Основатель

      Налитые тяжестью веки с усилием приподнялись. В мутных глазах расплывались совсем не потусторонние интерьеры: просторная комната, деревянные полы и ирори. Завидев их нечёткие очертания, Нура подала болезненный стон, полный глубокого разочарования и зажмурилась, чтобы ничего этого не видеть. Пронзившая грудь боль была душевной лишь наполовину. От другой её, весьма физической стороны, лёгкие охватило неприятное ощущение, вырвавшееся наружу неукротимым кашлем. Глотку несносно драло. Тело пробивал собачий холод, беспомощный даже перед огнём рядом разведённого очага.       Громкий кашель пробудил шевеление по ту сторону комнаты.       — Проснулась! — послышался мальчишеский голос.       — Не ори, — раздражённо прохрипел кто-то в ответ.       Откашлявшись, Нура медленно повернула голову в сторону, где раздались голоса, и попыталась всмотреться в лица. Перед глазами всё плыло. Глухой стук чьих-то босых костистых ступней приближался к ней резво, с юношеским запалом. Худосочный низкий силуэт приблизился и, сев рядом, приложил к губам пиалу. Она сморщилась, отвернулась.       — Это лекарство, — сказал мальчишка, даже не догадываясь, что ей нужно не лекарство, а яд. — Тебе станет лучше.       Она отвернула от него голову. Тело тряслось, на коже волнами ходили мурашки. Рука незнакомца легла тылом на щёку.       — Горит, — полный беспокойства голос обратился к кому-то по ту сторону комнаты, в её самый тёмный угол.       — Ей не пережить ни зиму, ни даже следующий день. Тощая, что скелет… Тьфу… — в категоричном тоне дребезжали стариковские связки. — Выкинь на улицу.       — Не говорите так, — сдавленно буркнул себе под нос мальчишка и принялся менять нагревшуюся и давно высохшую повязку на лбу.       — А то что? — недобро гаркнул старик. — Поговори мне тут, вышвырну на улицу обоих, щенок.       Властный нрав прорывался наружу бескомпромиссностью. За всё время Юкатэй понял лишь одно: если старик грозится выкинуть, то это не пустые угрозы. В который раз переминаться с ноги на ногу в холодную стужу и спасаться от верной смерти в чужих промёрзших домах ему не хотелось, а потому он тут же проглотил язык. Страшно сражаться против стихии, будучи исхудалым семилеткой. Страшно видеть, бардовое пятно, что оставила за собой малышка Кикуё. И от вида чёрного колодца теперь тоже страшно.       К счастью или к несчастью — сказать наверняка затруднительно — Бурокка, хозяин дома, ошибся, вынося смертный приговор. Старик ещё неделю питал сомнения на её счёт, зато Нура точно знала: раз она всё ещё не умерла, значит, уже не умрёт. По крайней мере, не от пневмонии. И это вызывало ещё большую усталость и апатию.       Она думала, что разгадала секрет смерти, однако разгадка её отнюдь не радовала. От злости ли, от трусости, может, от презрения костлявая избегала её, всех прочих пожирая без разбору. В бреду и горячке эти мысли казались ещё глупее, чем они были на самом деле, но вопреки их абсурдности Нура продолжала всерьёз размышлять о том, почему она всё ещё жива. Обида сжимала её тисками от одной мысли, что всё уже могло бы быть трижды кончено.       Жар всё ещё пытал её, подливая в пекло бреда масляные мысли о судьбе и предназначении. Часть её продолжала надеяться, что температура выжжет её внутренности, как высушенное под зноем сено. Проваливаясь в короткий сон, она видела пламя и воду. В забвении она чувствовала огонь на коже и чёрную холодную бездну, что сочилась через ноздри в лёгкие и топила, как некстати принесённый помёт котят. В ушах эхом стоял лай бешеных псов, тревожный перелив колокола, рёв поверженного тигра. В объятьях беспокойного сна она кого-то звала. Юкатэй всегда при этом вздрагивал, а Бурокка ругался:       — Тьфу, зараза — плевался он через плечо и хмурил брови, заостряя взгляд на пылающем лихорадкой лице. — Проще прибить, чтоб не мучилась…       Юкатэй содрогался от этих слов внутренне. Он знал, что Бурокке ничего не стоит её прикончить. Мальчишка до сих пор не верил своему счастью, что несносного старика удалось уговорить оставить её в доме, а не на улице с остальными трупами. Вытащить из колодца — это одно. Старик всё ещё лелеял надежду, что воду в нём можно спасти, но для этого нужно как можно скорее вытащить из него тела. Один окоченелый точно не жилец. Бурокка двинул ногой голову Нодоки, чтобы лишний раз убедиться, что синева его губ однозначно мёртвая. А вот второй ещё дышал.       Мальчик всмотрелся в хмурое лицо тощей Нуры, что сейчас больше походила на юношу. Они, честно говоря, и думали, что это и есть юноша, пока Юкатэй не начал стаскивать мокрые одежды. Более неловких откровений в своей жизни он и не знал. После этого, всматриваясь уже в женское лицо, он начал его вспоминать. Пусть уверенности не было, однако догадки в его голове уже родились. Он точно уже её видел. И того, что был спущен в колодец первым, тоже.       — Она может быть полезной, — мальчишка доказывал её полезность из раза в раз, когда то требовалось, как теперь. Его красные от слёз и усталости глаза выглядели слишком придушенно для столь юных лет. Он сам выглядел убитым, хотя всё ещё жил. — Она — самурай.       — Самурай… — язвительно цокнул Бурокка. — Думаешь, я самураев не видел? Я знаю, как они выглядят. Эта селёдка даже ножик в руках не удержит.       — Она… — запнулся Юкатэй. — Кажется… я помню её. Она из крепости Ока, что на Зелёных Холмах.       — Соседка твоя? — повёл бровью старик, подозрительно щурясь.       — Не совсем…       Говорить о том, что она была в рядах захватчиков из Страны Земли Юкатэю отчего-то не хотелось, да уже и не было необходимости: Бурокка сам догадался.       — Теперь у меня на одну причину больше от неё отделаться, — Бурокка взял со стола нож и грузно зашагал к Нуре. — Мне не нужны проблемы. Тем более, видать, она прирезала даймё.       — Стойте! — Юкатэй кинулся в пространство между Нурой и Буроккой. Худая плоская грудь с тонкими, как ивовые ветки, рёбрами, заслонила лежащее в бреду тело. — Её не взяли с собой! Убийцу даймё отвезли бы в столицу.       — Она из захватчиков! Всё равно, что греть змею.       Карие мальчишеские глаза отчаянно блеснули, когда огромный Бурокка навис над ним, словно внушительная гора, грозящая гранитным оползнем. Одним взмахом руки, который ничего бы старику не стоил, он мог бы откинуть Юкатэя в сторону и припечатать в стену. Такое уже было, не раз. Поразительно, что мальчишка ничему не учится. Или настолько уже свихнулся, что жизнь стала не столь значима, чтобы отчаянно за неё хвататься.       — Мой дом разрушили не захватчики. И ваши соседи тоже сбежали не от захватчиков, — детские глаза остекленели от боли и слёз.       Наточенные правдой слова ощутимо кололись. Бурокке, конечно, слабо верилось, что щуплая болезненная девчонка могла быть воином. Но если это так, то в мире, где свои бьют своих же, человек, орудующий мечом, был бы весьма полезен. Рассудив, старик вернул нож на стол и ушёл в свой тёмный угол.       Ещё несколько дней жар прочно держал Нуру в накале, а затем стал спадать. В глазах и мыслях прояснялось, чему она не спешила радоваться, к горлу подкрадывалась тошнота от дома и его домочадцев. Ранним утром она услышала копошение за стеной. Комната, которая всех объединяла вокруг ирори, пустовала. Лишь на низком столике дымился завтрак, да стояла у изголовья постели сложенная в стопку одежда, Нура узнала в ней свою. Стремясь поскорее скрыть наготу, она спешно нырнула в хлопок и подпоясалась до того, как входная дверь открылась и впустила стужу и великана Бурокку. Он снял обувь и прошёл в дом, следом за ним в комнату юркнул мальчишка.       — Надо же, кто соизволил встать, — бодрствующую Нуру Бурокка заприметил сразу же, как и её косой враждебный взгляд. — Если думаешь, что за тобой и дальше будут бегать и подтирать зад, то окстись. В этом доме правило, девочка: кто не работает — тот не ест. Так что будь добра либо работай, либо выметайся к чёрту!       Он протараторил всё, как заученный текст, хотя выдавать такую речь без всякой подготовки и на одном дыхании, скорее, врождённая способность. Черта характера, если удобно. Затем он неторопливо сел за стол на старенький сплющенный дзабутон и всё своё внимание уделил скромной, но сытной трапезе. Этим утром стояли две плошки с рисом: одна для Бурокки, вторая для Юкатэя. Нура с плохо скрытым презрением взглянула на старика. Он этого не оценил:       — Чего вылупилась, селёдка?       Юкатэй вжал голову в плечи. Точнее, голову вколотил в плечи её взгляд, что проводил черту между ней и всеми остальными. Бурокка такой заносчивости терпеть не мог, а то, что старику приходилось не по душе, он привычно решал с помощью силы. Вот и теперь на гигантскую гору с войной шла хилая селёдка. Юкатэю всегда было жалко живность. И рыб в том числе. В конце концов, Нура опустила взгляд и отвернулась, чем подарила ему облегчение. Её глаза были всё ещё зрячи, она видела, что Бурокка не из тех старцев, от которых на закате дней остаются кожа да кости. Бурокка напоминал медведя: грузный, высокий. Всю жизнь он был за плугом и мышцы на руках помнили тяжёлую работу. И что осталось от неё? Как бы то ни грустно было признавать, но она действительно чувствовала себя селёдкой. Слабость прочно села на неё кандалами. Короткие прогулки до туалета на улице всегда пролегали вдоль стен, изматывали так, что после них засасывало в крепкий сон. В открытую борьбу с Буроккой она вступать не собиралась — глупо.       — Доедай, пацан, и беги за водой, — распорядился старик. — Сегодня будет банный день. Я пойду соберу дров.       Юкатэй робко взглянул на Нуру. Та молча вскинула бровями и отвела взгляд. Не хотела на них глядеть. Не хотела видеть хоть кого-то. Она вновь легла на матрас и укрылась с головой тонким прохудившимся одеялом.       — Стало быть, выбрала голодную смерть, — не унимался Бурокка. — Неплохо. Зима будет долгой. На всех запасов не хватит.       Нура заткнула ладонями уши, крепко зажмурила глаза. На улице ещё стояли рассветные сумерки, все окна в комнате были занавешены, на её голове лежало одеяло, но даже этой мглы ей было недостаточно. И тишины. Так тошно ей ещё ни разу в жизни не было.       Как бы ни хотела она исчезнуть и раствориться в искусственно созданном небытие, громоздкие шаги мимо всё же прорывались сквозь прижатые к ушам ладони. Внушительная походка Бурокки ощущалась по движениям половиц и вибрациям. Дождавшись, пока он выйдет из дома, Нура всё же вынырнула из своего убежища. Трещали угли в ирори, со стороны стола она кожей чувствовала притаившийся взгляд вылупленных глаз.       — Если его не злить, он нормальный, — осторожно поделился наблюдениями Юкатэй. Нура посмотрела, но ничего не сказала. Она ничего не говорила на протяжении последней недели, и не собиралась нарушать обет молчания ещё бог знает сколько. — Меня зовут Юкатэй.       Нура встала, ей было всё равно, как его зовут. Подхватив с собой одеяло, она укуталась в него, и направилась наружу: туда, откуда карабкалась стужа, когда исчезал и появлялся Бурокка.       На горизонте жёлтой линией, прорезанной в заволочённом тучами небе, обозначился рассвет. Улицу замело. Сугробы стояли порядочные, в таких сугробах далеко не походишь. Лишь влево уходила вычищенная Буроккой тропа к реке. По бокам от этой тропы снега было даже выше колена.       Съёжившись и скрестив на груди руки, Нура бросила каменный и холодный взгляд на колодец. Тот равнодушно собирал на себе её внимание. Воспоминания больно кольнули, но она продолжала на него смотреть, словно ждала момента, когда всё отколет и перестанет болеть раз и навсегда. Он не наступал. Тогда Нура опустила взгляд и увидела чёрное в сумерках пятно. Кровь. По душе прошёлся сквозняк.       В ней было так много боли, что она долго не могла сдвинуться с места, словно стояла не в снегу, а в остывающей лаве. Так много боли, что хотелось разбиться, но будучи уже разбитой, её внутренние осколки не пугала высота. Она смотрела на окроплённый кровью снег, а внутри дребезжала пустота.       — Это не его кровь, — она не заметила, как рядом оказался мальчишка. Пустота в глазах блестела стеклом. — Это Кикуё-чан.       Наверно, он считал, что так будет честно, если Нура всё узнает, хотя другие назвали бы это безумием. Взглянув в пустые глаза дочери самурая, не каждый бы отважился рассказать правду о смерти её друга, потому что за пустотой на уровне инстинктов ощущалась притаившаяся опасность. Её незрячий взгляд оставался таким до времени. И слабость, опустившая руки, держала их внизу тоже не навсегда. А правда была прозаична и несколько гнусна. Бурокка уже озвучил сегодня, что припасов на всю зиму не хватит, это же он говорил и беспризорникам, что прибежали к нему, спасаясь из горящей Оки. На ком-то надо было экономить, и, не дрогнув, Бурокка решил, что это будет четырёхлетняя девочка, от которой пользы было не шибко много.       Верхняя губа Нуры в отвращении подёрнулась. Её уничтожающий взгляд обрушился на Юкатэя и вновь вколотил его в землю. Окончив эту пытку, она резко отвернулась и куда-то пошла.       — Куда ты? — окликнул Юкатэй и успел сделать несколько шагов следом.       — Не твоё дело! — рявкнула Нура, обернувшись. В глазах гремел гром и мелькали молнии.       Юкатэй побледнел и замер. Она смерила его напоследок уничтожающим взглядом и ушла.       В доме, где они провели с Нодокой последнюю ночь, было тихо и холодно. Нура медленно ступала меж коридора в комнату, где давно отгорел очаг и замёрзли угли, на пол в бессилье упал понурый взгляд. Стервятники разобрали их вещи, в тощих сумках не осталось ни кунаев, ни денег, ни еды. Не было и катаны, которую она одолжила у тюремного стражника. Они разворошили всё и опустошили. Единственное, что им не пригодилось — это Одзава. Старина посмотрел на неё угрюмо своей синей обложкой и словно бы с равным её утомлением вздохнул. Нура опустилась к нему и едва дотронулась.       Она лежала на голом полу, пока холод не пробрался к костям, а в лёгких вновь не поселилось неукротимое желание прокашляться. Направленный в пустоту взгляд ничего не видел. Лежала там же, где лежала, когда пламя потрескивало и согревало. Когда в жизни была цель и смысл, которые стёрло одно событие, подпитанное чередой случайностей. Скупец Бурокка, голодная Кикуё и удачно воспользовавшиеся всем этим самураи Куроды. Нура коснулась ледяными пальцами скулы — на ней уже заживала ссадина, подаренная их ударами. Синяк уже окрасился прощальной желтизной. Скоро о том утре из воспоминаний останутся лишь рубцы на сердце.       Солнце поднималось к зениту, а затем по-зимнему быстро спускалось. Закрыв глаза, Нура лежала и не шевелилась. Лишь кашель придавал телу какое-то движение. Прижимая к груди книгу, она думала, что законсервированное в ей степное солнце согреет её, но холод никуда не девался. Она закрыла глаза и провалилась в сон.       Сквозь рваную и тонкую дрёму послышался шорох. Этот глухой топот маленьких пяток она помнила ещё с тех времён, когда лихорадка опрокидывала её в забвение, едва ли она успевала вынырнуть из его вязких пут. Шевеление остановилось у очага, обернулось на мгновение тишиной, а затем прервалось шипением зажигаемых спичек. Огонь всё никак не брался за дрова, но, поддавшись, осел на мелком хворосте и опилках. Нура почувствовала тепло, от которого успела отвыкнуть. Она едва шевельнулась: кости впивались в половые доски. Незваный гость, испугавшись шевеления, поторопился закончить свои дела и на носочках выйти из комнаты.       Открыв глаза, Нура увидела разожженный очаг и миску с горстью риса.

***

      Она продолжала молчать и не вставала. Она не следила за очагом, не притронулась к рису, хотя была истощена и уже приближалась к порогу голодной смерти. Наученный горьким тюремным опытом желудок не подавал признаков голода: здесь воем ничего не допросишься. Пару раз в день Юкатэй приходил в дом и что-то делал: подкидывал поленья, приносил чай и менял рис на что-то посвежей. Взгляд Нуры немигаючи погряз в пустоте, от него мальчишке становилось не по себе. Она дышала и всё равно мало походила на живую. Её посеревшая кожа выглядела болезненно, как и мутные глаза. Тощие пальцы крепко держали синий потрёпанный переплёт. Они с ним много в этой жизни повидали.       Чем чаще он приходил, тем больше понимал, что не в силах остановить тление внутри, сколько бы ни разжигал пламя и не старался уговорить её поесть. Все его уговоры проходили мимо её ушей, она ничего не слышала.       — Его не вернуть, — единственные слова, которые поддёрнули пелену и оголили в её взгляде щепотку сознания. Она моргнула, и глаза вдруг стали влажными от слёз. Ни одна мышца на лице не дёрнулась. — Моя семья тоже погибла, — Юкатэй вжался в угол и обнял колени.       Крупная солёная капля скатилась по её щеке. Ему было жаль её, жаль наблюдать за столь мучительной смертью. Он мог бы оставить её, но боялся. Единственное, что гнало его домой — это Бурокка и его бесконечная работа, оплачиваемая плошкой постного риса, половину которой он нёс сюда, чтобы та пропала даром.       — Я вернусь, — сказал Юкатэй, прежде чем уйти, словно для неё это было важно.       На следующий день Юкатэй вернулся с улицы домой и обнаружил Нуру на кухне. Бурокка колол дрова снаружи и, видимо, даже не догадывался, кто вернулся под его крышу, тихо и незвано. То ли от неожиданности, то ли ещё от чего Юкатэй замер и даже к чему-то приготовился. Необычно было её видеть стоящей. Бледно-зелёная кожа, тусклый взгляд и немощная сутулая спина, которая держалась прямо из последних сил. Блёклый взгляд остановился на мальчишке. Она было точно призраком или демоном из сказок, что рассказывала ему бабушка. Она выглядела слабо, но от этого необъяснимого страха не становилось меньше.       — Где он? — голос глухой и совсем слабый.       Юкатэй опешил.       — Дрова колет, — голос мальчишки от волнения сел.       — Не он.       Многозначительный взгляд весом с бетонную плиту подсказал Юкатэю, кого она ищет.       — В сарае.       Она коротко кивнула и, хватаясь для опоры за что ни попади, двинулась наружу.       Два рулона холщевины, длинный и короткий, валялись в сарае и не скрывали очертаний человеческих тел. Осторожно присев рядом с одним, Нура вдруг ощутила дрожь. Рука, нависнувшая за тем, чтобы убрать край полотна и увидеть лицо, тряслась от слабости или от страха — непонятно. Побороть это не получалось. Тогда она рывком отвернула край холщевины и всмотрелась в лицо — синее, безобразное, но всё ещё дорогое. С застывшей на лице маской смерти Нодока смотрел в пустоту. Её хрупкая ладонь легла на его грудь, где пятном растеклась застывшая кровь. Она сжала губы, которые поразила та же мелкая дрожь, что и руки. Её ладонь в трепете коснулась ледяной щеки. Тление тоже тянуло к нему свои руки.       Приступ привычной боли поразил её прямо в сердце. Она смотрела на безобразное лицо Нодоки и ясно понимала, что где-то на свете с тем же отпечатком кошмара лежит её дедушка. Новая боль, ещё сильнее прошлого раза, выстрелила, заставив её согнуться в поясе и обронить жалобный всхлип. Внутри всё исходило болью, обливались кровью разом вскрытые раны. На грудь точно легло что-то: оно мешало дышать и болезненно ныло. Слёзы хлынули, но их обильный ток не смог бы смыть и половины того, что мучило. Она жалобно и протяжно взвыла, стремясь освободиться от толики остроты в горле, но то было каплей в океане. Она не могла остановиться. Не чувствуя в боли дна, Нура видела своё горе бездонным. Бесконечным. Толку от этой жизни? Сколько бы она ещё ни прожила, ей не под силу будет испить эту чашу до дна.       Смерть — это не страшно. Смерть это желанно. Она милосердно протянет забвение и покой. А может, вернёт их…       Трясущейся рукой Нура нащупала в кармане кухонный нож. Усмиряя конвульсии, она присела, как учил Наойя, чтобы встретить свою смерть достойно, как полагается самураю. Плечи вздрагивали. Внутри дребезжало от того, как жаркое солнце разбилось о льды.       Сейчас ещё чуть боли — и всё перестанет…       Она вытянула шею и закрыла глаза. Дыхание рваное. И сердцебиение тоже.       — Стой! — пространство разрезал мальчишеский звонкий крик. — Не надо! — Юкатэй будто взялся из ниоткуда. Он словно вырос из-под земли: в секунду оказался рядом с ней и, вцепившись ей в плечо, смотрел в ужасе.       — Уйди! — его громкий голос, которого не ждали и не хотели, разжёг ярость, разбрызганную масляными пятнами внутри. Нура распахнула глаза и посмотрела на мальчишку с ослепляющей ненавистью и презрением, а затем, собрав в пригоршню остаток сил, оттолкнула так, что Юкатэй свалился с ног. — Уходи! — яростно вторила она, следя, как мальчишка от ужаса втягивает голову в плечи. — Кто тебя просит лезть не в свои дела… — сквозь зубы прошипела Нура. — Кто вас просил доставать меня из колодца. Думаешь, буду благодарна по гроб жизни?! Кто тебя просил?! — взревела она.       Её чёрные смоляные глаза блеснули сумасшедшим блеском.       Внутри Юкатэя всё сжалось от страха. И от него же проступили слёзы.       — Разве ты бы не сделала то же самое? — чуть помня себя, пролепетал он. Её фигура под завесой его слёз начала растворяться с окружающей темнотой. Юкатэй не видел её лица, но, тем не менее, перед глазами стояла злая, ожесточённая гримаса.       — Думаешь, от твоей доброты мне стало лучше? Так думаешь? Добро всегда делает только лучше — так? Тогда расскажи, как он погиб. Расскажи, как маленькая девочка постучалась в дверь и попросила помощи, ну! — напирала Нура. — И потом расскажи, что с ними стало. С ними обоими. Почему ты молчишь?       Сердце Юкатэя то разбивалось изнутри о рёбра, то замирало. Ему было жарко и холодно. Он чувствовал каждую свою мышцу и вместе с тем не ощущал себя в собственном теле. Он не моргал и больше не плакал. Страх полностью завладел им, когда Нура замолчала. Юкатэй слышал её дыхание или своё — он не понимал. Пелена перед глазами рассасывалась, прорисовывался чёрный силуэт.       — Кому нужна твоя доброта? Она же тебя однажды погубит…       Мальчишка побледнел.       — Ты… — сипло и тихо выдохнул Юкатэй. — Ты убьёшь меня?       Ему и впрямь казалось, что она вот-вот сорвётся и перережет для пробы остроты лезвия его горло. Нура колебалась. Ей хотелось смерти: своей и чужой. Всеобщей гибели. Её разум расползался, как полотно, на волокна. Боль и смерть. Смерть и боль. Внутри неё просыпалось что-то сокрушительное, алчущее… Пульсация от сердца спускалась по рукам к кончикам пальцев. Пульсация, складывающаяся в ритуальные и полумистические ритмы. Она вдруг как никогда прежде ощутила внутри себя хаос. Он говорил с ней. Он приказывал прижать нож к шее любого и нести возмездие всему, что ещё живо. Похоронить всё сущее под пеплом смерти… Внутренние душевные нервы вдруг ясно ощутили этот безумный импульс, и ей стало страшно и дурно.       — Уходи, — прошептала она и резко выдохнула. Её взгляд опустился и точно в чём-то увяз.       В холодном сарае ей было душно.       Юкатэй не сразу, но повиновался. Он утёр слёзы и не решался свести с неё взгляда, боясь, что Нура передумает. Но та продолжала смотреть в пол. На её лбу проступила испарина. От дурноты она уткнулась лицом в ладони. Прыснули слёзы, прорезался болезненный стон. Внутренний хаос утихал, как море после шторма, но всё внутри неё откуда-то знало, что это до времени. Настанет день и стихия сотрёт с лица земли города и материки, поля и города, скот и людей… И даже она, Нура, сгинет в пучине безумства чёрных вод.       Раньше смерть подходила близко, заглядывала пытливо в лицо и долго выискивала свои метки. Нура ощущала её взгляд в Оке и Мидори. Смерть искала в её лице что-то своё и, не находя, отступала. В сарае Бурокки всё получилось несколько иначе. Нура не ждала, пока смерть сама за ней придёт. Вместо этого она сама ухватилась за её чёрный балахон, рывком придвинула костлявую к себе и с жаждой всмотрелась в пустынную черноту. Ей не нужно было отметин и признаков тления. Она будто ставила перед фактом: это конец. Кто знает... Не помешай ей тогда Юкатэй, может, это действительно было бы её концом. Но по великой иронии без гнёта и принуждения Нура самостоятельно оттолкнула смерть от себя. Ей не нужна была мистика, балахоны, пустые глазницы, запах потусторонности. Тогда она как никогда ощутила, что она и есть смерть. Она и есть конец, покой и возмездие. Ей не нужно ждать клинка, что пронзит её тело насквозь. Она и есть свой клинок.       В самом деле, вовсе не Юкатэй остановил процесс. Он его прервал. Остановила же его Нура. Одна мысль о том, что гибель скрывается не только снаружи, но и внутри неё, будоражила. Смерть — это не где-то за углом, хотя и там тоже. Смерть — это в ней, Нуре. Жизнь — это не на соседней улице. Жизнь там же, где и смерть. Там же, где милосердие и жестокость. Любовь и ненависть. Под кожей и мышцами.       Власть над двумя полярными началами опьяняла. Хаос, что она испытала, горячая пульсация в кончиках пальцев. Холод и гармония медитации, возводившие её в высоту духа. Она была равниной в поднебесной и хребтами преисподней. Она была всем. И только там, в сарае, она это ощутила.       Лёгкая эйфория, головокружение. Эту тайну о себе она узнала только сейчас. Эта тайна выдыхала на неё облако дурманящего опиума. Опьяняла.       Она решила, что раз уж она сама решает, жить ей или умереть, торопиться выбирать смерть нет смысла: погрязший в войнах мир всегда будет рад подставить для этого меч, а на бренной земле у неё остались незаконченные дела. И первое из них — похоронить мёртвых, когда сойдут морозы и сковавший землю лёд ослабит свою хватку.

***

      По понятным причинам, Юкатэй не приходил к Нуре ещё несколько дней и старался даже не заглядывать в окна дома, что стоял напротив. У него было много забот. Подмести полы, затем вымыть их, перестирать бельё и одежду, приготовить поесть, принести воду из проруби в реке, накормить живность в хлеву... Он предпочёл раствориться в заботах на ближайшие несколько дней, но затем его охватил жуткий интерес: может, она уже мертва? У неё, по крайней мере, было для осуществления своей задумки два дня. Пока солнце было ещё в зените и повсюду проникал полуденный свет, Юкатэй решил наведаться к ней.       Дом, полный зловещей тишины, приводил сердце в трепет. Очаг давно потух, рядом с ним никого не было. Удивительно, но тарелка с рисом тоже была пуста.       — Эй, — робко позвал Юкатэй и сам испугался своего зова. Кого зовёт? Зачем? Самого настоящего зверя, который сожрёт его и даже не подавится. Зверь не отзывался. Юкатэй походил по пустынным комнатам и в окне одной из них, что выходило на огород и бескрайнее белое поле, увидел силуэт. Её одиночество скрашивало покосившееся пугало и ворона на хлипком заборчике. Нура стояла недвижимо и смотрела вперёд.       Когда она вернулась, в доме уже было пусто. Лишь у ирори стоял полупустой спичечный коробок и дымился суп.       Их странное взаимодействие длилось ещё несколько дней. Нура сначала удивлялась, затем злилась, потом остывала, а всё же с трудом понимала, зачем он приносит ей то, что мог бы съесть сам. Зачем делит свой скудный паёк и подкармливает им свой ночной кошмар. Нура ела всё, что он приносил, проглатывала пищу вместе с раздражением, корни которого откопать не получалось. Её просто злила его забота. Раздражала доброта. И всё же она ела.       Однажды вечером её потревожил стук в дверь. Она подошла и, сжав покрепче кухонный нож, что теперь всегда был при ней, спросила:       — Кто?       — Это я, — жалобно послышалось по ту сторону. — Юкатэй!       — Что тебе нужно? — она не торопилась разбавлять своё одиночество чьим-то присутствием.       — Кажется, мне негде переночевать… — уныло поделился мальчишка.       Нура закатила глаза и приоткрыла дверь. Как Нодока той ночью, подумалось ей. Мальчишка тут же стал несносен. Когда он поднял понуренную голову, на его смуглом лице стал хорошо заметен обособившийся синяк на щеке.       — Это что? — кивнула Нура на находку. Мальчишка дотронулся до щеки и буркнул:       — Поскользнулся…       — Иди к Бурокке, — строго вынесла она и уж было закрыла дверь, как цепкие пальцы мальчишки помешали ей это сделать.       — Пожалуйста, если я вернусь туда, он меня убьёт!       Аргумент заставил Нуру помедлить. С таким холодом свалился на Юкатэя её холодный взгляд, что он ясно прочувствовал на себе, что ощущают люди, которых хоронят сошедшие лавины. Мальчишка резко убрал руки от двери, точно извиняясь за настойчивость. Вдруг его пугливый взгляд, слова о Бурокке и синяк сошлись в одной точке. Не хватало пару деталей, чтобы восстановить причинно-следственную связь, но Нура не собиралась играть в следопыта. Она лишь устало вздохнула, открыла дверь вместо приглашений и ушла, бросив следом:       — Матрасы прибиты к окнам. Если надо, отдерёшь сам.       Юкатэй сделал то, на что, думал он ещё днём, у него никогда не хватит духа. Он вступил в логово опасного зверя поздней ночью.       Она не разговаривала. Вошла в комнату, что утопла в оранжевом свете разожжённого очага, легла на пол, отвернулась и укрылась одеялом, сжавшись в комок. Притаилась, как показалось Юкатэю. Тарелка вновь пустовала, а это значило, что накормленный зверь вряд ли позарится на его хрупкие кости. И всё же Юкатэй косо приглядывал за ней, примастившись на голых досках в углу комнаты. Следил и долго ещё не мог сомкнуть глаз, готовясь поймать малейшее шевеление. Прозевать его смерти подобно, а жизнь ему была всё ещё дорога.       Маленькая деталь, отсутствие которой Нура заметила во вскользь упомянутой истории Юкатэя, обнаружилась следующим утром. Неожиданно для череды пасмурных дней сияло солнце и лучами своими вытягивало Нуру наружу. В кристальном воздухе звенели пересуды: Бурокка разносил мальчишку на чём свет стоит. Скрипнувшая входная дверь привлекла внимание на себя:       — А! Вот и ты! — вскрикнул Бурокка и обернулся. — Узнаю, что точишь втихую мои запасы — верну туда, где нашёл, и этого заодно спущу, чтобы не скучно было, — Бурокка кивнул на съёжившегося Юкатэя. Нура вновь взглянула на его синюю щеку, затем перевела взгляд на старика, точно вонзила в него иглу. — Что пялишься? Третий раз повторять не буду: либо работай, либо выметайся.       Её челюсти сомкнулись от запала раздражения. И вновь большой бурый медведь ревел на выпрыгнувшую из реки беспомощную рыбу. Как бы Нура не хотела, а всё же приходилось признать, что слабость и истощение спустили её далеко вниз по пищевой цепи. Пока она скрепя сердце это принимала, тишина затягивалась и накалялась. Она прикрыла глаза. Вдох и выдох. Сохранять спокойствие.       — Что надо делать?       Так-то было лучше. Бурокка резко выдохнул. На секунду он и впрямь поверил, что в лихорадке у неё сгорели мозги.       — Руководи парадом, — процедил он Юкатэю и ушёл. Лишь напоследок обернулся, чтобы встретиться с её стальным взглядом, но эта сталь его лишь смешила. Что она о себе возомнила?       Они оба провожали Бурокку взглядом, пока тот не скрылся за курятником. Оба, не сговариваясь, посмотрели друг на друга. Юкатэй виновато отвёл взгляд, утёр рукавом нос и шмыгнул. Вчера ему хорошенько влетело и за что? Нура вновь ощутила накатившее раздражение. Не стоило таких подачек и уж тем более героизма. Милость и жертвы нужны были тогда, когда маленькая дрянь постучалась и позвала Нодоку наружу. А теперь уже поздно заглаживать то, что никакими силами не загладится.       — Помнишь, что я тебе сказала? — спросила Нура, напоминая о пережитом мальчишкой кошмаре. Один вопрос, а он уже ощутил зябкость сарая и дрожь, что сковала его тогда. — Если думаешь, что за твои старания тебе хоть кто-то скажет спасибо, то ты ошибаешься. Хочешь искупить грехи — утопись в колодце.       В её голосе не было цвета, только унылая серость и леденящая жестокость. Юкатэй поднял круглые и тоскливые глаза, поджал губы:       — Я делаю это не потому, что меня мучают грехи, — ответил он дрожащим голосом. Её жестокость угодила прямо в мякоть его маленькой душонки. — Я не виноват в том, что произошло!       — Ты мог её остановить, — Нура не сводила с него намертво вколоченного взгляда.       — Ты могла не спать той ночью и остановить его.       Нура выдохнула облако пара. Диалог принял неожиданный оборот. Стрела, пущенная в мальчишку, отскочила и угодила в неё же. Ей оставалось закусить изнутри щёку и сжать кулаки добела.       — Не знаю, чему учили тебя твои родители, мои учили помогать тем, кому нужна помощь.       Знал ли он куда метить или попадал случайно — непонятно. Они ещё немного бодались взглядами, прежде чем он добавил:       — А ещё они учили меня называть имя при знакомстве.       Нура растягивала тишину как могла. Казалось бы, чего стоит назвать имя, но оно вдруг встало поперёк горла и наотрез отказывалось выходить. Ей даже стало смешно, отчего наружу вырвалась короткая усмешка.       — Нура.       Он кивнул ей, уже посмелей.       — Что надо делать? — напомнила она о том, с чего всё началось. Желание прервать препирания зудело. Так много она уже давно не говорила, а тишина ей полюбилась.       — Вода, — сказал Юкатэй и, чтобы внести ясность, добавил: — Сегодня банный день. Надо идти к реке.       Без особого рвения Нура вернулась в дом, из которого добровольно ушла несколько дней назад. В конце концов, только здесь работа оплачивалась едой, горячей водой, и даже одеялом с матрасом. Держаться особняком под одной крышей с двумя людьми, скреплёнными узами быта, было глупо, но Нура всё же лелеяла надежду, что у неё получится. Она никогда не скрывала своего отношения к домочадцам. Это отношение вырывалось наружу во взглядах и сухих фразах, которыми Нура нехотя обменивалась. Ела она не со всеми у очага, а в своём укромном уголке рядом с футоном. Свободное время, если такое выдавалось, проводила тоже одна. Спать к её жесточайшему огорчению отдельно не удавалось: футона было два, один из которых принадлежал Бурокке. Спать с мальчишкой не доставляло особых неудобств, кроме как душевных. Юкатэй теснился у обратного края футона и старался никак её не тревожить, что, в общем-то, выходило совсем недурно.       Раньше Юкатэй скучающе рассматривал белую вьюгу из окна, но день проходил за днём, вьюга не менялась. Смотреть в окно уже было тошно. Вот присматривать за Нурой — занятие новое, да и притом полезное: если не присмотришь за угрозой, она подкараулит тебя.       Вместе со страхом и опасениями Нура несла в себе определённую тайну. Мальчик это чувствовал. Она не разговаривала, молчала. Её поступки и редкие, но яркие чувства были непредсказуемы, внезапны. Её боль, что когда-то он видел, покрылась коркой льда, и теперь трудно было сказать: человек ли она или ёкай, чувствует что-либо или нет. Девушка со дна колодца и теперь несла в себе холод и жуть, от которых внутри Юкатэя всё вздрагивало. Так бы она навсегда и осталась для него сущим ужасом, если бы не те часы после заката, которые Нура проводила у ирори с книгой в руках.       Она была другой в эти мгновения. Юкатэй затруднялся сказать, какой именно, но точно знал, что она другая. Ему казалось, что такой она была на самом деле, до всех этих чудовищных событий, которые бросили её погибать на дне.       Нура сидела часами почти без движения. Жёлтый свет падал на лицо и страницы с непонятными начертаниями. Она смотрела на них и всё понимала. Её глаза двигались вслед за текстом. То, что было написано там, делало ей хорошо и плохо в то же время. Её взгляд размягчался, иногда завязал на каком-то символе — она тогда проваливалась в свои мысли. Эти мысли разжигали в холодных глазах человеческое тепло. Искра, вычеркнутая строками, находила хворост в её душе. Она смотрела на страницы, но глядела внутрь себя. Юкатэй понимал, несмотря на свой возраст, что она любила и любит. Затем её брови выгибались и сдвигались к переносице. Это значило, что те, кого она любила, сейчас мертвы. Это была скорбь.       Не сразу, но Юкатэй вдруг заметил, что в эти секунды брови его были выгнуты так же, как у неё. Он тоже вспоминал вместе с ней, тех, кого он любил и любит. И вместе с ней скорбел. Она читала книгу. Он читал её лицо.       Утром и днём Нура надевала маску холода и бесстрастия, и вскоре Юкатэй научился распознавать, где заканчивается искренность и начинается маскарад. Неистовый интерес быстро вытеснил неистовый страх.       Нерешительность подтолкнула на некого рода подлость. Дождавшись ухода Нуры, мальчишка бросился к её вещам, нервно выискивая мягкий переплёт. Она его и не прятала. Юкатэй с жадностью раскрыл трясущимися руками книгу и благоговейно замер. Символов было так и много, и каждый из них хранил молчание, как надгробия на кладбище. Какой же из них причинял ей боль, а какой утешал? Юкатэй спешно листал страницу за страницей, но это ничего не давало…       Он надеялся утолить жажду, получить разгадку и свои вопросы, но не получил толком ничего. Удивительно, что жажда, вместо того чтобы исчезнуть, удвоилась или даже утроилась. Он чувствовал себя в знойной, раскалённой до преисподнего пекла пустыне. Все его мысли принадлежали воде. И именно в таком состоянии жажда смогла пересилить страх.       — Что ты читаешь? — спросил Юкатэй, сидя на матрасе в тёмном углу. Он подметил, что глаза Нуры остановились.       — Поэзия, — сухо ответила она.       «Поэзия», — про себя повторил Юкатэй и попытался распробовать это незнакомое слово. Ответ на вопрос породил ещё больше вопросов, но их задать мальчишка так и не решился. Он слишком долго за ней наблюдал и точно знал, что отвечать на них она не настроена.       Юкатэй притих и продолжил искоса наблюдать. В этот раз слежка не заладилась и спустя короткое молчание, Нура укоризненно спросила:       — Что ты во мне высматриваешь?       Она даже повернула голову и удостоила его недовольным взглядом. Щёки мальчика налились краской, точно два спелых яблока.       — Я… просто…       — Просто что? — напористо продолжала Нура.       — Мне было интересно… — с выдохом выпорхнуло чистосердечное признание.       Конвоирский взгляд Нуры смерил мальчика с ног до макушки.       — Интересно что? — с искренним непониманием и таким же искренним негодованием выдала она. — Как я сижу часами, не двигаясь, и смотрю в книгу?       Юкатэя обдало волной стыдливого жара.       — Прости, пожалуйста! — воскликнул мальчик и в ту же секунду с другого конца комнаты раздался вопль:       — Если сейчас же не заткнётесь, пойдёте спать с трупами! Им, уверен, будет всё равно на ваши перепалки. Всем спать!       Крик Бурокки сделал своё дело. Нура захлопнула книгу. Это значило, что сейчас она двинется спать. Выучивший этот жест Юкатэй, постарался поскорей лечь на край матраца. Они по обыкновению ложились и засыпали спинами друг к другу.       — Прости, — ещё раз прошептал Юкатэй, когда она улеглась и стало тихо.       Нура глубоко вздохнула:       — Спи давай.       Время шло. День за днём — все как один. Единственное, что, пожалуй, явно менялось, это количество волос на голове Нуры. Они были всё ещё коротки, но выросли из ёжика в шапку. Отдельные прядки падали на лоб и с непривычки мешались. Нура старалась всеми правдами и неправдами зачесать их всех назад.       Пик холодов пришёлся на начало февраля. Рамы и окна индевели изнутри, от пола тянуло кусачим холодом. Днём ещё сносно, пока бегаешь туда-сюда, а ночью — жуть. Если раньше Бурокка горланил, запрещая шептаться и разговаривать, то теперь он своими криками призывал обуздать стучащие зубы и заглохнуть. Адресовано это было всем, но, по сути, касалось только Юкатэя: мальчик лежал на краю матраса, не смел взять себе больше, чем краешек одеяла, оттого дрожал осиновым листом и действительно громко стучал зубами. К тому же и лежал он со стороны окна.       — Может, отдашь одно из своих одеял? — отозвалась Нура.       Бурокка был ими завален. И все они были пуховыми.       — Кто там рот раскрыл? — проскрипел Бурока. — Если что-то не нравится, возвращайся в колодец!       Нура его ненавидела, но в споры не вступала — это так же бесполезно, как биться об стену.       — Эй, — обернулась она к Юкатэю. — Подвинься ближе.       — Н-н-нет-т, с-с-спасиб-бо…       Нура закатила глаза к потолку. Мысль прижаться потесней друг другу казалась здравой, пока она не пошевелила своими отмёрзшими ногами. Какой толк от двух сплочённых ледышек? Поразмыслив, она поднялась с постели, схватила за край матраса и потащила его прямо с Юкатэем к ирори. Мальчик ойкнул и свалился на пол.       — Ложись, — скомандовала Нура, и Юкатэй послушно занял свой край. — Да не сюда ложись, — шикнула девушка. — Давай ближе к огню.       — С-с-спас-с…       — Будешь должен.       — Х-х-хорош-шо…       Спустя минут десять стук зубов исчез.       Заснуть, впрочем, в такую холодину даже у ирори было сложно. Зато Бурока, упоённый долгожданной тишиной, мирно посапывал под одеяльным валом. Юкатэй думал, что он единственный не может сомкнуть глаз, пока позади не почувствовалось шевеление. Нура бесшумно встала с постели, еле слышно куда-то отошла и затем вернулась к очагу и с поразительной аккуратностью и беззвучностью подвесила чайник на крюк. Она сняла с него крышку, чтобы он при кипении не шумел, и села рядом на дощатый пол, вытянув руки к огню.       — Давай поменяемся, — шёпотом предложил Юкатэй. — Я почти согрелся.       — Нет… не надо.       Он поднял одеяло до носа и продолжил смотреть на языки пламени, поднимающие жар к ладоням Нуры.       Чайник зашипел, из него повалил пар: прозрачные струйки вихрились и вздымались вверх. Их становилось всё больше и больше. Юкатэй всё ждал, когда же Нура снимет чайник, но она почему-то не торопилась. Вдруг пар начал странно клубиться, стал гуще… Юкатэй прищурился, вгляделся и словно притаился. Он был уверен, что обычный пар себя так не ведёт. И в подтверждение тому из сгустка вдруг выпрыгнула полупрозрачная бабочка. Юкатэй разинул глаза, привстал на локте, а затем тщательно зажмурился. Распахнув глаза, он ничего не увидел, кроме обычного пара и чайника. Он посмотрел на Нуру с недоумением и вопросом, но та и виду не подала, точно ничего не было. Вместо этого она сняла вскипевший чайник с крюка.       — Ты это сделала? — осмелился спросить Юкатэй, наблюдая за тем, как Нура заваривает чай.       — Да, — равнодушно ответила она.       — Ого… — не смог скрыть впечатлений мальчик. — Это колдовство?       Её взгляд испытующе застыл на нём. Звучало слишком по-детски, хотя до этого она щедро накидывала ему пять лет за живой и жалящий ум.       — Почему раньше не делала?       — Зачем?       — Не знаю. Если бы я такое умел, делал бы это постоянно…       — Надоело бы… Когда я только научилась их делать, тоже так думала.       — Почему сейчас сделала?       Нура пристроилась у ирори с чашкой чая. Её глаза не моргая вглядывались в пламя.       — Просто… — еле слышно отозвалась она. — Чтобы не забыть…       Мальчик тоже поднялся и сел, укутавшись в одеяло.       — Откуда ты? — спросил он.       Нура вновь внимательно присмотрелась к нему, Юкатэй привычно сжался.       — Что? — боязливо спросил мальчишка.       — Не многовато ли вопросов? — она вопрошающе приподняла бровь.       — Мы здесь почти два месяца, если не больше… А знаем друг о друге только имена.       — То, что я по вечерам ем рис, не значит, что я разлюбила есть маленьких, чересчур говорливых детей.       Юкатэй отвёл понурый взгляд к огню. Его задумчивость вновь делала его лицо взрослее.       — Не надоело? — спросил он.       — Не надоело что?       — Притворяться тем, кем не являешься.       Мальчик вдумчиво посмотрел на неё. Нура ответила ему тем же.       — С чего ты решил, что притворяюсь?       — Не знаю. Мне кажется, ты хороший человек. По крайней мере, не дала мне до смерти замёрзнуть сегодня.       — Это не по доброте душевной… — закатила глаза Нура. — Сказала же, будешь должен.       Мальчик усмехнулся.       Пик морозов вернул Нуре давно утраченные силы: не все, но и части она уже была рада. Тело просило движения, разум понимал, что нужно возвращаться в строй. У неё не было ни катаны, ни нагинаты, и нигде не находилось хоть чего-то похожего. У неё не было партнёра, который не позволил бы ей заскучать на тренировке, а на кособоких огородных пугал у неё рука не поднималась: что с них взять? Нура не отчаивалась. Отчаяние вообще не свойственно изворотливым умам, особенно в таких мелочных вопросах.       Небо накалялось алым закатом, трещал под ногами снег.       — Что ты будешь с ним делать? — Юкатэй путался под ногами, как радостный щенок, готовый броситься за любой брошенной палкой. Нура несла в миске крутой кипяток, держась за бортики натянутыми на ладони рукавами.       — Если продолжишь кидаться под ноги, то сварю тебя заживо! — грозилась она, но мальчишка не унимался. Крепкий мороз вытягивал из кипятка паровую душу.       Она вышла туда, где было более или менее расчищено и скомандовала:       — Отойди подальше.       Юкатэй повиновался и замер, разрываемый предвкушением. Они вышли из дома минуту назад, а щёки уже искусал до красноты мороз.       Нура взглянула в небо, что-то там приметила, рассчитала.       — Готов? — спросила она. Юкатэй усердно закивал, сам не зная, к чему он готов. — Раз, два… три! — сильным рывком она взметнула миску вверх и вылила из неё кипяток. Секундой назад вода, теперь уже пар навис над ней в стоячем воздухе полукругом и замер.       Челюсть мальчишки отвисла, из горла вышло придавленное «вау». Нура, задрав голову, бросила посудину на снег и быстро собрала нужные печати. Теперь в небе над ней порхала огромная стая бабочек. Юкатэй с широко распахнутыми глазищами в немом восторге протянул руки: на раскрасневшиеся пальцы приземлилось несколько. Он трепетно притронулся к их крыльям, а те защекотали его в ответ. Юкатэй улыбнулся, затем рассмеялся. В тот вечер он смеялся впервые с тех самых пор, как война пришла к нему в дом. Он уже и забыл, как звучит его собственный смех.       Пока держались морозы, Нура не скупилась на колдовство, как называл её ниндзюцу Юкатэй.       — Откуда ты? — выпытывал он между делом.       Нура шмыгнула носом:       — Из Острых Скал. На юге Страны Земли.       — На Скалах есть бабочки?       — Нет, — она не стала углубляться в детали предыстории. Этого и не потребовалось.       — А кто есть? — в такие моменты он вновь становился ребёнком. Тысячный раз «что?», миллиардный «почему?». В любознательности он не уступал ни одному своему сверстнику.       — Много кого, — жала плечами Нура. — Тигры, например.       — Тигры? — спрашивал Юкатэй так, что сразу становилось понятно: фантазия ему рисовала что угодно, но не того самого тигра, о котором она говорила. Он просто их ни разу в жизни не видел.       — Легче показать…       Кипяток вновь взмывал в небо и тут же превращался в плотный пар. Делать тигров было в новинку, но не шибко сложно. Он даже рычал, как настоящий.       — Ого! — кричал Юкатэй, обезумевший от восторга. — Можешь ещё?       Ей было нетрудно.       Однажды ночью Юкатэй проснулся от холода, что умножился от прошедшего по полу сквозняка — такое бывало, когда открывали входную дверь. Бурокка похрапывал на своём законном месте, а вот Нуры рядом не было. Юкатэй оглянулся: у очага стоял пустой чайник. Картина знакомая, понятная. Они всегда его оставляли здесь, когда переливали весь кипяток в глубокую миску. Вскочив с постели, Юкатэй спешно обмотал себя одеялом и на цыпочках торопливо проскочил к двери. Он уже успел затаить обиду и даже приготовил обвинительную речь, что спросонья вышла поразительно быстро, но, выйдя на улицу, застыл. Нура как раз выливала кипяток, он не хотел, чтобы от его внезапного появления её руки дрогнули и, не дай боги, обронили воду на себя, поэтому молчал. Затем он молчал, потому что всё внутри затаилось от ожидания неминуемого чуда. Нура складывала печати, Юкатэй искрился от любопытства: что же будет в этот раз? Может, снова бабочки? Или тигриная стая? Туман клубился, собирался во что-то, совершенно непохожее ни на то, ни на другое. Человеческий силуэт вырисовывался совсем неожиданно — людей она ещё ни разу при нём не делала. Сотканный из пара человек был на голову выше её, грузнее, шире в плечах и выглядел матёро, как старой закалки самурай. Закончив, Нура опустила руки и в смирении замерла перед своим творением, не решаясь с ним что-то сделать. Она смотрела на него, долго и вкрадчиво, всё больше деталей и морщин вырисовывалось в полупрозрачном лице. Она смотрела на него, пока не затряслись плечи и из глаз не прыснули слёзы. Оробевший Юкатэй юркнул обратно за дверь, поняв, что его присутствие рушит призрачное воссоединение тех, кто был прежде связан.       Заморозки сошли до обычных морозов. Близился конец февраля, а, значит, конец зимы. Вскоре помимо привычных хлопот по дому у Нуры и Юкатэя появилась ещё одна работа — копание могил. Земля яростно сопротивлялась оголять свои недра, но и ей пришлось отступить перед упорством, настойчивостью и оттепелью.       Кололи, а затем копали всегда молча. И каждый думал о своей утрате.       Два трупа лежали у вырытого земного чрева и ждали своего погребения. Нура присела на колени рядом с мраморным телом Нодоки, задержав на его лице тяжёлый взгляд. Она не одну ночь думала о том, что скажет ему в последний раз, но, кажется, успела всё это сказать теми же ночами. Лишь последняя к нему просьба:       — Передай дедушке, что я в порядке, — тихо прошептала она и пригладила холодную, промёрзшую до льда щёку.       Она встала, Юкатэй всё ещё копошился над телом Кикуё. Нура заметила в его руках тряпичную куклу с алыми волосами, на её тонкой шее весела невзрачная подвеска. Сняв её, Юкатэй оставил её зачем-то себе, куклу отдал покойнице.       — Зачем она тебе? — спросила Нура, заставив мальчишку нахмуриться.       — На память, — коротко обронил Юкатэй. — Ты её терпеть не можешь, но для меня она была другом.       Нура ничего не стала говорить, тем более читать нотации о выборе друзей. Атмосфера располагала к угрюмому молчанию. Подвеска пришлась в пору Юкатэю на тощее запястье. Издалека Нура разглядела закрученную спираль и хмыкнула.       Вскоре на холме за деревней вырос земляной вал. Двое были под ним, двое ещё долго стояли над.       Потепление не заставило себя ждать. Мокрые отяжелевшие снега ещё укрывали землю и нехотя таяли под робким весенним солнцем. Пение птиц и обилие света определённо вызывали желание жить и отбивали всякое желание работать.       Выйдя из дома, Нура вздохнула полной грудью. Пахло весной.       Прилетевший в плечо снежок сбил мечтательность. Нура оглянулась и тут же поймала взглядом стрелка — Юкатэй, упоённый своей меткостью, довольно улыбался. Вероятно, он не ожидал от девушки чего-то большего, чем закатанных кверху глаз, но расчёты его подвели. Нура вдруг нагнулась, спешно сгребла жменю снега и пустила её прямо в его довольное лицо.       — Э-эй! — восклицание было больше приятно-удивленным, чем негодующим. — Сейчас я тебе…       Только Юкатэй собрался ответить, как из сарая прихрамывая вышел Бурокка и кинул ведра им под ноги.       — Заняться нечем? — проворчал он. — Вода закончилась. Что стоите, смотрите?! Забыли, где река?!       — Чур, не я! — второпях крикнул Юкатэй, как только Бурока скрылся в сарае.       — Ну, уж нет, — Нура скрестила руки на груди. — Помнится, у тебя был должок…       — Э-эй! — нахмурился мальчик.       — Вот вёдра, там река, — кивнула Нура.       Юкатэй с тяжёлым вдохом взялся за вёдра и так же тяжело заковылял в сторону реки. За своей спиной он услышал вторящие ему шаги. Обернувшись, он увидел Нуру.       — А ты куда?       — Воздухом подышать.       — С ведром в руках тоже можно воздухом дышать…       — Можно, — согласилась Нура. — Но без гораздо приятней.       У реки было особенно хорошо. Солнце слепило глаза и, кажется, даже грело. Нура подставила лицо лучам и прикрыла веки.       — Ого! — удивился чему-то Юкатэй.       — Что там?       — Даже рубить ничего не надо! Прорубь не замёрзла.       — Прекрасно. Тебе же легче.       — Хотя… — задумчиво произнёс Юкатэй, примериваясь. — Чуть-чуть расширить надо бы.       — Не майся дурью, просто набери воды!       — Я чуть-чуть…       Послышался глухой звук рубящего лёд топора. Нура повернулась к мальчишке.       — Не руби сильно!       — А что ты с берега командуешь? — закапризничал Юкатэй. — Иди сюда и руби, как хочешь!       — Лёд тает, рубить вообще не н…       Она вдруг прервалась от звука, который сковал их обоих. Звук треснувшего льда остановил Нуру на полуслове и заставил Юкатэя оцепенеть. Он стоял, как изваяние, и беспомощно смотрел на неё.       — Стой, не двигайся! — крикнула она и сделала осторожный шаг на встречу.       — Я не двигаюсь! — испуганно прокричал в ответ Юкатэй. — Я стою!       И снова треск — новая царапина разошлась по ледяной кромке.       — Я стою! — прокричал громче Юкатэй, будто убеждая в этом вышние силы и неумолимый лёд.       — Медленно ложись!       — Что?       — Что слышал! Ложись, говорю! Медленно!       Юкатэй дрожал. Ноги не слушались, руки не слушались. Сердце стучало как бешеное. Ему даже показалось, что из-за этих стуков и расходятся по швам трещины.       Он не успел даже понять, как лёд ещё раз треснул, под ногами исчезла опора и он ринулся вниз, в мокрый холод. Всё произошло так быстро: и этот провал, и темнота, и дикий ужас, бесплодные бултыхания, страх смерти… И так же быстро он почувствовал, как его тянут наверх. Сколько он пробыл в воде, Юкатэй не понимал: несколько секунд, минут, а может, часов? Оказавшись на берегу, он упал на снег и тяжело дышал. Рядом стояла Нура, держась руками за колени. Её дыхание тоже было сбитым, руки по самые плечи вымокли.       — Пошли быстрей! — вдруг скомандовала она. — Вставай, давай, ну! Ты весь мокрый!       Странно, он уже не чувствовал холода.       Весь день он убеждал её, что всё в порядке. Только ночью сказал, что зима опять возвращается. Он вновь стучал зубами и грелся у ирори, обмотанный одеялом, но холодно было только ему одному. Его лихорадило, а затем он закашлял.       — Всё в порядке, — убеждал он её на следующий день. Он был бледен, по лбу стекал пот.       Она всю ночь не сомкнула глаз. Судорожно носилась над ним и не знала, как и что правильно сделать.       — Так себе выглядишь, — слабо улыбнулся Юкатэй, вглядываясь в бледную Нуру.       — Себя не видел… — ответила она, сняла полотенце с его лба и промокнула её в прохладной воде.       Юкатэй закашлял.       — Боги… — вздохнула Нура. — Кашель страшный. Что с таким кашлем надо делать?       — Молиться, — проворчал Бурокка. — Трав нет, ничего нет.       — Не болтай под руку, — прикрикнула раздражённо Нура. Удивительно, но старик ничего не ответил.       Это было похоже на её болезнь, только теперь всё было наоборот. Нура мало спала, просыпалась от малейшего шороха и кашля. Меняла полотенца, кормила, поила и разговаривала. Одна мысль, что всё это произошло по её вине, лишила её спокойствия. Юкатэй задыхался в горячке, потому что она свалила на него работу, которую могла бы сделать сама.       С самых первых дней она его несправедливо возненавидела за то, что сделал другой человек. За то, что неизвестная ей, но дорогая ему Кикуё совершила то, чему нет прощения. Она ненавидела его за то, что своими маленькими руками и тощими пальцами столько дней и ночей он тащил ее из хватки лихорадящей смерти, когда она только и мечтала о гибели… Сидя у его постели сейчас, она думала о круговороте жизни. Её отца давным-давно убили за чрезмерное милосердие к оборванцам, она же воскресала тем же чувством, рожденным под звуки тяжёлого дыхания и кашля.       Мысли раздирали её в клочья, тогда она брала в руки книгу и читала её вслух. Она знала, что ему всегда было интересно, что там написано. В лихорадке Нура приоткрыла ему завесу непонятных символов.       Юкатэй шёл на поправку. Он был всё так же бледен и слаб, но, просыпаясь, искал её глазами:       — Мне приснилось, будто ты что-то говоришь… очень красивое…       — Это Одзава, — отзывалась Нура, кладя свою руку на его ладонь. — Поэзия.       — Так это и есть поэзия? — спросил мальчик и задумался. — Мне она нравится. То, что ты видишь в тех символах что-то больше, чем просто символы, такая же магия, как твои бабочки…       Он прикрыл глаза, готовясь снова заснуть. Нура долго всматривалась в его умиротворённое лицо и так же долго не могла решиться.       — Когда ты поправишься… — начала она, и тут же горло засаднило. — Я могу… научить тебя…       — Правда? — вяло отозвался Юкатэй.       — Ага. Только поправляйся…       В навалившейся тишине Нура вспомнила о том, что уже давала такое обещание однажды.       — Я же говорил… — прервал ход её мыслей Юкатэй. — Ты всё это время пыталась казаться…       — Спи, давай, — цокнула с притворным недовольством Нура.       Цокнула, а затем губы слегка изогнулись в тёплой улыбке.       Оттепель снаружи и оттепель внутри. Странная забава была у богов: одной рукой отбирать, другой давать. Одной сеять, другой жать. Одной разрушать, другой создавать.       Странная и жестокая.