицы с бедными людьми о многом говорили. Всё же Нура была права. Последние свои деньги Хиро Курода истратил на наёмников Дождя.       Будучи трофеем, Нура так и не попала в руки своего обладателя, кем, несомненно, был господин Хиро. По прибытии в стены замка, башни которого она увидела лишь мельком, её, тут же скрутив, поволокли в тюрьму, не забыв приперчить это прекрасное утро словами, что, как только господин наиграется со «своей первой», тут же перейдёт к ней. Что представляли из себя игры, Нура не знала, но догадывалась. Она рассчитывала на бойцовские ямы, но что бы ей ни предстояло, Нура была уверена, что в любую из игр сможет вписать свои правила. Чем ближе она окажется к Хиро Куроде, тем удобнее будет вонзать клыки в его горло.       За решёткой земляной пол пропитался нечистотами сидящих гурьбой преступников. Большинство из них — ворьё с вкраплением убийц, но и, убивая, те обворовывали жертв. Вонь от грязных тел и их испражнений сжимала желудок. Лёгкие упрямо отказывались вдыхать рассеянную в воздухе мерзость. Все обернулись к Нуре с пробудившимся интересом: её выбеленное, полное отвращения лицо пустило по общей камере волны насмешек. Нура не сдержалась и посмотрела на того, кто был громче. Выглядел он сообразно обстановке и внушал не меньшее отвращение, чем ядрёно пахнущая куча в одном из углов. Приметив на себе её полный презрения взгляд, преступник вмиг принял угрожающий вид. Пусть хоть дёрнется, подумала Нура. Готовность искромсать здесь каждого была далёким отголоском жажды всеобщей гибели в догорающей Оке.       — Свежее мясо, — прогорланил один самурай, что вёл Нуру, и весело хохотнул. Его задорный настрой подхватывали прочие. — Постарайтесь не сожрать к вечеру.       Нура обернулась к шутнику и по его лицу постаралась угадать, шутка это или местная практика. Пока он развязывал ей руки, она прошлась взглядом по тусклым глазам за решёткой, в которых осталось мало человеческого. Их оскалы наводили ужас. Дверь перед ней отворилась. Одним сильным напутствующим движением её впихнули в камеру.       Впрочем, ажиотаж вокруг неё быстро сошёл на нет. Заросшие грязные преступники выглядели истощённо, долго задерживаться на ком-то у них не было никакого желания. Их мрачные осунувшиеся лица ждали завтрака или обеда, но не лишнего соперника за кусок брошенного, как скоту, хлеба. С их бытом Нуре пришлось знакомиться с первых минут нахождения в сырых стенах.       По большей части они сидели, лежали и жили от кормёжки до кормёжки. Некоторых из лежащих Нура напрасно принимала за мёртвых: подходило время обеда или ужина и они «воскресали», восставали на ноги-спички и рвались к прутьям решётки, чтобы выбить себе положенный кусок, а лучше — захватить ещё и соседский. Тюремщики не особо беспокоились, чтобы всем всего хватало. Напротив, они за милую душу давали на пять порций меньше и тем самым разжигали нешуточную бойню за еду. Делали ставки и азартно ждали, отобьёт ли свой законный кусок их гончая лошадка или останется голодной. Оставаться голодным — опасно. Не поешь на обед — не будет сил сражаться за ужин, а дальше — голодная смерть. Не сразу, но через недельку-другую точно. Эти бои закономерно происходили дважды в день. Охрана вмешивалась, если только в боях участвовало больше десятка озверевших заключённых. Это грозило тюремными беспорядками, за которые можно было хорошенько отхватить от командования.       В свой первый день заключения Нуре было не до еды, несмотря на продолжающийся второй с половиной день голод. Звуки, запахи и общий вид происходящего отбивал аппетит напрочь. Посреди зловонного хаоса Нура не нашла выхода лучше, чем урвать себе относительно чистый клочок земли. Вернее, она заняла его, когда один из «мертвецов» «воскрес» для обычной дневной трапезы. Он был худощав. В его ногах костей было больше, чем мышц, сухожилий, крови и кожи вместе взятых. О жире говорить излишне — его здесь ни у кого не водилось. За исключением Нуры. Она новенькая. И у неё всё впереди.       Заросший старик, похожий больше на злобного лесного духа, особо не претендовал на потерянное место. Он только лишь зорко присмотрелся к сидевшей Нуре, грамотно оценил свои шансы на успех и удалился на поиски нового пристанища. Все остались довольны.       То место было сухим и находилось у стены, где под потолком прорезалось узкое окошко во внешний мир. Оно было высоко и узко. По сути это не было окном, а лишь брешью в кладке, но его было достаточно, чтобы надеяться на приток свежего воздуха и резать глаза блистанием серого осеннего неба. В той подземной тьме, в которой они обитали, серость воспринималась белизной.       Весь первый день она просидела в оглушении: будто находилась в полудрёме, утратив границу реальности и сна. Сложно было принять, что всё это происходит с ней. Наверное, шок. Потрясение от всего, что случилось. Ещё недавно она сидела с ним. Он был мёртв. Снова потрясение. Как это — он мёртв? Как такое могло произойти? Его застали посреди ночи, в собственном доме, в собственной постели. От каждого слова разум всё ещё дрожал, как ударенный камертон. Она произносила про себя правду, в которую ещё не могла вполне уверовать. Откинувшись к холодной стене, Нура закрыла глаза. Почти сразу же её затянуло в вязкую поверхностную дрёму.       Она открыла глаза глубокой ночью. Единственный источник света — факел в коридоре. Рядом с ним стоял стражник, глазницы которого разъели тени. Непонятно, спит он или нет.       Впрочем, это её не трогало. Проснувшись, Нура ощутила подступающую тошноту. Правда, которую она видела и которую знала, но не желала принимать, рвалась наружу в кислом рвотном месиве. Это всё не сон. Она, Нура из клана Мацудо, заперта в самом последнем из всех мест на бренной земле. Её клан, скорее всего, мёртв — ну и пусть. К клану она никогда особых чувств не питала. К отдельным людям — да. К их разномастному сборищу — боже упаси. Любить всех на свете нельзя. Любить можно лишь точечно. И так уж совпало, что все её точки собрались на зелёных холмах. Там же удобрили собой землю, чтобы холмы стали ещё зеленее.       В камере Нура не плакала и оттого чувствовала на себе плотную вину: она рвала и кусала изнутри и снаружи. Почему нет слёз? Быть может, все их выплакала, когда медовые глаза загустели и застыли в пустоте? Нура не понимала. Ей казалось это каплей в море, которого был достоен Наойа. Нет, не моря — океана. А ведь, помимо него, там были и другие. Выжил ли хоть кто-нибудь?       Слёз не было. Была внутренняя пустота и оторопь. Как вырытый котлован. Как комната без мебели, но с холодным сквозняком по половицам. Только её пустота кровоточила. Её размеры вряд ли возможно высчитать линейкой, но такие дыры не рубцуются. В них можно запихать вату или сено, чтобы не чувствовать сквозняка. Или дождаться, пока не вырастет нечто совершенно иное…       Горло иссохло, как обветренные скалы страны Земли, и язык завяз во рту. Просить воду столь же бессмысленно, сколь и глупо. Заключённые спали. Стражник нёс дежурство.       Отлипнув от стены, Нура почувствовала на затылке шевеление волос: из прорези в стене упал холодный воздух. Нура запрокинула голову и увидела в прямоугольнике окна тёмно-синее небо. Ещё один воздушный поток свалился ей на лицо и, умудрённая ночными и вечерними вылазками из Оки, Нура прикрыла глаза, прицениваясь. Глубокий вдох, где смешалась осень и тюремная мерзость. И вывод — воздух снаружи влажный.       Это было важно, в первую очередь, для выживания. В голове подозрительно быстро созрел план. Пусть она уже несколько месяцев держалась ниндзюцу стороной, да и влажный воздух не синоним туману, но план стоял именно на этих двух столпах. Нура оглянулась. Тихо. И повернулась спиной к решёткам и лицом к стене.       Следующая четверть часа прошла в тщетных попытках сделать то, что с туманом выходило за несколько секунд. Сгустить в воздухе влагу, слепить из неё бабочку и… выпить? Других идей не было, а за эту можно и побороться. Терять нечего, кроме животворящей слюны, которую Нура отчаянно гоняла во рту и сглатывала. К утру воздух уплотнился, ещё больше похолодел. От напряжения лопнуло несколько капилляров, украсив белок. Наконец-то Нура прочувствовала густоту воздуха и чакры, лепившей на себя распылённую воду. Спустя часы работы в окне порхнули долгожданные крылья. Смерти от жажды можно было не страшиться. По крайней мере, не в туманные рассветы.       Ослабив жажду, утро второго дня обострило голод. Чудовищный трёхдневный голод, не чуравшийся запахов и видов, ударил под дых и заставил согнуться пополам.       Нура знала, что где-то слева и по центру у неё расположен пустой слипшийся желудок, всегда тянущий и болящий от кислотный росы внутри. Каждая секунда разливалась бесконечностью, а мысли об обеде были омрачены знанием, что такое тюрьма и как здесь кормят заключённых. Да и спичечные люди вокруг бессловесно рассказывали всю правду о здешней кормёжке. Первый её обед в качестве заключённой не унял голода. Живот требовал добавки. Добавки не было. Если только не начать отбирать хлеб у тех, кто слабей. Это мысль блеснула в голове слишком ярко, чтобы притвориться, что её не было. Она была. Правда, самообладание перевесило, и Нура вернулась на своё нагретое место с положенной коркой затвердевшего хлеба. Эта корка совсем скоро исчезла, оставив о себе приятное воспоминание. Голод всё ещё щипал нутро. Прислушиваться к его мучительным стонам совсем не хотелось. Выход нашёлся не сразу. Закрыв глаза, она постаралась отрешиться от всего, что её окружало. Знатоки бы назвали это медитацией.       Вечный голод — его не может насытить иссохшая корка хлеба. Вечная жажда. Вонь. Стоны. Нура вдруг сама стала одной из «мёртвых»: сил не оставалось на лишнее движение, все они тщательно планировались и оценивались по запасу энергии. Сидеть спокойно — это не вопрос желания, а дело выживания.       На ноге была рана, о которой Нура предпочитала не думать, чтобы лишний раз не вспоминать о нагноении. На коже — слои прилипшей к поту грязи. Голова чесалась и Нура не тешилась надеждами, что вши здесь ограничивались одной головой, а не перескакивали с одной на другую, совершая круговорот. В конце недели в чашу самообладания упала последняя капля — умер заключённый. Никто его не собирался убирать. Позже выяснилось, что о трупах никто не доносил тюремщикам, чтобы урвать паёк за усопшего. Разумно. Оставалось зажмурить посильнее глаза и отрешиться от окружившего кошмара.       Сквозь вопли, болезненные и злые, она различала звуки иного рода. Разум научился отсеивать рычание преступников и удаляться за пределы этой живодёрни, в маленькое окошко размером с кирпичик, почти под потолком. Оно вело наружу и роняло ленту дневного или ночного света. Оттуда веяло прелостью осенней листвы и осенним дождём. Нура любила представлять, что её тело испаряется в стаю лёгких прозрачных бабочек. Они дрожат крыльями и устремляются в это недосягаемое человеку окошко, вылетая из него. Их встречает белые свет и свежий уже, наверно, ноябрьский воздух. Там на земле гниющие листья и яблоки, массивные корни деревьев, чьи голые ветви царапают серое небо. Там кричат птицы. Там скоро зима укроет гниение белым порохом.       Кто укроет его..?       Боль всякий раз пронзала иглами, когда осевшая на дно память вновь мутнела воспоминаниями. Дыхание учащалось, ноздри раздувались шире, но ни один мускул не дрожал — медитациями она дрессировала себя не высказывать боль столь очевидным образом. Тем более не ронять её драгоценный бисер в этом отходнике для кала, мочи и трупов.       Что стало с ними? С теми, кто умер там? Воображаемые бабочки неслись в небо, их проглатывали облака. Обратно возвращались они уже из другого неба. Из того, что нависало над сгоревшей крепостью на холмах. Нура видела сгоревшие стены и башни, опустошённые дома и трупы. Как выглядят залежавшиеся обгоревшие трупы? Она не знала и не могла себе представить. Воображение рисовало тела, лежащими лицом вниз. Тела скрыты одеждами. Впрочем, не все тела её волновали. Одно. И в просторах своего разума, она шагала к нему.       Воображаемая входная дверь воображаемого дома в реальности волновало сердце, подстёгивая его биться чаще. Нура толкала дверь и входила. Встречала её та же картина, которую она видела в тот день. Каждый шаг давался с ужасным трудом. Стены коридора, его обманчивая тишина сводили с ума. Сердце нешуточно колотилось в груди и кончиках пальцев. Ладони потели. Идти дальше — безумие. Поэтому Нура раскрывала глаза.       День сменялся днём. Каждый следующий мучительней предыдущего. Тело высыхало, умалялось и тонуло в бессилье. Теперь заключённые смотрели на неё чуть менее враждебно: она ещё не такая же спичка, как они, но уже не то пышущее солдатским здоровьем тело, как было раньше. Вечная усталость обволакивала толстым покрывалом и связывало руки и ноги. Порой даже дышать было тяжело. Пару недель подобного существования заставили помянуть милосердие смерти. Зачем их здесь держат? Зачем держат её? Раз в два-три дня приходили солдаты, чтобы выкрикнуть очередное имя, скрутить названного и вывести на эшафот. Странно. Люди всегда сопротивлялись, как будто та жизнь, что образовалась в тюрьме, их более чем устраивала. Нуру захлёстывало недоумение: что здесь может устраивать? Впрочем, было время подумать и отыскать похожие на правду ответы. Здесь сидели люди, грабившие и убивавшие не от хорошей жизни. Быть может, свобода была им полосой препятствий, где, кроме поисков еды и крова, ничего не было. В тюрьме им давали и то, и другое, а ещё — компанию таких же людей, как и они сами. Люди, не видевшие другой жизни и считающие жизнью пропахшую мочой камеру, — они упирались и отказывались прощаться со всем этим «богатством». Нура бы с радостью поменялась с ними местами, но не получится. А её имя почему-то не называли. Она вновь закрывала глаза и мысленно уходила в себя.       Часто вспоминался пруд, где Нодока втолковывал ей основы основ шиноби — ручные печати. Извилины пухли и давили изнутри на череп, вызывая головную боль: сколько ловкости необходимо, чтобы всё это выучить, уметь чередовать, да ещё и во время боя? Мысль эта внушала ужас и отчаяние, хотя упорство и труд сделали своё дело за месяц с лишним. Нуре всегда нравились бабочки.       В воспоминаниях пруд всё такой же туманный. Ивы вокруг него согнулись в дремлющем поклоне, а их гибкие ветви касаются ровной водной глади. Там квакают лягушки и пищат комары. Там где-то на берегу скрытый зарослями рогоза пытается не уснуть Нодока.       Ей нравилось, что происходило там. Особенно, когда начало получаться и бабочки целыми стаями окружали её. Нодока ворчал. «Это красиво, но бесполезно», — гудел он. Тогда Нуру устраивало просто красиво. Всё-таки понятие красоты дедушка в ней взращивал, как и любовь к поэзии.       Жив ли ещё Нодока? Не вопрос, а пытка. Ещё месяц или больше назад он должен был добраться из Дождя в Мидори. Месяц… Как страшно много это было для тех, кто в разведке. Никто не произносил вслух, но подсознательно ощущалось, что никто не даёт ему больше двух недель жизни по ту сторону. Она хотела изо всех сил верить в лучшее, даже если верилось с чудовищным трудом.       И вновь воспоминания прорезали тьму закрытых век яркими красочными мазками. Нура готова была поклясться, что видит всё это наяву. В то время, как разум видел всё это, руки бесконтрольно складывали печати: дракон, птица, овца, дракон, птица, овца…       Однажды произошла великая подмена. Быть может, разум желал таким образом уцелеть перед дробящей его жизнью. Ночью глаза были закрыты для сна, днём — для жизни вне решёток. Просыпаясь, Нуре хватало обычно минуты или чуть больше, чтобы задохнуться от иссушённых грязных лиц и серого камня стен. К запахам она уже привыкла, они не мешали. Зато запах ужаса и отчаяния стал просачиваться в ноздри с небывалым рвением. Единственное, что можно было сделать — вновь закрыть глаза и жить прожитую когда-то жизнь. Жить в фантазиях и воспоминаниях. Она вновь погружала себя во тьму закрытых век, расщеплялась на сотню бабочек и улетала прочь.       Это было панацеей. Лечилось отчаяние и даже голод: выдуманные картинки настолько отвлекали, что желудок понимал всю тщетность урчаний и стихал. Однажды она просидела так с самого утра до ночи. Пальцы всё ещё повторяли свой ритуал. Дракон, птица, овца. Иногда туда приплеталась крыса, всегда в разные места, словно искала место поудобней. Печать крысы всегда волновало чакру. Нура чувствовала, как внутренние потоки берут разгон и разбиваются изнутри подушечек пальцев. Там чувствовалось лёгкое, игнорируемое жжение. Потом жжение на одной руке пропало. Нура не обращала внимание. Внутренний транс пленил её на точке полной безмятежности. Точка, где нет боли, голода и страданий. Никаких желаний. Месяц медитаций привёл её сюда, посадил на вершине и отрешил от тела и земли.       Кто-то трепал её плечо, настойчиво требуя схождения с этой вершины. Нура открыла глаза и водрузила недовольный взгляд в окаймлённое лохмами волос и бороды лицо старика. Его вылупленные глаза были напуганы. Животный страх старика сбил раздражение Нуры. Она оглянулась. Уже стояла ночь. Странно. Ей казалось, что лишь недавно было утро. По её ощущением прошло не более получаса с пробуждения, но всё вокруг говорило об обратном: непроглядная тьма, факел, погружённый в тени часовой. К счастью, в этот раз он всё-таки дремал.       Осуждённые не спали. Они сидели или лежали вдоль стен, но все, как сговорившись, пялились на Нуру тревожно блестящими глазами. Тут же Нура ощутила жжение в левой руке. Она поднесла её к глазам и что-то увидела. Может, грязь? Нура прищурилась и с изумлением рассмотрела бабочку на обожжённой не пойми чем руке. Секунда оторопи сковала Нуру, время и воздух вокруг. Бабочка. Странно густой туман напитал её крылья и тельце; даже у озера по утрам никогда не удавалось добиться подобной плотности. Неужели бабочка так испугала всех вокруг? Зрение приноровилось к тьме и Нура различила точно такую же на рукаве и ногах. Этих бабочек здесь был с десяток или даже больше. Они мирно облепили её со всех сторон и умиротворённо колыхали крыльями. Старик дёрнул Нуру за правое плечо и она наконец-то обратила внимание на болтающийся рукав. Ужас остудил кровь, нагнав на спину мурашки. Игра теней и света кривила картинку, делая рукав плоским, пустым, точно в нём не было руки. Паника заставила забыть о бабочках. Левой рукой Нура схватилась за плечо правой: всё в порядке. Под пальцами чувствовался цилиндр кожи, мышц и костей. Она пошарила чуть ниже и обомлела. Рука на предплечье заканчивалась. Рукав действительно был пуст. Ужас стегнул сердце, и то заколотилось в конвульсии. Тогда Нура снова посмотрела на этих странных бабочек. На этих странных густых бабочек, собранных откуда угодно, но не из влаги воздуха.       Она никак не могла отделаться от ощущения, будто всё это сон, но это не было сном. Что-то пошло не по плану. Вставленная крыса в привычную комбинацию печатей, состояние транса, жжение… Нура ясно поняла, что всё произошло во время медитации. Стало быть, решалось всё так же, но в обратную сторону. Преодолевая объявший её ужас, она вновь закрыла глаза, держа перед собой уцелевшую руку, готовую для печатей. Её пробивал пот и нерешительность. Вдруг это навсегда? Что ж, надо было признать, что это лучший способ самоубийства — разлететься стаей бабочек. Если не получится вернуть руку, то можно попробовать потерять всё остальное. Это её успокоило. Только десятипудовая слабость скосила её на половине процесса.       Утром она проснулась в недоумении и первым делом подняла к глазам правую руку — на месте. Тут же голову посетил вполне здравый вопрос: не сон ли всё это? Чтобы ответить на него, достаточно было покрутить головой по сторонам: заключённые смотрели на неё, как на демона во плоти. Стало быть, не сон.       В мыслях Нура никогда не произносила, но глубоко, под сводами сознания она знала, как и где это может пригодиться. С тех пор она закрывала глаза, но не ради прошлого или несбыточного будущего. Нура старалась вернуться на ту вершину, откуда сбил её испуганный старик однажды ночью, чтобы хотя бы малая часть её обрела крылья.       Так проходили долгие дни. Нура редко вспоминала о Хиро Куроде и своём титуле трофея. Пожалуй, ему сейчас не до неё. Даже любопытство о делах на фронте отступило перед ниндзюцу, что обрело черты самой настоящей чернокнижной магии.       Однажды в мирно катящееся колесо полетела палка, застрявшая меж прутьев. Казалось, палка была брошена случайно, но так ловко остановила колесо, что невольно задумаешься о том, что бросок был выверенным, рассчитанным.       Совпадения никогда не бывают просто удивительными. Они как минимум поражают чередой складных последовательностей. В тот день подул северный ветер. Изорвав плотное полотно облаков, он оставил на месте разрыва синюю прорубь, из которой вынырнул холодный солнечный диск. Белесый луч упёрся в тюремную стену и проскользнул в единственную её щель — ту, что под потолком. Так тёмное пространство камеры озарилось единственной лентой осеннего солнца. Она косо рассекала пространство и падала на решётки, устремляясь в коридор. Как раз туда, где стояла тень.       В этот миг Нуре суждено было распахнуть глаза и встретиться с другими глазами, глядящими своими измученными стёклами через прутья решётки. Нура попала в плен зелени, которую она уже долгое время видела лишь в своих грёзах. Влажный мох. Или папоротниковые заросли. Или зелёные холмы. Всё это разом вместилось в измученные радужки девушки, стоящей по ту сторону баррикад. Странно, что внимание выхватило зелёные глаза, а не розовые волосы. Когда же очередь дошла до ромба, в голове зашевелились шестерёнки. В памяти всплыл разговор двух самураев. Вот и знаменитый трофей под номером один. Тюрьма ненадолго стала трофейной полкой.       Сакура — Нура не знала имени, но за решёткой стояла именно она — была, несмотря на шёлковые наряды, стоившие целое состояние, измучена. Мрамор её кожи не скрывал недосыпа и обилия слёз, пролитых сегодня, вчера и каждый иной день. И взгляд. Тяжёлый, утопленный, не ищущий спасения. Она была не за решёткой, но свободы имела едва ли больше.       Вокруг тьма и единственный луч падает на незнакомые завораживающие глаза. Коса нашла камень: один прочно сцепленный взгляд глаза в глаза поведал обеим две истории. Они не знали деталей, но в общих чертах сюжет был одинаково истошен.       Она была в красивой обёртке. Смотреть на неё было сплошным удовольствием, но в то же время зрел вопрос: что она здесь делает? Было время обеда. Солдаты готовились к раздаче хлеба, заключённые передавали друг другу волнение и движение. Пока всеобщее внимание было приковано к кормёжке, Нура пыталась угадать, что привело девушку в шёлковых, расшитых золотой нитью, одеяниях сюда. Незнакомка даже не морщилась от запахов. Быть может, её жизнь была ещё хуже распылённой вони? Неужели участь трофея была настолько несносной, что даже здесь, среди холода, грязи, воров и убийц, она чувствовала себя лучше? Надломленный взгляд украдкой говорил «да».       В тот день они пересеклись мимолётно. Сдавалось, это ничем не кончится. Однако Сакура пришла вновь на следующий день. И с тех пор посещала казематы ежедневно. Сначала отстранённо стояла. Затем стала раздавать хлеб сама под тихий ядовитый шёпот со стороны стражи. Нура долго не могла понять, в каком она положении во дворце Куроды. Судя по реакции стражи, она официально никем не была. Трофей — подходящее слово. Вещь. Кукла, разодетая, чтобы играть было приятней.       Она приходила почти каждый день и каждый новый день приносила в глазах что-то новое. То страх, то тревогу, то непомерную усталость. В усталости Нура была солидарна. Ноябрь подходил к концу, и сквозь стены карабкался декабрьский холод. Всё больше в стане заключённых становилось кашляющих и лихорадящих — они умирали в отдельном углу, куда их прогоняли боящиеся заразы. Ноги и руки окутывала зябкость, холод бродил в животе и груди. Вечно осипшее горло начинало скрежетать. Если поверх всего наложить ещё и голод, то были серьёзные опасения, что зиму здесь не переживёт никто.       Если раньше можно было мечтать о том, как тело распадается на бабочек и мчится отсюда прочь, то теперь приходилось признать: истощение било ребром, отсекая напрочь эту возможность. Чакра распылялась в пустоту, новая не успевала появиться. Даже самые простые техники теперь были невыполнимы, а медитации сложны, как подъёмы в гору с мешком камней на спине. Впрочем, не успело бедственное положение нависнуть над Нурой тучей, нежданно нагрянуло её решение.       В начале декабря Сакура не приходила несколько дней. Можно было подумать, что ей попросту наскучила тщетная благотворительность, но внутри что-то сопротивлялось этой мысли. Каждый день сопровождался ожиданием: придёт ли? Пришла. За дни отсутствия, видимо, много чего произошло.       Она была особенно подавлена. Нура сразу же обнаружила в рассеянном свете порванную губу, ссадину на скуле и перебинтованную руку, спрятанную в рукаве другой руки, — это только то, что было видно. Сколько скрывалось под одеждами? Впрочем, не едиными ранами выглядывали перемены.       В серости стен зелёные глаза без слов поведали о том, что целыми днями они высматривают в замке лазейки, пытаясь урвать свободу. Просыпаясь, она лишь и думала, как убежать отсюда, и сейчас кое-какие соображения на этот счёт уже вызрели.       Она раздавала еду с бóльшим нетерпением, чем ранее. Когда подошла очередь Нуры, Сакура нагнулась к коробу, якобы подбирая оттуда хлеб. Разогнувшись, она протянула его прямо в руки Нуры резким пугливым движением. Будто боялась, что кто-то увидит. Нура ещё не видела этого хлеба, но руками почувствовала его мягкость — этот хлеб не был предназначен заключённым. Чтобы попасть в преступные рты, ему стоило бы поваляться неделю-другую, чтобы затвердеть до каменного состояния. Не подавая удивлённого вида, Нура заковыляла до своего привычного места.       Когда она начала есть, выяснилось ещё две впечатляющих подробности. Во-первых, под загорелой коркой прятался не только хлеб, а запиханный в него рис и — Нура боялась голодного бреда — мясо. Волосы вставали дыбом, не говоря уж о желудке, который таким изыскам радовался более всех.       Во-вторых, чудом не съеденная записка. Содержание лаконично, заключено в единственное слово — «Я знаю выход отсюда. Бежим».       Условия побега не указывались. Плана тоже не было. По крайней мере, пока что. План можно было подождать. Тогда с лихвой хватало того, что Сакура приходила с мягким хлебом, заправленным всякой всячиной. В благодарность за улучшенный рацион по телу расплывалось тепло. Даже в кончиках, казалось, навсегда озябших пальцев.       В декабре с каждым днём надломленность в Сакуре множилась и всё явственней просачивалась на лицо. Новая записка. «После сигнального колокола. У псарни. Ю-В». Нуре уже наедине приходилось разбираться, что к чему.       Сигнальный колокол она слышала лишь однажды. Он звенел в ноябре. Шёл дождь. Говорят, бежал один из узников, но его судьба оставалась для всех загадкой. «Ю-В», должно быть, значило юго-восток. Оставалось непонятно, как Сакура собирается вызволять её, Нуру. Нура-то знала, что сможет выбраться сама, но как этот момент рисовала себе Сакура?       Планы, стороны света — всё шелуха. Надо просто зарубить на носу, что планы существуют, чтобы рушиться. Хочешь жить — умей импровизировать.       Сакура вновь исчезла. Декабрь подходил к завершению. Стояла глухая ночь, в которой с закрытыми глазами Нура бороздила мысленные просторы. Не спалось. Первый колокольный удар уши совершенно не восприняли за что-то значимое, но железный грохот раскатывался, заставляя раскрыть глаза и прислушаться. Он упорно не принимался на свой счёт: ну звенит и пусть себе звенит. Затем в памяти дрогнули слова на записке, и Нура поняла: вот он — знак к действию. Если повезёт, они столкнуться у пасарни, если нет… Нет времени на благодарность и честь. Нужно бежать. Получится убежать — хорошо. Нет — ну и ладно. К смерти Нура подготовлена ещё в Оке.       Настойчивый колокольный грохот, шевеление стражника, стоящего под пылающим факелом — всё мало-помалу разбудило ото сна заключённых. Они стали переговариваться, шептаться. Севшая на коленях, начавшая собирать печати Нура сначала не привлекла к себе внимания. Пришёл час, когда месячные труды должны были её выволочь из этой душегубки. Сосредотачивалась она исключительно с закрытыми глазами: так текучая внутри чакра лучше ощущалась. Так проще было бы контролировать начинающееся жжение: сначала на кончиках пальцев, затем на ладонях. Предплечья, плечи, грудная клетка. Дальше — шея, голова, а затем всё вниз: таз и ноги. Печати сложены. Всё готово. Можно раскрыть глаза. К моменту, когда тело, кусочек за кусочком, начало отрываться и порхать, люди вокруг уже вскочили на ноги и теснились по сторонам, крича о демонах и ведьмах. Это были новенькие, коих здесь к концу декабря было большинство. Те, кто помнили случай с исчезнувшей рукой, реагировали спокойней. В конце концов, на возгласы пришёл стражник.       — Что за… — обескураженные люди загромоздили ему обзор. Крупные пальцы самурая перебирали связку ключей. Пока он искал, Нура просочилась сквозь решётку и нанесла ногой удар, приплющив стражника к прутьям. Оказалось мало. Тогда она припечатала его второй раз, в этот раз сокрушительный. У самурая подкосились ноги, грузное тело плюхнулось на пол. Узники притихли, а затем загудели наперебой:       — Ключи!       — Открой дверь!       Она не видела смысла отказывать им в их просьбе. Чем больше следов на снеге, тем сложнее в них отыскать нужный.       Тем временем колокол заглох. И где-то во дворце подняла вой служанка, обнаружившая господина Хиро с перерезанным горлом.       Сыпал снег, лежали сугробы, хотя было не холодно. В окружении врагов редко пробивает холод. Там, где решается вопрос смерти и жизни обычно всегда жарко. Нура легко вскарабкалась на тюремную крышу и наблюдала, как сыплются во все стороны узники, прижимаясь к стенам и прячась за чем только можно скрыться.       — Шлюха из Катогана! — прокричали чуть поодаль. — Найти её! Спустить всех псов!       В десятке метров пробежал отряд самураев. Припомнив, что солнечный луч в тюрьме появлялся за полдень, и куда он со временем скользил, Нура примерно опознала, где расположен запад, провела напротив него восток и присоединила север с югом. Ситуация прояснилась. По крышам зданий и внутренних ограждений, скрываемая общей суетой и завесой снега, она взяла дорогу к месту их встречи.       Видимость ухудшалась. Наверно, погода решила поддастся, играть на стороне бегущих. Лишь бы только два бегущих встретились. Нура стояла перед большим соблазном сигануть через стену в одиночку, пока наверху никого нет. И всё же она крутила головой в надежде увидеть её. Наконец-то в метели показался бегущий силуэт. Уже на подходе Нура разглядела в нём розовые волосы и животный страх на лице. Не сбавляя бега, Сакура схватилась за руку Нуры и повела её по выверенным тропам.       Покинуть замок сквозь подземный ход — даже не половина дела, а меньшая её часть. Всё начиналось, когда впереди открывались волны сугробов, что разрослись по самые икры, а позади слышались мужские голоса и собачий лай.       Ветер крепчал. Вбегая в лес, Нура крепко держала руку Сакуры: та постоянно норовила отстать. Погоня их настигала, под рукой удобно лежала позаимствованная катана стражника и придавала уверенности. Псы уже скалились в спину. Нура вросла в землю, резко повернулась. Три озлобленные морды рычали, напряжённые тела готовились броситься на Нуру, словно на кость. Сердце забилось, в голове пульсировало, дыхание спёрло. Нура чувствовала себя загнанным на охоте зверем. Чуть позади собак нарисовались сами охотники. Они помедлили, мечтая отдать всю грязную работу псам.       — Меня зовут Сакура! — наперебой вьюге и собакам воскликнула девушка за спиной. Наверно, она решила, что эти секунды станут для них последними. Нехорошо умирать с такой историей знакомства, не зная имён друг друга.       — Нура, — последовал тихий ответ, чтобы не спровоцировать псов.       Вязкая слюна стекала с клыкастых пастей; звериные глаза горели злобой и голодом. Один из них сорвался с места и тут же встретился со смертоносным лезвием. На снег линией залегла дорожки крови. Ничуть не испуганные смертью собрата, в бой кинулись ещё два пса. Одно выверенное движение отсекло их головы от тел.       — Беги! — крикнула Нура. Сакура мешкала, думала сопротивляться. — Беги! — в этот раз получилось жёстче. Убедительней.       — А ты?       Нуре этот вопрос казался хорошим. А что она? Куда ей бежать? Даже если было куда, стоило сперва проверить кое-что.       — Беги! — вновь взревела Нура. Первая секунда оторопи Сакуры была закономерной. Выглядев в Нуре решимость, она кивнула и побежала.       Пока Нура разбиралась с двумя самураями, последовавшими за ними, Сакура бесследно растворилась в месиве снега. Оставалось лишь про себя пожелать удачи измученной девушке в шёлке и не умереть глупой после всего пережитого холодной смертью. В тот момент Нура даже не догадывалась, что судьба их ещё сведёт. Тогда, прежде чем побрести своей дорогой, Нура попрощалась с Сакурой навсегда.