Основатель

      Мало кто, выбравшись из заключения и ощутив запах воли, повернётся к снежной пустыни спиной и встанет лицом к стенам, чтобы сделать шаг им навстречу. Нура повернулась. Считанные секунды она стояла в снегу, вьюга хлестала её смуглые щёки острым снегом — так в смятении ощущался холод. Непреступные стены, смазанные белым снегопадом. Они грозно нависали над ней и словно бы, хмурясь, угрожали немедленной расправой, если она посмеет вернуться обратно. Рядом валялись трупы собак и людей, — немногие, кто в суете взяли верный след.       Новый перелив тревожного колокола торопил с решением. Весть о смерти господина Куроды стремительно прорывалась сквозь непогоду до столицы. Ей было некуда бежать, спасать свою жизнь незачем. Что её вколачивало в промёрзшую землю, так это глупая надежда. Пока Мидори был в метрах от неё, она не могла уйти, не проверив. Не могла уйти, так и не попробовав отыскать Нодоку.       Перебраться через стену оказалось в озверевшую вьюгу легко, гораздо сложнее куда-то деть себя в чужом городе, охваченном беспокойством. Она не знала, куда ей деться. Она не знала ни одного поворота в этом совершенно чужом месте. Нура брела наугад. Холод пробирал кожу, за ворот сыпался снег. Ветер разметал волосы и сбивал с ног. Навстречу шли перепуганные люди и тихо перешёптывались, по ком столько раз пробил колокол.       — Я видела неподалёку стражу, — сдавленно шептала пышная дама, придерживая капюшон плаща. — Клянусь, произошло что-то страшное…       Нура так внимательно всматривалась в губы, чтобы сквозь ветер разобрать слова, что женщина, почувствовав её разборчивый взгляд, подняла глаза и недовольно нахмурилась. Видимо, внимание замызганной оборванки ей доставляло мало удовольствия, но, обратив внимание на меч, женщина изменилась в лице. Явное беспокойство прокатилось по ней. Она дёрнула за рукав свою спутницу и зашагала быстрее. Нура обернулась ей вслед.       — А-ну стоять! — по улице, как гром, прогремел чей-то голос. Сразу опустилось два рычага: бежать сломя голову и замертво застынь на месте. К счастью, возобладал второй. Со спёртым дыханием и куском льда вместо сердца, Нура обернулась.       — Я ничего не сделала! — испуганно завопила женщина, которую остановил самурай. Другой, стоявший чуть поодаль, раздражённо заметил:       — Волосы. Они не розовые.       Секунда оценивающего молчания.       — У Ведьмы из тюрьмы они не розовые, — недовольно отозвался первый и огрубевшим голосом лязгнул: — Пошла вон!       Нура резко отвернулась. Первый шаг дался ей с необъяснимым трудом. Ветер прошибал насквозь, кровь стыла и скоро грозила стать льдом.       — Эй, ты! — в этот раз не оставалось сомнений, что окрик летел точно в её спину.       Ветер поднял грязные слипшиеся волосы и растрепал их налету.       — Глухая что ли, а ну стоять!       Нура обернулась. Оба самурая шли ей навстречу, с каждым шагом очерчиваясь всю яснее сквозь полупрозрачную занавесь снега. Одно из лиц Нуре показалось очень знакомым и в одночасье это чувство оказалось взаимным: лицо самурая изменилось и вытянулось:       — Это же та Бешеная из Оки! Взять!       Сорвавшись с места, Нура бросилась в бегство. Лабиринт домов и покосившихся заборов. Препятствия из людей и повозок. Глаза цеплялись за любую лазейку, разум пытался угадать, какая из развилок не заведёт в тупик.       — Ловите её! — повелевал самурай. Кто-то из прохожих умудрился схватить её за плечо, да так цепко, что, неестественно вывернувшись, Нура услышала в позвоночнике хруст и испугалась. Не было времени думать, сломано что или нет, — не чувствуя ни боли, ни сгорающих от бега в мороз лёгких, она бежала, как загнанный на охоте зверь.       Везение окончательно иссякло в самый неподходящий момент. Резкий поворот в подворотню, где ноги увязли в снегу, окатил её глубоким разочарованием: дорога заканчивалась слепым карманом домов, на крышах которых высились самураи. Нура обернулась и за спиной увидела ещё нескольких во главе со своим старым знакомым из повозки, на которой её везли в Мидори вместе с ранеными. Она ступила назад, осторожно, даже отчаянно. Самурай осклабился. На его оголённые клыки, Нура пригнулась в стойку, подняв клинок. В его зеркальной глади она видела застывшие изваяния на крыше, что лишь до определённого времени оставались наблюдателями.       Сердце билось гулко, но не страх его стегал.       — Опусти оружие, — в голосе самурая без обмана слышалась уверенность, только в суетливом взгляде угадывались отголоски настороженности. Их больше. Числа никогда её не пугали и всё же сердце неукротимо трепыхалось. Смерть не пугала так, как пугают незаконченные дела и несказанные слова. Только они и определили грань между «рано» и «пора».       Её молчащий взгляд и негнущаяся спина, точно красная тряпка, злили их и щекотали кровожадностью руки. Она запомнилась им всем ещё в Оке, уже тогда поперёк горла встала. Впрочем, много для этого не требовалось — всего лишь немного унижения их же просчётами. Надеялись, что сгниёт в тюрьме, но и здесь ошиблись: часовые докладывали, что Бешеная осмирела и чувствует себя в тюрьме, как дома. Непорядок. И вот пошли слухи, что она и вовсе ведьма, а старшим по званиям всё невдомёк, точно на них её чары. Она никому не нужна, ею никто не интересуется, приказа вести её на плаху не поступает. Точно все ждут, пока она окрепнет, а она стала словно всем назло крепнуть, пока другие иссыхали. Там, где бродила смерть, Ведьма была на особом счету. И вот последствия: выпущенный наружу сброд, потерявшаяся в суете убийца Великого Даймё и одна самурайская голова с плеч за столь непозволительную оплошность. И их головы упадут, если дадут ей сбежать. Стражники сделали шаг вперёд и выставили вперёд клинки.       — Сюда! — незнакомый голос сотряс окружающее пространство и всё внутри.       Нура резко обернулась, увидев в распахнутых дверях дома мальчишку.       — Быстрее, ну! — поторопил он её.       Пока те, что были сверху, не успели отрезать для неё последний выход, Нура сорвалась с места, и самураи ринулись следом. Кубарем рухнув на дощатый пол, она обернулась и увидела, как в белой проруби дверной рамы стоит мальчишка, на которого несутся солдаты с занесёнными с приговором катанами. Мальчишка стоял, храбрость и безумие смешались в нём, как снег и холод в этот день. Время растянулось, в его резине мальчишка вдруг рухнул вниз и приложил ладони к полу. В то же мгновение из земли с грохотом выросла каменная плита. Стало темно и тихо. Нура вытаращилась на мальчонку и онемела. Не успела она отойти от одного фокуса, её ждал другой. Юнец сложил печати и создал двух клонов: своего и её.       — Надо уходить, — сказал он, протягивая ей руку и помогая встать. Она подняла выроненную катану и повесила на пояс.       — Кто ты?       — Потом, — стоял на своём мальчик. — Нам надо уходить!       Клоны побежали в одну сторону, Нура поспевала вслед за своим спасителем в другую. Он вёл её по коридорам, пока не вывел наружу. Нура сбилась с числа проделанных поворотов, пройденных улиц. Сколько домов они прошли, за сколькими углами таились, пропуская бегущую стражу? Она потерялась, полностью доверившись тому, кто её вёл. Куда — не столь важно. Спустя сотню петель и витиеватых троп им удалось сбить со следа самураев. Царил оглушающий хаос.       Он завёл её в другой тупик, вскочил по стенам на крышу. Ловко. Нура последовала за ним. Там был вход на чердак. Открыв его, мальчик нырнул внутрь, а затем подал приглашающий знак.       Внутри царил полумрак. На балочных скелетах крыши свили гнёзда голуби и тихо ворковали. Нура шла за мальчишкой, не обращая ни на что внимания. Она не узнавала лица, но узнавала почерк. У всех воинов он свой: чем больше проводишь времени в войне, тем лучше его опознаёшь.       — Стой! — окликнула она, желая убедиться раз и навсегда. Его шаг замедлился. Он обернулся.       Она точно знала, кто он такой. Только за этим она обернулась к стенам и вернулась туда, откуда стоило бы бежать без оглядки.       — Нодока? — она знала, и сердце нешуточно колотилось, точно сдирало завесу с правды.       Мальчишка сложил одну руку в простецкую печать и сбросил незнакомый облик. В дымке вырос юноша с хорошо знакомым лицом.       Если это сон, то по пробуждении лучше удавиться, чем ощущать горечь послевкусия. В тот момент она потерялась, тело не держало её на земле, она вдруг ощутила несуществующую высоту и лёгкость. Жизнь давно её не баловала, но в тот момент, словно извинялась за всё, что подкидывала прежде. Перед ней стоял Нодока. Нодока, которого все провожали так, точно тот уходил в могилу. Жизнь совершила рокировку: в могиле были все провожающие.       Горло болезненно сжалось.       Лишь бы не сон.       Она сорвалась с места, в полтора резких шага приблизилась к нему и обняла.       Судьба Нодоки действительно оказалась счастливей, чем у оставшихся в Оке. Пусть ему не прочили долгих дней жизни, когда отпускали в стан врага, он сумел дожить до этого момента и смог бы, наверно, дожить даже до мирных переговоров в затянувшемся конфликте, изморившем все его стороны.       Первые его дни в Мидори мало напоминали разведку. Так было им задумано. Зачем лезть на рожон? Зачем вызывать лишние подозрения и напрашиваться на катану стражи? Да и деньги, выделенные Ооноки, кончались — главное доказательство тому, что никто не верил в продолжительность его миссии. Всё это способствовало рождению легенды о некоем Нодоке, чей отец умер от заразы, а мать сводит концы с концами с восьмерыми детьми. Плаксивая история — вот что помогло найти работу. И даже не одну. Сначала он грузил уголь, после потел подмастерьем кузнеца, затем трудился в общественных банях. Ему удавалось на вырученные деньги снимать крышу над головой в виде комнатушки в покосившемся двухэтажном доме, но что ещё важнее — совмещать сносное существование с разведкой. На всякой работе всегда находились особо говорливые рты. Его ухо всегда было поднято востро.       Комнату Нодоки — она располагалась в углу второго этажа и окном выходила в пустынный переулок — Нура обводила тревожным взглядом: воспалённые инстинкты не давали расслабиться, не доверяясь ничему вокруг. Здесь стоял маленький низкий столик с огарком свечи на подставке, внушительный комод и свёрнутый матрас. У последнего тоже была подставка со свечёй. Рядом лежал синий переплёт Одзавы. Губы невольно сломались в посыпанную прахом улыбку. Нура обернулась. Их взгляды слились прочным сплавом. Потеряв друг друга однажды, они по удивительной случайности сегодня нашлись. Притяжение множилось одиночеством и одной на двоих судьбой выживших. Не сговариваясь, они шагнули друг другу на встречу, чтобы вновь укрыться в объятиях от всего, что над ними вдруг нависло мрачным кошмаром.       — Ты выжил… — выдохнула Нура, прислонившись щекой к груди. Сердце Нодоки билось так же быстро, как и её. Всё ещё не верилось.       — Мы выжили, — тихо поправил он.       Молчание укрывало их поверх тёплой тяжестью. Им было тяжело. Панцирь, в котором они прятались и укрывались так долго, треснул, и в тот же миг все семьсот шестьдесят миллиметров ртутного столба рухнули на их плечи и головы неподъёмной тяжестью. Столько пережить и оказаться во вражеской сердцевине, отрезанными от дома и гербов, что можно было бы назвать своими. С улицы доносился колокол, что каждым обрекающим раскатом вколачивал их, как гвозди в доски. Плохие гвозди, раз после стольких ударов оставались всё ещё на поверхности. Или, напротив, хорошие, если ещё не загнулись в три погибели. Наверно, так и простояли бы до самой старости, если бы не глубокий вдох Нодоки с последующим многозначительным выдохом:       — Святые небеса. Ну и вонь.       Нура усмехнулась. Тюремный душок оказался невосприимчив к прогулкам в метель. Она не сомневалась, что избавиться от него не выйдет даже за неделю. Смешок окреп в смех — в нём получилось сбросить хотя бы часть скопленного напряжения. Придёт время, и на глазах проступят долгожданные слёзы. Она отпрянула и нерешительно заглянула в его лицо, боясь разглядеть в нём осуждение. Выглядела она и впрямь паршиво, а пахла и того хуже. Нодока понимающе улыбнулся. Его мало волновал её вид. Главное, что жива.       — До вечера мне надо уйти, иначе появятся вопросы…       — Стой, куда? — она тут же изменилась в лице. — Разве мы не должны бежать?       — Если ты сможешь сейчас использовать хенге, то да. Но судя по тому, что нашёл я тебя в твоём облике…       — Вдвоём мы прорвёмся, — не уступала Нура, вдруг окрылённая беззвучным зовом к свободе.       Нодока покачал головой. Он слишком долго находился здесь, чтобы недооценивать самураев Куроды. Слишком хорошо изучил лазейки в городской стене, чтобы «прорываться» сквозь верную смерть.       — Город стоит на ушах, — сказал он, выглянув в окно, за которым стучалась вьюга. — Хиро Курода мёртв.       — Что..? — её губы почему-то побледнели, глаза расширились.       — Несколько часов назад его нашли мёртвым в собственных покоях.       Остекленевшие глаза Нуры буравили пустое пространство.       — Я думал, это ты, — сказал Нодока, явно уже взяв курс на другие мысли. — Но солдаты говорили о девушке с розовыми волосами из Катогана. А ещё город кишит преступниками. Ходят слухи, что их выпустила Ведьма с Зелёных Холмов.       Нура беззвучно хмыкнула новому своему прозвищу. Ведьма. Единственное, о чём она теперь жалела, так это то, что оставила того стражника в живых. Оплошность ценой огласки на весь город и всю городскую стражу. Её взгляд, обращённый к Нодоке, был растерян и непривычно покорен. Как бы ни хотелось выбраться отсюда сиюминутно, трезвая голова здесь только одна и явно не у неё.       — И что будем делать?       — С каждым днём они будут расширять свои поиски, если, конечно, не найдут ту девушку сразу.       — Она не в городе, — дёрнула головой Нура, отгоняя белоснежное пространство и вьюгу, в которой растворилось розовое пятно.       — Тем лучше. Дождёмся, пока они это поймут и перебросят часть подразделений за стены. За это время ты научишься хенге, с помощью которого мы выберемся из города и… — он смолк. План на потом ещё не успел вызреть. Что говорить о потом, если ещё полчаса назад не было и плана бегства… — Меня ждут, надо идти. Я и так сильно задержался…       Какой бы судьбоносной и переворачивающей жизнь верх дном ни была встреча, приходилось повиноваться привычному режиму дня, чтобы не вызвать подозрений. Мысль о работе и сварливом распорядителе общественными банями претила Нодоке, но он ничего не мог поделать. В конце концов, его отсутствие могло здорово прибавить проблем. Перед тем как выйти в наружный враждебный мир Нодока принёс бадью с тёплой водой, полотенце, чистую одежду, еду и воду — вещи, которые после пережитого казались настоящей роскошью, хоть и были самыми простыми.       Грязь сходила обильно, окрашивая чистую воду чёрной мутью. Нура даже не удивлялась. Меньшего она не ждала. Худшее оказалось впереди — сальные волосы, которые месяцами заплетались в самый тугой узел из всех возможных. Погоня развязала их ненавистные путы, от которых вечерами раскалывалась голова. В комнате не отыскалось ничего похожего на гребень. Тогда пришлось включить воображение, растопырить пальцы и провести ими от корней до кончиков. Затея с виду безобидная, но после первого же захода прерванная. У корней и по всей длине пальцы прощупали что-то округлое. Нура дёрнулась, перестала дышать и прикрыла глаза от подошедшего к горлу отвращения. Всё ещё мокрая после омовения, не утруждая себя одеждой, она отправилась шарить по углам комнаты. Отсутствие гребня этим стенам можно простить, но хоть один кунай здесь просто обязан быть. Схватив первый попавшийся, она без всяких промедлений оттянула копну своих поредевших волос, отсекла их под корень, затем вернулась к бадье и намочила оставшиеся. Взглянув на лезвие, Нура осторожно провела по нему пальцем. Острое. Любовь Нодоки к заточке оружия сыграло на руку. Первый опыт бритья головы закончился парой царапин, одна глубже другой — малая награда за освобождение от паразитов.       Утонув в одежде Нодоки, Нура подвернула рукава и штанины. Стало до боли любопытно, как она выглядит со стороны, но зеркало здесь разделяло участь гребня. Нура рисовала себя в воображении худощавым лысым мальчишкой в широких одеждах — почти монах. Она сколь могла облюбовала себя со всех сторон, взглянула на открытые костистые запястья: необычно было их видеть чистыми. Такой же чистой была вся она — это уже совсем что-то за гранью реальности. Её собственная одежда, изношенная в труху, упившаяся кровью, грязью и потом, лежала горкой, как навозная куча. С ней же лежали волосы. Она косилась на них с одной мыслью: выбросить и никогда не вспоминать.       Есть не хотелось. Слабость тянула вниз, на жёсткий футон. Спать было опасно: вдруг станут проверять дома? Эта мысль капала на мозг, но десятипудовая усталость взгромоздилась на неё и раздавила. Налитые тяжестью глаза закрылись.       Сон был беспокойным, постоянно рвался, истончался и сквозь его полупрозрачную дымку вновь виднелись холодные стены и спичечные люди. Дрожащее пламя факела и страж под ним, с чёрными глазницами, словно глаз в них вовсе не было. Тело в испуге вздрагивало. Глаза распахивались с жаждой увидеть что угодно, лишь бы не тюрьму. Увидев деревянные пол, стены, Нура глубже закапывалась в тонкое одеяло.       Сердце стегали если не тюремные видения, то звуки с первого этажа и за стеной. Кто-то ходил, то и дело скрипели двери. Всегда казалось, что скрипнула дверь в её комнату. Перед глазами вспыхивали страшные картинки врывающейся стражи. Нура подрывалась с места, осматривалась и находила себя одну. Снова ложилась. Последний раз скрип был громче всех прочих. Пришёл Нодока. Уже было темно, сонные глаза Нуры долго всматривались в лицо. Нодока тоже не без интереса разглядывал новую причёску.       — Что произошло? — спросил он, но некоторые соображения уже подоспели. — Не вставай. Тебе надо отдохнуть.       — Кажется, я занималась этим весь день, — Нура приподнялась и протёрла глаза. Неспокойный сон, казалось, ещё больше вымотал её. — А это… — она провела ладонью по затылку. — Волосы не зубы.       С ним вернулось спокойствие. Да, ненадолго. Да, готовое в любой момент оборваться, едва за окном послышатся чьи-то голоса. Сотня таких «да» обратилась в круглый ноль, как только в тёмной комнате с напирающей из окна ночью зажглась свеча, обрызгавшая светом стены и два лица. Желудки разом подали знак, что лучше времени для ужина уже не будет. Для такого случая даже нашлась бутылка саке.       Тепло из желудка текло в руки и ноги, саке размягчало всё, что было стянуто крепким спазмом.       Голод носителя воды в общественные бани и рядом не стоял с голодом сбежавшей из тюрьмы. Пока Нура набивала живот до отвала, Нодока по её просьбе рассказывал о своей жизни. Искоса поглядывая за зверским аппетитом, он ясно ощутил, что его история весьма прозаична и не пестрит сюжетными изысками.       — Как ты меня нашёл? — Нура отложила палочки.       Нодока молча посмотрел на неё. В его глазах отразился горящий фитиль. Не похоже было, что он искал слова. Слова у него были, и как правильно соединить их он тоже знал, но всё-таки долго молчал.       — Один из начальников городской стражи был в бане, когда всё произошло. Его срочно вызвали. А то, что ты в замке, я и так знал, — наконец произнёс он. Не успела Нура свести к переносице брови и спросить, как Нодока заговорил вновь: — В баню захаживает много самураев. Почти все они завидуют чёрной завистью командующему. О подарках Яритэ Оота даймё Травы ходит много слухов. Равно как и о бесконечной милости даймё своему дарителю.       Нодока усмехнулся и отвёл глаза. Нура перестала подхватывать палочками рис.       Имя Яритэ Оота звучало в её голове звонко, вот только лица ему не находилось, сколь бы она ни пыталась отыскать. Лишь голос — он произнёс два заветных слова: «отставить» и «взять». Голос она хорошо помнила, точно ещё вчера слышала его над самым ухом.       — Я пытался проникнуть туда… за стены замка, но это оказалось не так просто, — рассказ Нодоки продолжался. — Эти параноики придумали систему шифров, которую меняют каждый вечер, так что все техники перевоплощения оказались бесполезны. Даже чуть не поймали однажды.       — В ноябре бил колокол, — вспомнила вдруг Нура, приоткрыв в изумлении рот. — Говорили, что это один из узников.       Нодока отрицательно покачал головой. Его взгляд, тёплый то ли от отражённого свечного света, то ли такой от природы, замер на ней с невысказанной печалью, близкой к похоронному трауру. Тишина объяла их, надавила со всех сторон и тяжело взгромоздилась на плечи.       — На западе через башню есть выход из замка ко рву, — взгляд Нодоки рассеялся. В памяти он воскрешал место, где многажды бывал. — Не знаю, откуда он взялся. Метров семь в глубину. Почти каждую ночь туда подъезжает обоз с двумя самураями. Почти каждую ночь они везут в обозе трупы. Почти всегда трупов тоже два. Иногда один. Реже три. Самураи скидывают тела вниз и закапывают… точнее, укрывают тонким слоем земли. Так… больше для виду. Когда я приходил туда под утро, земля шевелилась…       — Зачем ты приходил туда? — голос изломала сиплость. Горло оцепенело. Нура всмотрелась в глаза, обожжённые тревогой. В них с мрачного дна выплывал ответ.       Её рёбра были точно уголья, оставленные пожаром на память. Вдруг на них подул ветер, и они разом раскалились алым переливом. Ещё одно дуновение — и то, что выглядело отгоревшим, вновь озарилось пламенем.       Нура прокашлялась, чтобы голос не звучал сипло, затем опустила пустую чашку риса и подняла пиалу.       — Если бы тигра можно было бы так легко одолеть, он не властвовал бы над скалами.       Чуждый обоим самурайский дух потрепал огонёк — может быть, сквозняк. Нодока поднял свою пиалу, а затем они вместе пригубили опалившую рот и горло терпкость.       Той ночью они оба почувствовали, что после стольких дней шторма их наконец-то вынесло на берега маленького клочка земли. Долго здесь не устоишь, жизнь диктовала необходимость искать большую землю, а для этого надо было броситься в стихию и снова выжить. Как выживали они вчера и позавчера. И каждый день, с тех пор как армия Страны Земли пересекла границу Травы.       Та ночь давала отдохновение, проливала наполнившиеся до краёв сосуды со скорбью и позволяла улыбке восторжествовать на лице, как свеча ликовала в лицо темноте. Холодная комната потеплела от мирной болтовни. Вьюга за окном поутихла.       Они лежали под утро молча, но не смыкали глаз. Тишина после оживлённого разговора казалась закономерной: спозаранку молчание обретало глубину. Выветрившееся саке обнажило старые и неискоренимые чувства. Опасность, тревога, ловушки, расставленные повсюду, какую бы дорогу они ни избрали. Везде враги, что алчущие волки, на мгновение затерявшие след. Скоро их носы учуют жертвенный запах.       — Куда мы пойдём? — спросила Нура.       — Домой, — без раздумий отозвался Нодока. Она насупилась и каким-то чудесным образом Нодока уловил её настрой. — В чём дело?       — Не хочу в Землю, — её лицо перестало супиться и улыбаться тоже. На него легла тень, изменившая целиком черты. Они казались глубже. С глубиной пришли отголоски скорби и неприязни. Кого-то надо было ненавидеть за всё, что произошло. И дёготь презрения облепил со всех сторон дом, родину и более всего — великого и славного даймё Страны Земли.       — Куда тогда? — без лишних ковыряний в её сгущённой душе поинтересовался Нодока.       Глубина стала разглаживаться. Фокус в зрении пропал, она стала мысленно блуждать по карте мира, ища укромный уголок.       — Подальше, — неопределённо буркнула Нура. Ей вспомнились торговцы из далёкой и почти что сказочной страны, книга с разноцветными бабочками и Наойа, готовившийся к табачной диете на несколько недель вперёд. — В Страну Звёзд, — утром предательски засасывала дрёма. Под опущенными веками ей мелькнули незнакомые места и широкий простор. — В Страну Звёзд… — повторилась она, засыпая.       Время никак не желало остановить свои тысячелетние шестерёнки и потерять из своего механизма какие-нибудь жалкие два часа. Света в окне становилось больше, как и людей за ним, что куда-то шли и о чём-то разговаривали. Нодоке не спалось. Сжавшись под одеялом клубком, Нура пригрелась рядом с ним и глубоко размеренно дышала. Спала. Так не хотелось никуда уходить. Так не хотелось чувствовать за собой погоню. Раствориться в воздухе, потеряться для всех остальных, но не для друг друга. Нодока обронил тоскливый взгляд на Нуру и, собрав всю волю в кулак, постарался подняться. Тут же прозвучало протестующее гудение — её сон рвался от любого шороха:       — Надо идти, — прошептал Нодока, боясь спугнуть тишину. — Меня будут ждать…       — Подождут.       Не хотелось его отпускать. Как будто шагнув за порог, он сгинет в мрачную бездонную пропасть и навсегда в ней растворится. Но всё же он ушёл, оставив за собой шлейф рассеивающегося тепла. Это тепло совсем скоро исчезнет, как будто его никогда и не было, и комната снова промёрзнет. Нура зарывалась в одеяло, пытаясь сохранить его как можно дольше.       Ей что-то снилось, тревожное и мучительное, хотя её томительное лежание с закрытыми глазами едва ли можно было назвать сном. Она слышала пересуды соседей и ветер за окном, а вместе с ними что-то, что совсем не впишешь в интерьер промерзающей комнаты на втором этаже. Треск горящего дерева, боевой клич и ржание лошадей, топчущих тяжёлыми копытами пыльную землю, — песнь погибающих Холмов полна звуков, но лишена слов. Она не видела пламени и клинков, но сердце её трепыхалось, брови хмурились. Всё больше хаос поглощал внешний мир, шумел громче, отчаянней, пока все его звуки не покрыл другой — яркое и громогласное звериное рычание, похожее на оползень в Острых Скалах. Так рычат тигры, когда их загоняют в угол гончие. В их последнем рычании страх и несгибаемая гордость сливаются единым сплавом. Странно на него откликалось сердце: оно замирало и саднило от вскрывшихся ран, точно зверь в ловушке был с ним одной крови. И оно изнывало от боли, слушая один за другим могучий вой. Они теряли в силе и громкости. Зверь погибал. Не в силах это переносить, Нура распахнула глаза и тут же ощутила сковавшую горло боль.       Одиночество обступило её. Чтобы не дать тяжёлым мыслям широкой дороги, надо было чем-то отвлечься. Можно, конечно, сесть, закрыть глаза и повторять всё, что она делала в тюрьме, но это занятие было отложено на самый крайний случай. Нура не теряла надежды найти себе развлечение извне. Она повертела головой, но не увидела синего переплёта, который заметила ещё вчера, зато на полу лежала набитая чем-то сумка. Нура с получаса колебалась, не решаясь рыться в чужих вещах, но пустующая комната могла предложить только трещины на стенах и щели в полу. Совесть стенала, но ладони чесались. Для себя Нура решила: будет в сумке что-то личное — она одёрнет руки, как от раскалённой печи. Совершив сделку с совестью, она потянулась внутрь.       По началу всё было весьма прозаично: брусок для заточки, пара кунаев, бумага, грифель. Удивительного в них ничего нет. Капнув глубже, Нура наткнулась на что-то твёрдое и лёгкое, обмотанное в ткань. Она выудила находку наружу и жадно всмотрелась во все её грани. Лёгкий прямоугольник. Нура не сделала ни единой попытки угадать, она поспешила размотать тканевую обёртку. Отвернув последний моток, она увидела приоткрывшийся тёмно-синий угол и тут же замерла, в борьбе страха и желания. Разбив оковы ступора, Нура содрала остатки ткани. В её руках лежал Одзава и смотрел на неё синим переплётом.       Встреча с книгами порой напоминает встречу со старым другом, а то и не одним. Чувства встали на дыбы, наводя шорох. Шелестели страницы, и шелестело навсегда ушедшее прошлое. Вместе с ним исчезли лица, голоса… остались только вспоминания, резавшие и сжимавшие горло. Боль в нём раздалась без всяких предупреждений. Нура коснулась пальцами шеи и успела подавить зародившийся спазм, пока он не повлёк за собой что-то бóльшее.       Она долго не решалась раскрыть книгу, словно внутри таились не стихи, а ночные кошмары. В каком-то смысле, так и было. Нура была более чем уверена, что открыв её, из книжного нутра повеет приятной бумажной затхлостью и табаком. И если затхлость её не страшила, то мысли о табаке навевали панический ужас, пробивший руки дрожью.       Глубокий вдох, такой же по глубине выдох. Это всего лишь словоблуд Одзава. Нура распахнула его на странице, где был оставлен маленький лист бумаги, исписанный с обеих сторон. Кандзи на нём не отличались изысканностью и напоминали детскую пропись. Нура взяла его и поднесла к глазам. Слова простецкие, но повторённые многажды… словно для запоминания. Вдруг её глаза расширились, а губы тронула нерешительная улыбка. Она вдруг поняла, что так Нодока постигал нелёгкий труд письма и чтения. Точно — её глаза вновь зажглись. Она же обещала научить его всему. Как только они выберутся из Мидори, а ещё лучше и вовсе из Травы, как только уйдут подальше от всех этих кошмаров, как только спрячутся от всего мира в далёкой Стране Звёзд… Где-нибудь в лесных дебрях или на побережье моря, где днём много солнца, а ночью — звёзд… В том далёком, никому неизвестном месте, они смогут жить счастливо и спокойно. Утопия? Да. Но только эта утопия и могла вылечить то, что страдало месяцами. Пусть то место существует лишь в её воображении — даже так мысль о нём исцеляла раны.       Нура вернулась в комнату, к Одзаве. Он всё так же предлагал ей строки: некоторые Нура знала наизусть, другие просто когда-то видела. Ничего нового, но желанию перечитать всё заново отказать не было сил. Устроившись поудобней, она приступила, начав с первой страницы.       В тот день они дежурили на пыльной дороге, обожжённой солнцем.       — Смотри, — дедушка кивнул на горизонт. Оттуда шёл обоз.       — Остановим? — Нура прищурилась и приложила ко лбу согнутую козырьком ладонь.       — Иначе зачем мы здесь стоим?       Пристального взгляда хватило, чтобы догадливый возница потянул на себя поводья, останавливая лошадь. Телега скрипела под весом всякой всячины. За покрывалом скрывалось целая гора, в экспедицию по которой можно было отправляться именем Даймё и закона.       — Кто, куда, откуда, что везёте? — начал Наойа заученную песнь.       Возница был худощавым полысевшим стариком с соломенной шляпой. Он слез с телеги, чтобы блюсти дорожнопатрульный этикет, поклонился. Старик хоть и выглядел на фоне Наойи щепкой вдвое меньше в длину и ширину, но прыть из него брызгала поистине молодецкая. Он много и нервно улыбался, потирал ручонки и стрелял глазами. На все вопросы отвечал быстро и бойко.       — Давай, показывай, — Наойа взглянул на обоз.       По стариковскому лбу пробежала капля пота. Конечно, можно списать всё на жару, но нервозность старика сияла ярче солнца на небе.       Снять ткань и обнаружить содержимое поклажи таки пришлось.       Пока Наойа с учёным видом ходил вокруг телеги и иногда пытался пробраться в недра залежей, Нура, душа смех, слушала сбивчивые байки старика:       — …да мы ведь народ простой, нам как-то не объяснял никто, что так оно не принято, — с изумлённым недоумением тараторил дед. Нура даже не понимала сути рассказа. Главными были мимика, жесты и интонация. — А оно — раз! — он хлопнул кулаком по ладони. — И нет его. А всё! А уже…       — Что за сундук? — Наойа раскопал его под сеном.       Загорелое лицо старика побледнело.       — Так это… — начал он, почёсывая затылок, — я ж торговлей живу… вот… всякую всячину вожу по рынкам.       — Открывай, — прищур Наойи всегда был бескомпромиссным.       — Так нету-то… ключика ведь нет… — заискивающе пропищал старик. — Я это продаю.       — Без ключа?       Нура продолжала слушать, но, искушённая изобилием, начала всматриваться в гору товаров.       — А так? — свистнула катана, вынутая из ножен. Наойа поднёс остриё к старику. Тот дёрнулся, взвизгнул. Ключ тут же нашёлся — подвешенный к верёвке на шею.       Старик продолжал щебетать, открывая сундук. Крышка открылась. Нура и Наойа заглянули внутрь внутри под солнечными лучами блистали камни, золотые перстни, серьги, подвески.       Нура не сдержалась и присвистнула:       — Это где ты столько накрал?       — Не накрал, а честно добыл, — вежливо поправил старик со спазмом на губах вместо улыбки. — Да и где добыл, там уже нет… Но… готов поделиться с верными стражами порядка и отблагодарить их за прекрасную службу во имя Даймё, закона и людей в надежде на их милосердие и великодушие.       Наойа посмотрел на Нуру. Та тщательно взвешивала сделку.       В голове старика существовало лишь два исхода: либо его сдадут местному господину, либо возьмут часть награбленного и закроют глаза на его чёрные дела. От волнения и затянувшегося молчания его ладони вспотели и взмокли, а вот горло напрочь ссохлось. Он понял, что вопрос решает не Наойа, а Нура и тщательно всматривался в её лицо. Но там всё больше и больше собиралось недобрых знаков.       — Не… зачем оно мне?       Старик в ту же секунду грохнулся на колени и ударился лбом в землю.       — Помилуйте! Пощадите! У меня шестеро детей, двадцать внуков! Всё на моих плечах, всё на мне! Берите половину! Нет! — берите всё! Всё заберите, заклинаю богами! — вопил он на всё поле.       От разыгравшейся сцены верхняя губа Наойи нервно дёрнулась. Нура закрыла ящик и подошла к другому краю телеги.       — О! — воскликнула она. Оклик больше предназначался Наойе, но старик на него тоже среагировал резким молчанием и взглядом исподлобья. — Гляди, здесь есть Куросава.       Наойа подошёл и принял из рук Нуры переплёт:       — Недурно, — он повертел книгу в руках.       — Разумеется, недурно, — старик подскочил с земли и, весь пыльный, подбежал к ним. — Разумеется, недурно! Эта книга была напечатана в Дегораши, её перелистывали несколько поколений знатных домов! — с подобострастием воскликнул старик. — Сколько великих людей и разных земель она видела, прежде чем попасть в ваши руки!       — Что ещё есть?       В глазах старика заблестела надежда. Книг у него и в самом деле было в изобилии.       — Сатоши Кенши, — представлял он очередной томик, — маэстро! Не пожалеете!       — Вот этот ещё…       — О-о, госпожа, — сладко пропел старик, — запомните этот день. Он разделит вашу жизнь на до и после! — морщинистые руки подняли вверх, как триумфальное знамя, тёмно-синий переплёт. — Рад вам представить — Роан Одзава! Это поистине сапфир в моей книжной короне. Эта книга родилась триста лет назад, когда в мире не существовало машинок. Она целиком написана от руки, а ещё… — старик бережно пролистал пару десятков страниц, — здесь есть картинки.       — Убедительно, — усмехнулся Наойа.       — Берём, — решительно отрезала Нура. — Все книги, что у тебя есть. Все берём. И какую-нибудь сумку, в которую всё поместится.       Ущерб торговцу ощутимый, но не столь значимый, если бы согласие прозвучало на окрики «берите всё, только пощадите!». Всех всё устроило. Разошлись довольные.       Воспоминания не могли не сочиться со страниц, касаясь души тёплыми лучами солнца, что когда-то согревало поля, дыханием сухого ветра, волновавшего нивы. Страницы пахли поклажей и елейным заискиванием старика-торговца. Сначала читать было легко, но чем дольше это продолжалось, тем ощутимей становился запах табака…       Конечно, запах будет ощутимым. Как ему не застыть в вечном заточении страниц, если каждое утро на протяжении недели Наойа выдыхал в него облако дыма, сидя за завтраком? Это облако просочилось в каждую страницу и законсервировалось, как соленье в банке. Не стоило подносить книгу ближе и с прикрытыми глазами глубоко вдыхать. Банка раскрылась, облако защекотало ноздри, растеклось и упало в горло, перетягивая его узлом. Оно распылилось и отравило её изнутри.       Под закрытыми веками она вновь увидела мёд его глаз. Ноздри раздулись от вбегавшего в них воздуха. Надо дышать. Делать вдохи и выдохи. Последовательно, с нужной амплитудой. Нужно запрокинуть назад голову, чтобы разрываемое стоном горло не болело. Нужно держать себя в руках, нужно…       Она в раз потеряла цель. Что нужно?       Но дыхание всё равно сбивалось.        «Прости»…       Пряча лицо в ладонях, она уже не могла сдерживаться.       Это Наойа. Человек, рядом с которым особо не было нужды в солнце. В его глазах был мягкий медовый свет. Каждое его слово согревало лучше.       Как могло случиться то, что случилось? Сто раз повторённое «почему?» не находило ответа. Почему он? Почему так?       Он был другом, в глубине души поэтом, самураем, наставником, мудрецом — всё это он, Найоа. Смелый, рассекающий врагов. Поверженный, истекающий кровью. Мертвенно холодный. Всё это он — оставшийся диким псам или воронам. Гниющий над землёй или под ней.       Просящий прощения.       За что он просил прощения? Воспитавший сызмальства, научивший видеть дальше, понимать глубже? За какие же грехи он умирал с чувством вины?       Только за эти слова она готова была встать с колен, поднять голову и идти. Навстречу гибели или победы — всё равно. Каждый, кто заставил его умирать так, заслуживает самой паршивой смерти.       Она уже обнимала себя руками и раскачивалась из стороны в сторону. Осколки светлых воспоминаний вонзались тем больней, чем радостней они когда-то были. Орошая его память солью, Нура сидела у стены со стеклянными глазами, через которые проглядывала выпотрошенная душа. По щекам стекали слёзы. И вдруг она настолько исполнилась в беспомощности и отчаянии, что внутри пробудилось что-то ещё.       Надо признать, что, поворачиваясь лицом к стенам Мидори, Нура не только лелеяла надежду встретиться с тем, кого когда-то потеряла. То было странное, незнакомое доселе чувство, обычно прячущееся под половицами во тьме. Оно едва ощутимо, как лёгкий сквозняк, смертельно, как притаившаяся в траве гадюка. Ненавязчиво, как сны с погребальными песнями. Она не знала, что такое жажда мести, пока не повернулась к воле спиной и стрелой пустила взгляд во вражеское сердце. Познав это однажды, Нура не могла расслышать этот шёпот внутри себя.       Каждый, кто ступил на Холмы в ту ночь, должен умереть. Мало умереть — захлебнуться собственной кровью, а напоследок смотреть в её глаза, прежде чем сгинуть в небытие. Она много плакала. На дне иссохшего источника своих слёз она обнаружила опасность, которой сама убоялась.       — Надо уходить, —к такому выводу она пришла, когда услышала внутри себя неукротимую жажду чужой крови. Надо уходить, пока есть возможность уйти. Надо остановиться катящееся с высокой горы колесо взаимной ненависти, пока она сама им не стала. Надо спасти хоть что-нибудь. Хоть кого-нибудь. Нура взглянула потерянным взглядом на вернувшегося в сумерках Нодоку и вдруг обрела ясность.       Её тихий отрешённый голос настораживал. Нодока застал её совсем мёртвой. Сухие глаза и губы тоже сухие.       — Хорошо, — коротко кивнул он и заметил синий переплёт. Спрятал его с утра, знал, что встреча с ним обещала разбить её вдребезги, но начертанное судьбой невозможно исправить.       — Прежде чем отравимся в Страну Звёзд, нужно пойти в Оку, — вялый голос Нуры окреп. Она была измотана, но эта идея казалась во сто крат важнее усталости. — Я не знаю… как он… где… Нужно похоронить…       Нодока тяжело выдохнул. В сожжённых войной крепостях остаётся больше, чем осталось от неё в этот день. Прах и пепел обнимал колени, стараясь не расползтись в стороны. Сев рядом, он протянул ей свою ладонь. Нура бросила на неё пустой взгляд, медленно вбирающий в себя жизнь, что била из него ключом прежде.       Под завалами собственной души Нура продолжала верить, что однажды эта боль если не замолчит, то заглохнет.       Однажды Роан Одзава сказал: «Там, вдалеке от мира, Где вершины гор Отражаются На поверхности озер, Я знаю, что исчезнет Грязь в моем сердце»...       Что ей оставалось, кроме как верить, что всё однажды будет так, как сказал один поэт? Она положила промёрзшую до мозга костей руку в тёплую ладонь Нодоки. Пальцы сплелись крепким замком.