Основатель

      Спустя пару дней на Мидори обрушилась самурайская облава. В дома врывались, переворачивали всё верх дном, искали убийцу даймё и сбежавших заключённых, первой из которых числилась Ведьма. Это произошло ранним утром. Под тонким полом с первого этажа послышался испуганный женский крик, грубые голоса мужчин. Оставалось только представлять, как вломились вооружённые с ног до головы воины и переворачивали квартиру верх дном: скрипели дверцы шкафов, громко падали на пол комоды.       Нура и Нодока украдкой переглядывались, когда очередной женский вопль испуганно вырывался наружу. Они спешно собирали вещи, коих было всего на две сумки. Оружие, еда, кое-какие деньги. Скоро внизу уже всё облазят и двинутся на второй этаж. Нужно выскользнуть в окно до того, как их нога толкнёт дверь и та распахнётся настежь, ударившись о стену.       Падал лёгкий пушистый снег. Крыши и дороги, факелы и самураи были покрыты тьмой, что нехотя рассасывалась под давлением утра. На кровле было спокойно, пока снизу не послышался характерный звук незваного вторжения. Маленькая, совсем неприметная комнатушка, не привлекала к себе интереса самураев. Они обошли её вдоль стен, но здесь и ронять толком было нечего. Из всей обстановки к себе потянуло лишь окно. Один из самураев прошествовал к нему, распахнул. Быть может, интуиция и опыт проводили его туда, заставив высунуться по пояс наружу и повертеть головой. Никого он, конечно, не увидел. За окном пустовал унылый переулок.       — Пусто, — обронил он остальным и побрёл к следующим квартирантам.       Нура и Нодока рассекали по крышам. Важнейшая задача, решение которой они представляли лишь смутно, предстала перед ними в виде высоких каменных стен, опоясавших столицу Страны Травы. Надеяться на лазейку не приходилось: Нодока проходил меж этих стен месяцами, знал многих нечистых на руку людей, но даже они утверждали, что ни одного слабого места в плеяде камня не значилось, особенно после прогремевших событий. Проход возможен лишь через врата.       Техника перевоплощения Нуре далась с зубным скрежетом.       — Мда… — задумчиво протянул Нодока после нескольких неудачных проб. — Не с того мы с тобой начали…       Нура досадливо цокала, вскидывая взгляд к небесам от нетерпения и собственной неумелости. После того, что происходило с ней в темницах, ей казалось, что она может всё, а здесь оступиться на такой постыдной мелочи… Может, дело было в том, что оставалось слишком мало времени — всего-то несколько часов. На то, чтобы растворяться в тумане ей потребовалось несколько месяцев. И всё же статистика её не утешала. Чужой облик держался, но то и дело стремился соскользнуть, не забыв привлечь всё внимание хлопком. Опасность проколоться в самом неподходящем моменте маячила, но других вариантов не было. Всё или ничего.       Вход и выход из города закрыли, вопреки здравым размышлениям о том, что торговля встанет. Приказ Шинена Куроды — пока не возьмут убийцу отца, город не открывать. Исключением были самураи. С их внутренними шифрами, которые Нодока при всём старании за всё это время не постиг, опасно было брать их облик, но выбор не особо пестрил альтернативами. Больше того — чтобы не попасть впросак с вопросами «куда», «зачем» и «чей приказ» нужно было повышать ставки. Нодока решил, что к начальствующим меньше вопросов, куда бы они ни направились. Он точно знал, что этим утром Яритэ Оота прибыл в столицу после нескольких дней поиска следов, которые замело через час после их появления. Его лицо было лучшим билетом наружу.       Проходя мимо стражи Нура ощущала, что ладони несмотря на мороз потели, сердце бешено колотилось. Непонятно, следят ли они своими острыми глазами или нет. Казалось, что глаз втрое больше, и все они пялятся со всех сторон. Ужас сковывал движения, делая их чопорными… или это только казалось? Во всяком случае, Нура сжимала припрятанный в рукаве кунай.       Благодаря Нодоке она наконец-то узнала, как выглядит человек, что изволил привезти её сюда. Не старый, лет сорока или чуть старше. Загорелая кожа, чёрная стриженая борода, чуть отросшие волосы, связанные кое-как на затылке. Единственное, чего не мог передать Нодока — это кошачий взгляд, что от сытости никогда не прокусывал свою мышь, а лишь лениво забавлялся ею, изредка выпуская когти, если та вознамерится сбежать. В это утро, правда, у него были совсем другие глаза. Острые, колкие, раздражённые. Первый любимец во дворе оказался на грани стать козлом отпущения. Молодой господин Шинен был вне себя, когда подарки, случайно и уж тем более намеренно, становились орудием убийства и причиной бедствий.       Яритэ в исполнении Нодоки был неимоверно задумчив и отрешён, шаги резкие, быстрые. Он мчался так, словно выпрыгивал из горящего дома. Оказавшись у ворот, Нодока ни на кого даже не покосился, хотя все разом отдали честь поклоном — Нура подумала, что только так и будет вести себя человек, жизнь которого оказалась на грани обвала. И стоило ли столько беспокойства, если так просто им обоим в лицо выдохнул вольный ветер.       Врата были позади, но лёгкость и пьянящая свобода не торопились обрушиться на Нодоку и Нуру. Они долго шли. Не разговаривали, не вертели лишний раз головами. Просто шли. В спину глядели часовые и чувствовалось, как внутри их голов зазвенели здравые вопросы. Сделай Нура хоть одно лишнее движение — кто-нибудь из стражи окрикнул бы их сиюминутно. Но она шла гладко, рядом так же спокойно шёл Нодока. Вопросы так и остались в заключении голов.       Врата всё более удалялись. Чем меньше делался Мидори на горизонте, тем больше ныла диафрагма, желавшая выпустить облегчённый выдох.       — Рано, — шепнул Нодока, точно услышав её мысли.       От напряжения в глазу Нуры лопнул капилляр. Удерживать технику перевоплощения оказалось сродни держанию внушительного камня в вытянутой вперёд руке. Чем больше они шли, чем дольше Нура держала технику, тем явственней ощущалась ноющая болезненность и желание снять самурайский покров.       — Долго ещё? — сдавленно спросила она.       — Они всё ещё нас видят. Как только скроемся.       Ответ не пришёлся по душе. Вокруг — заснеженные поля. Если и можно скрыться, то только за холмом, до которого оставалось полкилометра. Сцепив челюсти и сжав кулаки, Нура задалась целью дойти до единственного убежища от провожающих взглядов.       В степи ложился рассвет. Только треск снега под стопами разрывал плотную тишину, да стук сердца в ушах. Пробивал десятый пот — держать дзюцу уже становилось невмоготу.       — Больше не могу… — сквозь стиснутые зубы процедила Нура.       — Тшш! — слишком резко шикнул Нодока. Нура скосила на него взгляд: он в напряжении заглядывал за холм. — Слушай.       Нуре было сложно выбраться из навалившего неудобства, но всё же лошадиное ржание настигло и её слух. Ржание и топот копыт. Она оглянулась назад — пусто. Стало быть, впереди.       Из-за бугра рысью выскочило две лошади: всадник на одной из них держал знамя чёрного рогоза, второй отличался лишь заспанными глазами с упавшим вниз взглядом. Взгляд этот не сразу, но добрался до Нодоки, прибодрился от неожиданности увидеть здесь командующего Оота. Самурай даже успел чуть согнуться в поклоне, прежде чем проскакал мимо, но что-то пошло не так. Вопросы, которые мучили часовых на воротах, как-то быстро и громко прозвучали и в его голове.       — Командующий Оота-сама?       Нура и Нодока услышали, как позади прозвучал оклик и лошади сначала замедлились, потом вовсе встали.       Руки Нуры тряслись от напряжения. Мышцы зудели и сгорали от распиравшей чакры. Она из последних сил старалась удержать покров перевоплощения на себе, но он ускользал, как мягкий шёлк. Нура беспомощно и обречённо посмотрела на Нодоку, и тот сразу же понял, в чём дело.       Прозвучал оглушающий хлопок. Вслед за ним тишина. Затем направленные друг в друга взгляды и сотрясающий перепонки возглас:       — Шиноби! Шиноби! — во всё горло кричал тот, что со знаменем. Предупреждение через поле полетело к вратам и стенам Мидори. — Ши…       Не успел он договорить, как в его грудь вонзился кунай. Уронив знамя, самурай и сам свалился с лошади.       Второй хлопок — смысла скрываться больше не было.       Второй кунай метала Нура и угодила обнажившему меч самураю в бок. Тот придерживал рану, но всё равно стегнул лошадь. Нодока сложил печати. Замёрзшая земля под копытами раскололась, не позволяя животному пройти.       — Давай сюда! — крикнул Нодока, взбираясь на коня знаменосца.       И вновь раскаты колокола пронеслись над пустынной землёй и уже привычно постучались в каждый дом Мидори. На воротах и стенах появилось заметное издалека шевеление. Самураи седлали лошадей и пускались в погоню за чёрной кобылой, уносящей в белую пустошь двух шиноби.       Весть об убийстве Хиро Куроды очагами разжигалась от города к городу, перекидывалась на соседние провинции и совсем скоро охватила страну целиком. Посланные во все стороны из столицы птицы несли одну и ту же весть: даймё погиб от рук некой Сакуры, наложницы, привезённой из Катогана и сбежавшей благодаря беспорядкам, учинёнными заключённой из Оки. Вина за убийство легла на обеих. Потому что вместе убежали. Потому что самураи Травы не хотели разбираться. Потому что наследный сын даймё, Шинен Курода, был настолько вне себя от злобы, что требовал головы обеих. Нападение на двух всадников, что не доскакали до стен каких-то несколько десятков метров, совсем вывела из себя господина. Один самурай умер сразу же, другого прибежавшие на клич часовые обнаружили смертельно раненного в снегу. Он сказал, что напавшие — шиноби. Мужчины. Разбираться было некогда. Такие выходки необходимо было пресекать на корню сразу же, особенно если подобными событиями жила в последние дни неспокойная столица. Облава за беглыми тут же утроилась.       Страх быстро улетучился. Страха не было. Обняв крепко Нодоку со спины, Нура не могла перестать думать о том, как изменилась бы жизнь, уйди они с дедушкой из Оки. Так ли важно куда? Нет. Разве в мире мало места? Неужели нигде не отыщется клочка земли, где можно жить, а не выживать? Ей хотелось верить, что найдётся. Не даром же случилось всё именно так, как случилось? Пусть Наойа погиб. Пусть. Мир все равно его не заслуживал. Пусть он теперь в другом мире или же в забвении — и то, и другое обещает заслуженный покой. Ему теперь никто не причинит вреда. Осталось убедиться, что земля сомкнулась над ним плотным одеялом, и тогда можно будет искать место под солнцем для них с Нодокой. Нура прижалась к нему теснее.       Возможно, страх уже полностью себя изжил. Возможно, она просто спиной ощущала, что ищейки порядочно отстали от них.       — Как ты? — спросил Нодока.       Нура не могла понять, что чувствует.       — Нормально, — отозвалась она.       Вокруг — белая, холодная пустыня. Если бы не холмы и низины, то всё вокруг было бы видно, как на ладони.       — Куда мы? — спросила Нура, оглядываясь.       — На северо-запад, к Земле.       — Отлично.       Хорошо, что хоть кто-то разбирается в сторонах света, подумалось ей.       Городишки по пути попадались бедные, выживающие только за счёт расположения вдоль дороги. Здесь к гостям и проезжим не придираются. В одном из таких пришлось оставить и лошадь. Та выдохлась уже после полудня, ждать, пока она отдохнёт — непозволительная роскошь, поэтому решили продолжить путь без неё. К тому же недалеко протекала река, берущая свой ход в горах страны Земли. Решили идти по её руслу, скованному в тонкую ледяную корку.       В сумерках вечера они доковыляли до другой деревушки у побережья. Издалека она показалась обычной, как и все остальные: один дом ровный, другой кособокий, заборы, крыши… Всё как и везде, но что-то цепляло внимание и заставляло вглядываться в них ещё издалека.       Нодока вдруг остановился.       — Что? — Нура выпустила изо рта облако пара. Холодело. Ночь обещала лютый холод.       Нодока кивнул на дома:       — Здесь никого нет, — он выпустил такое же облако. Сперва Нура поглядела на него, а уж затем взглянула на дома.       — С чего ты взял?       — Свет не горит. Всего лишь сумерки. Обычно люди зажигают свечи, — в нём говорил житейский опыт горожанина. Несколько месяцев разведки и исключительной наблюдательности не прошли даром. Нура по-новому взглянула на дом.       Угрюмые окна будто поглощали тьму извне.       — Скоро ночь. Нужно переждать её… — на ней был куцый плащ, совсем никак не помогавший сохранить тепло, но Нодоке и того не оказалось. Длинная и холодная ночь в степях — можно ли в ней выжить? Нура обнимала себя за плечи и ёжилась. Тело начало непроизвольно вздрагивать.       — Нас ищут, — Нодока не сказал «нет», но только это и значили его слова.       — Мы уже несколько километров не оставляем следов, — Нура обернулась назад, чтобы в том убедиться: крепнущий ветер сдувал с ледяной корки снег. — Мы не дойдём ни до Катогана, ни до Оки тем более. В полях снега по колено. Да и ветер усиливается. Мы замёрзнем насмерть ещё до рассвета.       Она была убедительна, но всё же Нодока увёл сосредоточенный взгляд на деревню, затем на поля. Никакая убедительность не могла его успокоить. Быть может, потому что он догадывался, что из двух вариантов ни один не ведёт к спасению.       Поднявшись на холм, они вошли в селение, которое встречало их оглушительной тишиной и тоскливой оставленностью, даже сиротливостью. Здесь все дома смотрели чёрными окнами на гостей и извергали на них своё одиночество. Было неуютно ходить меж их уединения.       — Куда все подевались? — Нура старалась спросить это как можно тише.       Под ногами хрустел давно не чищенный снег.       — Смотри, — кивнула вниз Нура. — Здесь давно никто не ходил.       Нодока тоже это заметил. Он стал озираться: все дома, как один, казались пустыми. Или же хотели таковыми показаться. Здесь царило одиночество и в то же время не давало покоя чувство, что из щелей в покосившемся заборе и оконных ставней подглядывают чьи-то зоркие глаза.       — Смотри! — Нура схватила Нодоку за рукав. — Дверь. Она была едва открыта и закрылась.       Нодока вгляделся. Нура осторожно коснулась рукояти висящей на поясе катаны.       — Пойдём, — тихо сказал он. Нура ещё немного стояла, а затем невольно пошла вперёд.       Стук в дверь одинокого горбатого дома ничего не дал — за ней действительно никого не было. Чёрная пустота, сквозняк, голые стены и пол. Домишко крохотный, насквозь промёрзший. Благо в маленькой гостиной обнаружился ирори. В комнатах отыскались матрасы и одеяла. Руки чесались укрыться ими с головой, но их местом определили оконные рамы: прежде чем распалить очаг, следовало закрыть окно, чтобы свет не стал сигналом для кого бы то ни было. Скрепя сердце и превозмогая рассыпавшуюся по телу дрожь, Нура прибила одеяла и матрасы кунаями к раме.       Вскоре занялся огонь. Вместе с ним просочилось чувство защищённости.       — Что здесь произошло? — Нура следила, как Нодока раздувает ладонью зачинающийся огонь. — Где все люди?       Нодока выпрямился и подкинул в пламя пару щепок, оставшихся здесь от хозяев.       — Бежали, думаю.       — Зачем? От кого?       Пламя окрепло на хворосте.       — Мы почти на границе. Раньше пограничными городами были Катоган и Ока, — внёс ясность он. — И оба были разорены солдатами Травы. Участь незавидная. Видимо, люди решили уйти, пока война не кончится.       Пламя уютно треснуло, огонь захватывал всё больше поленьев, тёпло его языков касалось окоченевших путников. Растирая ладони, Нура заворожённо в него вглядывалась.       — Держи, — Нодока достал из сумки хлебную корку — весь их скромный провиант.       Нура усмехнулась. Хлебные корки теперь походили на «привет» из мест не столь отдалённых. Вспомнились тюремные стены, словно это было несколько жизней назад.       — Ещё чуть больше дня до границы… — на лицо Нодоки опустилась тяжёлая усталость, но даже она не смогла вытеснить умственных потуг высчитать всё до последней детали.       Нура не торопилась броситься на еду. Она долго вглядывалась в него:       — Мы справимся, — заявление вышло шибко уверенным. — Отдохни.       — Не могу, — его взгляд угодил в капкан огня. Нодока проморгался и перевёл его на Нуру.       — Всегда ты такой… — она усмехнулась.       — Какой?       Нура поднесла ладонь к огню. Тепло приятно коснулось кожи.       — Туда не пойду, сюда не пойду… Это не по уставу, так нельзя…       — Хватит, — взмолился он с улыбкой на губах.       — …нас заметят, меня под трибунал, тебя казнят…       — Я в отличие от некоторых умею мыслить на шаг впереди. И заранее предугадывать опасность.       — А я умею импровизировать, — пожала плечами Нура. — Так что, ради всех богов, притворись на полчаса расслабленным. Твоё напряжение заразно.       — Только если на полчаса, — он вздохнул, словно согласие далось ему с усердием.       За скромным ужином они молчали, слушая редкое потрескивание огня и ещё внимательней прислушивались к тишине за стенами. Несмотря на договорённость не напрягаться, оба опасались услышать треск снега под чужими ступнями или ржание непрошеного коня. Тишина бросалась на замирающее сердце. В конце концов, терпеть её стало несносно.       — Не передумала со страной Звёзд? — вопрос не всколыхнул гнетущего ожидания, но приятно перетянул на себя внимание.       Нура задумалась, затем покачала головой:       — Нет. Какие-то возражения?       — Просто интересно. Огонь намного ближе.       Взгляд Нуры словно провалился. Она чуть заметно встряхнула головой, сбрасывая с глаз пелену:       — Огонь… — повторила она. Очевидно, недобрая нота проскользнула в полном задумчивости голосе. Тени выделили прорезавшиеся складки. — Я всё ещё думаю… Стараюсь не думать, но сложно забыть…       — О чём ты? — Нодока не мог угадать причину разительных перемен в ней.       — Дедушка говорил, что принимать всё как есть гораздо проще, чем искать корень зол. Эти поиски могут закончиться лишь вырытой могилой. Я пытаюсь не думать, кто виноват во всём, что произошло в Оке. Пытаюсь, но… мысли всё равно скребутся. Всякий раз, когда я даю им волю, на ум приходит даймё Земли. Первый и главный, на ком лежит вся вина.       Она замолчала.       — Первый? — переспросил Нодока и предположил: — Стало быть, есть второй.       Губы Нуры дрогнули, ей вдруг стало смешно от самой себя:       — Да их там на целый список, — она усмехнулась.       — Интересно послушать. Тем более что тему Страны Огня считаю нераскрытой.       — Что ж… Предупреждаю, что официально существует только первое место. Все остальные люди виноваты чуть меньше, но всё равно заслуживают смерти. Среди них, — она приготовилась заламывать пальцы, — Хиро Курода. К счастью, судьба его уже покарала. К сожалению, не моими руками. Дальше Накамура Додзэн. И, собственно, то, с чего мы начали — Учиха Мадара.       — Мы начали с Учиха Мадары?       — Мы начали с Огня. И с того, что я постоянно думаю, насколько ужасной кары он достоин.       — Огонь или Мадара?       — Для начала Мадара.       Нодока не выпускал смеха с губ, но глаза его блеснули:       — И насколько ужасная участь ждёт всех этих людей? — русло разговора влекло его интерес. Уложив сумку вместо подушки, он лёг.       Нура легла рядом так, что они образовали угол у ирори.       — Незавидная, — односложно ответила она. — Кого-нибудь обязательно четвертую.       Она услышала, как Нодока сдавленно засмеялся.       — Это смех сомнения? — делано возмутилась Нура.       — Скорее, нервное.       — Не нервничай. Твоего имени в моём списке нет.       — Не может не радовать.       Они вдруг вновь замолчали. Тепло ещё долго не проникало глубже под кожу: снаружи подвывала вьюга, надувая холод в щели. Долгое время Нура смотрела на огонь и знала, что Нодока тоже на него смотрит.       Её вытянутая к камину рука разогрелась и передавала тепло телу. Глаза, в конце концов, стали слипаться, веки тяжелели. Находясь на грани сна и сознания, она всё ещё слышала треск огня и вой ветра снаружи. Наверно, ощущение уязвимости держало её в сознании или… чувство, что однажды тепло исчезнет. Растворится в холодной пурге. Тогда придётся мёрзнуть. Холоду не будет конца.       Сквозь сонную дымку она почувствовала на руке мягкое прикосновение. Ладонь Нодоки была так же горяча, как и её.       Так хотелось остановить время, затормозить людей. Чтобы всё в мире остановилось, окаменело, забыло о движении. Пускай в воздухе зависнут снежинки, остановятся тучи, заглохнет вьюга. Пусть замрут люди на всех материках и островах: кто в постелях, кто посреди жгучей пустыни, кто в лесу, кто на заснеженной дороге в поиске убийц самураев Куроды. Посреди всеобщего ступора лишь бы пламя трещало и чувствовалась рука Нодоки — она то бережно гладила, то замирала.       Наверно, всё действительно замерло. Все действительно замерли. Но не наяву, а в памяти, что глубоко пронзила Нуру и осталась нарывающей ссадиной, временами ноющей и всё никак не рубцующейся. Каждый раз перед сном она будет возвращаться сюда, в свою память: и здесь будет гореть очаг, а рядом безмолвно лежать Нодока. Снаружи воет вьюга, скаля ледяные клыки, но им всё равно будет тепло. От горящего огня и ещё больше — от чувства, что они есть друг у друга. Были. Недолго, но всё же были.       Нодока не спал ночью. Вслушивался, что происходит снаружи, но вьюга не давала ничего услышать. Временами он поднимался, осторожно отворачивал занавеску и смотрел. Уходил в другие комнаты и снова выглядывал в окна — чисто. Разумеется, всего он увидать не мог. Окна дома — не лучшая обзорная площадка, а выйти наружу он не решался. Всегда найдутся лишние глаза, а с ними — болтливые рты. Большинство ушло из этих мест, но кто-то остался. Кто-то тайком подсматривал из-за чёрных окон и пытливо разглядывал чужаков. Здесь даже за стенами было неуютно, точно они не укрывали от испытующих глаз. Нодока вдохнул и выдохнул. Скорей бы рассвет. Задерживаться здесь опасно.       Совершив обход по пустынному дому, Нодока возвращался в гостиную, где рядом с раскалёнными углями спала Нура.       Как удивительно пуста была его жизнь до приезда в Оку, до встречи с ней. Жизнь, где существовал устав, долг перед кланом, долг перед даймё, страной. Постоянно он был кому-то должен, растрачивал все силы, лишь бы расплатиться, а лучший способ сделать это — погибнуть во имя всех, кому он должен. И это жизнь?       С тех пор как он покинул Оку, Нодока множество раз пытал себя: это ли жизнь? Когда он начал жить? Когда родился или когда встретил её?       На зелёных холмах, сцепив руки, они бежали к затопленному туманом озеру. Она лепит из тумана бабочек столь же прекрасных, сколь смертельных. Она вечно цитирует отца и поэтов. Она умнее всех. Она храбрее всех. И он просто хотел дать ей жизнь, которую она заслужила. Спокойную, мирную, с мириадами звёзд над головой. Потому что она — лучшее, что произошло с ним за двадцать четыре года.       Стук в дверь встревожил, заставил всё внутри сжаться. Сперва он подумал, что показалось: звук удара в дверь был хилый и терялся в сотрясающем пении вьюги. Но он повторился: тонкий, нерешительный. Нодока вытащил из набедренной сумки кунай и осторожно на цыпочках подошёл, прижавшись к стене.       — Откройте, господин, — пропищал по-детски тонкий голос. — Откройте, прошу вас. Мне нужна помощь.       Голос боролся с вьюгой и всё же смог сквозь неё прорезаться. Нодока зажмурился в пытке выбора, никак не решаясь.       — Прошу, помогите!       Как некстати. Ужасно некстати. Нодока боролся с собой, в то время как чьё-то чадо скреблось в дверь и хныкало, как бездомный котёнок. Тяжело выдохнув, Нодока приоткрыл дверь и сперва осмотрелся: лево, право — чисто. В последнюю очередь от опустил взгляд на порог, где переминалась с ноги на ногу худощавая девчонка лет шести, замотанная в какие-то лохмотья.       — Помогите! — проскулила она. — Моему братику плохо.       — Где твои родители?       — Умерли. Ему плохо, он ранен. Помогите ему!       Нодока не хотел. Смотрел в широкие умоляющие глаза, верил им, но всё равно не хотел.       Девчонка зашмыгала носом, вцепилась ручонками за его штанину:       — Пожалуйста! Ему очень больно! Пожалуйста!       Нодока вышел и снова оглянулся. Всё так же пусто. Окна такие же чёрные, через них кто-то вновь наблюдает.       Она вела его, схватив за руку, вдоль по улице прямо к колодцу. Чем дальше Нодока шёл, тем больше всматривался по сторонам. Все инстинкты обострились, всё стенало и в напряжении жевало лишь одно слово — «вернись». Но он шёл, ведомый оборванкой.       Колодец был открыт.       — Он там! — наперерез вьюги крикнула девочка.       Нодока не спешил заглянуть внутрь. Он, как ожог, почувствовал спиной чьё-то присутствие и резко обернулся назад. Кто-то стоит. Предрассветная темнота скрывала чёрные одежды, но Нодока и без света знал, что это самурай Куроды. Он достал кунай — единственное оружие против искусных катан. Самурай впереди встал в позу, готовясь атаковать. Нодока тоже сжался.       Досада, горечь, сожаление — эти чувства пропитали его насквозь. И нечеловеческая злоба на ребёнка. Но всё это потеряло значение, когда его пронзила боль: сначала она прободала спину, задевала сердце, а затем вышла тонким лезвием меж рёбер из груди. В колодце сидел ещё один самурай, ударивший в спину.       Лезвие резко спряталось и вышло из тела. Боль подкашивала ноги.       Не верилось, что всё это в действительности происходит. Не верилось, что с ним происходит смерть.       Руки тянулись к разрывающейся болью ране, но боль не утихала. Мрак напирал со всех сторон. Это был не ночной мрак. Тьма, спускавшаяся на глаза, была гробовой. И как бы он ни старался ей противостоять, она поглощала его, пока не проглотила вовсе.       Тело рухнуло на землю. Горячая кровь лилась на белый снег, растекаясь пятном. В карих глазах застыло отчаяние и боль.       Заснуть в тепле прикосновения и проснуться под топот тяжёлых ног, крик и удары. Нуру схватили за обе руки, обездвижили и вручили один удар в живот так, что спёрло дыхание. Её выволокли на улицу. По коже прошёлся кусачий холод.       Застигнутая врасплох, она озиралась по сторонам. Искала его и обнаружила лишь кровавое пятно у колодца. Дыхание вновь спёрло. Резкий удар по лицу отозвался звоном в ушах.       Самураев было далеко не два. Двое только выворачивали ей руки, чтобы не брыкалась. Третий ударил в лицо. Вокруг чувствовалось шевеление. Ещё один, стоящий напротив, явно главный. Он с ненавистью и презрением буравил её взглядом. Осознание, что произошло, обрушилось лавиной на Нуру. Её глаза поражённо расширились, затем снова в леденящем испуге покосились на багровое пятно.       Снова удар в скулу с привкусом крови во рту.       Хоть в глазах всё расплывалось, но доставшего катану самурая она разглядела хорошо.       — На колени! — рявкнул он почти одним звуком.       Один из держащих её солдат ударом заставил рухнуть на землю.       Обронив голову, Нура глубоко дышала, но вхолостую: воздух словно не доходил до лёгких. Исподлобья она косилась на кровавое пятно. Оно одним своим видом обухом било по затылку.       Самурай замахнулся, но был тут же остановлен главным:       — Стоять! — властный выкрик остановил движение катаны.       Нура возвела взгляд к мужчине лет сорока, стоящему напротив неё и бездушно наблюдающему свысока. Его мёртвые глаза были лишены сострадания. Остановив эту казнь, он уготовил другую.       — Спустите его в колодец, — равнодушно произнёс он.       Её тут же рывком подняли на ватные ноги и подвели к широкому и чёрному кругу, врытому глубоко в землю. Внизу плескалась чёрная погребальная вода. Вглядываясь в её нутро, Нура вдруг осознала, сколь милосердна смерть от катаны. Тело дрогнуло, пятясь назад, но самураи не дали сделать и шага.       Одним резким движением они отправили её вниз.       Ледяные воды были уже уготованы для неё, хрупкий лёд разбит заранее. Холод объял её тело, лизал ледяным языком кожу, пронизывал всё изнутри. Чёрная глубина объяла её тело и забрала тепло. Она карабкалась на поверхность сквозь пласты воды и, вынырнув, спазмом выдохнула весь воздух. Пальцы цеплялись за колодезную кладку, но та оказалась слишком скользкой. Трепыхаясь в воде и всё больше ощущая несносный холод, она вдруг чего-то коснулась. Вместе с холодом к ней подошёл парализующий ужас.       Вверху послышался грохот: самураи закрывали колодец крышкой. Запрокинув голову, Нура смотрела, как исчезает метель и небо, затем слушала грохот: крышку чем-то грузили, отрезая надежду на спасение.       Что-то вновь коснулось её. Не вода.       Всё задрожало. К горлу подобралась тошнота. Судорожные вдохи и выдохи роняли на каменную кладку короткие всхлипы.       Нура посмотрела на воду. Ещё чернее, чем раньше.       Здесь что-то плавает — она это понимала. Даже догадывалась что. Вернее, кто. Руки ходили ходуном, на глаза наворачивались слёзы. Она рыскала пальцами: они нащупали мокрую ткань, туловище, руки, голову…       Руки загребли его себе.       — Нодока! — выдохнула она дрожащим голосом. — Нодока…       Глаза приспосабливались к тьме. Она разглядела открытые в пустоту глаза: бессмысленные, неживые.       Взгляд размыло слезами. Нура прижала к себе тело.       Ещё недавно горячее, теперь оно было льдом.       Боль перекрыла холод. Слёзы, казалось, насытили солью всю воду.       Стон, выпущенный со дна, ударяясь о стены, поднимался наверх. Наверху он вызвал только злорадство.       Девочка, что вывела Нодоку наружу, всё это время пряталась за углом дома и выглядывала, ожидая, пока самураи закончат. Как только крышка оказалась завалена всяким хламом, она выбежала к ним.       — Господин-сама, дайте поесть! Дайте поесть! — жалобно просила она. Таков был их уговор: она выманивает Нодоку, ей за это ломоть хлеба. Только этим промыслом беспризорники и живут: там украдут, здесь выслужатся.       Командир взглянул на неё своими холодными разборчивыми глазами, задумался о чём-то серьёзном, затем многозначительно посмотрел на одного из своих подчинённых:       — Дайте ей, — сквозь зубы процедил он и ушёл.       Девчонка с радостным ожиданием посмотрела на другого самурая. Был бы у неё хвост, она бы виляла им, как виляют довольные дворняги.       Самурай что-то вытащил из-за пазухи. Голодные глаза девочки заблестели.       Вместо хлеба, по худому горлышку скользнул заточенный нож. Кровь хлестнула из шеи, затем пошла ртом.       Она рухнула, корчась от боли и не в силах что-либо произнести.       Из колодца доносились глухой рёв.       Падал снег.

***

      Самураи дожидались утра в доме, где ночевали Нура и Нодока. Грелись у того же очага тем же теплом. С рассветом от огня остались лишь алеющие угли.       Перед уходом они решили проверить колодец. Один сдвинул заставленную хламом деревянную крышку, пока не раздвинул окно в форме месяца. Белый свет упал в недра колодца, осветив плавающий иссиня-белый труп и забившуюся в угол трясущуюся Нуру. Она обнимала себя руками и отдавала последние силы, чтобы концентрировать чакру в стопах и сидеть на поверхности.       Свет ударил по её глазам. Задрав голову, она сощурилась и толком ничего не разглядела.       Командир недовольно смотрел на её конвульсии. По его расчётам она уже должна быть мёртвой.       Кто-то из особо догадливых подчинённых учуял командирское недовольство и предложил закончить начатое кунаем.       — Он только этого и ждёт, — кивнул главный с отвращением. — Кто здесь остался?       — Тот старик и вроде всё.       — Вроде? — острый угол командирской брови подскочил вверх.       У самурая пересохло во рту.       — Точно, — поправился он и вытянулся струной. — Здесь были только он и попрошайка.       — Проверьте дома. Если никого больше нет, то завалите колодец ещё чем-нибудь. Нет времени здесь сидеть. Надо возвращаться.       — Да, господин! — бойко выкрикнул самурай.       Командир вновь обронил надменный взгляд в колодец и ушёл. Крышку со скрежетом досок о камни стали закрывать. Вверху обрисовалось кольцо света.       Вскоре все они ушли. Настала тишина, прерываемая эхом судорожных вздохов. Тело Нуры уже не тряслось, а билось в конвульсиях. Она не чувствовала рук, не ощущала ног. С темнотой слились её иссиня-фиолетовые губы, снегом блестела выбеленная кожа. Нура с каждым часом приближалась к порогу жизни. За ним — долгожданная смерть.       На дне глухого колодца ей не иначе как чудом удавалось концентрировать чакру в стопах, чтобы не провалиться сквозь тонкий лёд в ледяные объятия чёрных стылых вод. Эти воды не только стылые и чёрные. Эти воды теперь ещё и мёртвые. Всю ночь Нура вглядывалась во мрак, чтобы увидеть тело.       Тело… Она едва ли в путающемся сознании понимала, что зовёт его в своих мыслях телом. Когда же всё-таки осознание становилось ясным, судороги от холода мешались с судорогами от слёз и всхлипов.       Тело.       Внутри все замирало от этого слова, а затем в болезненном стоне рвало. Как могли храбрость, ум, обречённость, миллион движений души, её желания и страхи, её любовь и неизбежность обернуться просто-напросто телом? Он жил. Смеялся, думал над чем-то. Его звали по имени, и он отзывался. Его звали Нодока. Но теперь зимний холод заточил его в корку льда. Теперь он просто кости, одетые в мышцы, обтянутые кожей. Теперь он просто тело. Нодока был теперь в других местах. Первое из них — память.       Смерть стирает лица, оставляя оболочки. Нура была бы рада поскорее стереть свою.       Кенкай всё время находился за поясом. С досадой она мысленно сокрушалась, что не вспомнила о нём раньше, когда холод был невыносим.       На дне колодца кенкай перестал быть оружием и клинком. В детстве он устрашал. Пусть занятия с ним преподносились игрой, Нура помнила тревогу, которую он в ней возбуждал. Быть может, часть ночных кошмаров посвящались ей. Щупая онемевшей, бесчувственной рукой кенкай, Нура не думала о нём как об орудии своей ненаглядной смерти. Теперь он был ключом, который закроет на замок её и все её страдания. Она испила эту чашу до дна.       Рука плохо гнулась. Если бы Нура не всматривалась за её нелепыми движениями, то даже не поняла бы, в каких суставах произошло движение. Кенкай искался с трудом. На помощь пришла вторая рука. Сунув одну кисть за пояс, снаружи она прижимала её пальцы второй рукой и скребущими движениями двигала её вверх, надеясь на улов. В конце концов, кенкай вынырнул из-за пояса и от радости по телу разошёлся импульс. Руки дёрнулись. Кенкай тоже. Он невысоко подпрыгнул, трясущиеся от холода и страха руки с отчаянием попытались его захватить, но только лишь неуклюже ударили кенкай, откинув его подальше. Тот глухо столкнулся с тонким льдом, выросшим за ночь, чуть прокатился и оказался на противоположной стороне.       Нет сил, чтобы двинуться. Нет сил менять что-то в потоке чакры, чтобы доползти до заветного ключа.       Она закрыла глаза. Дрожь унималась. А значит, сердце тоже скоро перестанет дрожать.       Сонливость затягивала в темноту. Скорей бы в неё нырнуть. Скорей бы жизнь отвязалась. Скорей бы тоже стать телом.        «Самурай должен прежде всего постоянно помнить, что он должен умереть». Ещё никогда Нура искренне не исповедовала эти строки. Последние месяцы она только и делала, что звала смерть. Иногда казалось, что при её приближении Нура делала шаг назад, словно оробев перед ликом костлявой. То был не шаг робости. То была тактика, рождённая в хаосе. Стратегия, в ходе которой Нура приближала тление не только к себе, но и к другим. Чем больше заберёт смерть, тем лучше. Тем спокойней ей будет гнить.       Странно, но все эти месяцы смерть была так близка и никогда не наступала. Смотрела на Нуру, всматривалась пустыми глазницами и уходила. Всегда Нура её окликала, но смерть не поворачивалась. Видимо, не время. Не время в Оке, у тела старика. Его час пробил, а её, Нуры, — нет. Не время в тюрьме. На дне колодца, может быть, часы пробьют нужный час? В темноте Нура видела две самыё чёрные точки — то вновь пустые глазницы всматривались в её истощенное бледное лицо. Быть может, костяные пальцы без кожи и плоти коснулись подбородка. Молчание затягивалось.       «Дай мне погибнуть», — в бреду молил угасающий разум.       «Не время».