Основатель

      5-ый год от основания Конохи       Пока ещё Мадара был в деревне, Эри рвалась к нему со всей возможной прытью, но не пускала бабушка. Говорила, что он болен и ему положен покой. На это объяснение Эри отвечала насупленным детским недоумением: как можно не доверять человеку, который вылечил всех своих и несколько соседских кукол? Они могли бы препираться и мериться длинными языками сутки напролёт, но всё обрывалось раскалённым добела бабушкиным «нет!». Шпарило не хуже кипятка, Эри притихала, но в тишине её таилось ещё больше напасти, чем в шумных пересудах.       Его исчезновение и шёпот людей больно ранили. Больше всего ссадин на нежном сердце Эри оставил заиндевелый холод в глазах старшего брата:       — И поделом, — буркнул однажды Шинья за завтраком и развязал двумя словами самую настоящую войну.       — Завались! — с жаром бросалась Эри, чувствуя, как подходят слёзы, которым она подчинялась ещё больше, чем бабушке. С бабушкой она могла спорить часами, слезам всегда сдавалась без боя.       — А, ну, всем молчать! — рявкнула Наоба и потянула обоих за уши. Старуха заглянула в заплывшие слезами глаза внучки и сквозь стиснутые челюсти предупредила: — Я вымою тебе язык с мылом, поняла?       Эри уже ничего не понимала. Её плечи тряслись, по щекам гроздьями текли слёзы. Наоба грозно повернулась и соколиным взглядом вцепилась в Шинью. Она хотела пригрозить и ему, но вдруг осеклась. В бойких глазах мальчишки не было и капли раскаяния, лишь непоколебимая уверенность в правоте. Поражённая, Наоба вдруг вспомнила, в чьих глазах ей виделось подобное. На ум пришёл старейшина; частое пребывание в его доме наложило на ребёнка свой след. Но это всё сущая ерунда перед ещё одним открытием. Он знал. Под половицами их дома были спрятаны чёрные и жуткие тайны, от которых, как могли, оберегали детей. Что-то пошло не так. От этого откровения руки Наобы ослабли, даруя внукам свободу. Эри тут же вскочила на ноги и убежала реветь в комнату.       На обеде её видели в последний раз. Отчаяние и страх вывели Эри через окно и направили в лес. Туда, где его видели в последний раз.       Взрослым будет сложно понять детскую веру в чудо. Они бы назвали это глупостью, но Эри верила, что найдёт его где-нибудь. Она верила, что если идти и внимательно смотреть по сторонам, то рано или поздно он отыщется и скажет ей, что все вокруг заблуждаются, что он вовсе не монстр, каким его рисуют. А затем они вернутся домой и всё у всех будет хорошо. Святая детская наивность вела её через лысый лес с выглядывающей меж проталин чёрной землёй, уводя далеко от дома.       Пылкая упёртость отыскать Мадару во что бы то ни стало вдруг стала постепенно гаснуть. Она шла уже долго, ноги устали тонуть то в снегу, то в грязи. Голод и холод забирались под одежду, а во тьме мерещились ёкаи и духи из бабушкиных сказок. Треснувшая под ногами ветка отзывалась приступом сердцебиения и страха. Эри вертелась по сторонам и, поджав нижнюю губу, готова была расплакаться в любой момент.       В покосившейся лесной лачуге, куда её вынесло после нескольких часов скитаний, на сломанной потолочной балке сидела огромная птица с крючковатым клювом и с угрожающим интересом наблюдала острыми глазами за девочкой. В воспоминаниях осталась одна такая ярким несмываемым пятном: в тот день, повиснув на дядиной ноге, Эри молила и упрашивала дать погладить птицу, севшую на его руку, как на жёрдь. Мадаре тогда почудилось, что это было единственным спасением от её слёз по убитым на охоте зайцам: она оплакивала всех пятерых последние два часа и даже вид пустого мешка, в которых их принесли, вызывал новый приступ. Первое знакомство с соколами не задалось: птица захорохорилась, встрепенулась, что-то прокричала, разинув острый клюв. Эри вновь залилась слезами. Наоба тогда чуть не ощипала и сокола, и Мадару.       Птица выпрямила шею и наклонила голову вбок. Эри отшатнулась к стене и вскользь по ней добралась до заваленного рухнувшим потолком угла: он издалека напоминал маленькое убежище, в котором Эри постаралась побыстрее спрятаться. Сокол вновь втянул голову, но продолжил наблюдать за вознёй маленького человека.       Светила луна. Падал снег. Под потолком величаво сидел сокол с посланием от Накамуры Додзэна. Эри, впрочем, о таких мелочах не знала.       Утром она проснулась от сырого холода. Серо-белое небо было молчаливо и особенно тоскливо. Тоски прибавлял голодный живот и холодные ноги.       Сокол беспокойно клёкотал. Эри протёрла кулаком заспанные глаза: сна ночью они не видели, только зябкую дрёму — и выглянула из убежища. Сокол махал широкими крыльями, злобно смотрел на неё, словно она провинилась, и кричал. В какой-то момент Эри показалось, что вот-вот и он набросится на неё, как на зайца, схватит своими когтями и понесёт кому-то в мешок. Испугавшись, она спряталась обратно под навалившуюся доску. Сердце заколотилось.       Птица разбушевалась не на шутку. Вдруг она спрыгнула с балки и приземлилась на завалы, по дереву слышался скрежет наточенных когтей. Эри вскрикнула от испуга и тут же выпрыгнула из своего больше не надёжного убежища. Боясь оглянуться, она стремглав понеслась к двери и вылетела наружу, убегая от хижины в лес. Ужас велел обернуться, чтобы увидеть, насколько близко её преследователь. Глаза сновали сверху вниз и по бокам, но никого не нашли. Эри спряталась за дерево, осторожно выглянула и присмотрелась в разбитые окошки хижины: птица всё ещё была там. По телу Эри пробежала дрожь. Руки и колени затряслись. Она вцепилась в кору пальцами и замерла, не зная, что делать.       Сокол оставался недвижим. Убедившись, что он не планирует за ней охотиться, Эри стала успокаиваться. Сердцебиение больше не глушило уши. Тогда в тишине девочка услышала ещё звук — фырчанье, а затем ржание. Не выходя из-за дерева, она посмотрела в сторону и увидела лошадь и сходящего с неё наездника. Поначалу страх заставил её притаиться. Эри спряталась за дерево и стала прислушиваться к шагам: они следовали к хижине и вскоре в ней пропали. Эри снова выглянула.       В окошке показался хорошо знакомый человек. Рядом с соколом мелькнуло лицо Учиха Тэцу. На радостях Эри готова была кинуться к нему: она голодна, замёрзла, устала и совершенно не знает дороги домой. Но тут же этот порыв кто-то оборвал. За соседним деревом что-то мелькнуло. Обернувшись, Эри увидела женщину и едва ли не пискнула от неожиданности. На чумазом лице обособились раскосые глаза, грязные чёрные волосы свисали со лба. Так странно видеть здесь людей. Женщина прислонила палец к избитым губам. Она старалась скрыть, но Эри заметила кровоточащее мясо там, где должны были быть ногти. Слишком много увечий и ран, слишком страшен был осторожный жест. Эри окостенела от ужаса и прижалась к дереву. Округлившиеся глаза вылупились на незнакомку и не могли спустить с неё взгляда, боясь что одно моргание может стоить жизни. Тогда женщина сложила печати, в её окровавленных руках из ничего появилась полупрозрачная бабочка. Она махнула призрачными крыльями и полетела к Эри, приземлившись на выпачканную юкату. Девочка опустила голову и подставила бабочке свои руки. Та охотно на них забралась.       Подул стылый ветер.       Когда Эри подняла взгляд, рядом уже никого не было. И хижина тоже пустовала.

***

      Зло было здесь давно. Оно вило здесь гнёзда с незапамятных времён, проще говорить, что оно было здесь всегда.       Это напоминало страшный сон, ужасающую легенду, только было реальностью. Чёрный кровавый клан с чёрным и кровавым прошлым. Иногда длинные тени старых грехов подкрадывались по земле. «Что это?» — спрашивал ещё маленьким мальчиком Кагами, чувствуя страх и трепет перед тенями. В его глазах застывал детский страх, как перед злобно скалящейся собакой или шипящей змеёй. Тени пугали. Они были так темны, что поглощали свет снаружи. Они прятали в черноте что-то страшное, отчего в маленьких жилах стыла кровь. Они прятали страшное прошлое, наполненное кровью и слезами. И они тянули к нему свои лапы, мечтая коснуться глаз и отравить сердце. Кагами уже тогда знал, насколько они опасны. Чувствовал это, как чувствует любой Учиха. Тьма теней даёт телу силу, но убивает душу.       Кагами прятался, обхватывал руку Кайоши и пытался укрыться ею; затем задирал голову и всматривался в дедушкино лицо, с удивлением обнаруживая, что в нём нет страха. Влажные глаза Кайоши с особенной скорбью взирали на тени и со странной болезненной любовью всматривались в их чёрное нутро. «Что это, дедушка?» — вновь допытывался Кагами, изумлённый необъяснимой и, казалось, противоестественной любовью.       «Когда-то очень давно, — погруженный в свои глубокие мысли, отстраненно хрипел дедушка с неподвижным взглядом, — Аматерасу-сама спустила с небес огонь, дав нам его в руки, лёгкие и сердце. Мы смогли освещать себе путь, готовить пищу, сражаться и… — впервые его веки на долю секунды сомкнулись, — любить, — Кайоши посмотрел на внука, выпучившего от интереса глаза. Морщинистая рука легла на вьющуюся макушку. — Любовь наша была слишком велика, а мир слишком опасен. Когда нас одолел страх потерять, что любим, мы снова пришли к Великой Матери и вместе с её Великим братом Сусанноо они дали нашим глазам силу. Мы восславили богов, забыв одного. Он не выносил солнечного света и вместе с ним Аматерасу. Его звали Цукиёми. Увидев, что люди превозносят Аматерасу и солнце, он пришёл в ярость. Он ходил под луной и не мог придумать, как ему отомстить за своё забвение. Случайно взгляд его упал на землю, и он увидел собственную тень, чернее которой ничего в мире не было. Тогда он послал тень к людям, приказав ей всякий раз, когда Аматерасу касается их глаз, поражать сердца и разум. С тех пор великие дары Аматерасу стали отравлены. И вместе с великой любовью в людях поселились великая ненависть, безумие и скорбь».       Очнувшись, Кагами ещё не открыл глаз, как вспомнил дедушкину легенду, выплывшую на поверхность его сознания из тёмных илистых глубин. Ненависть, безумие и скорбь — это и есть тени, которые он случайно подмечал ещё ребёнком. Всё это всегда мерещилось в чужих лицах, глазах и языках. Обязательно прикрыто какой-нибудь добродетелью, но ситцевая добродетель прятала плохо. Приходилось пореже всматриваться, чтобы не видеть и жить счастливо. Делать вид, что не знаешь правды. Или знаешь, но больше внимания отдавать лежащему на ней ситцу. А правда звучала всегда звонко, как два скрестившихся клинка. И жёстоко.       Мадара убил последнего из своих братьев. Ради клана. Ради выживания. Жизнь других требовала смерти одного. Был ли у него выбор? Кагами не сомневался, что был. Кагами понимал это так же хорошо, как и то, что он лежит на холодном деревянном полу, а где-то поблизости поют утренние песни птицы. Он где-то рядом с лесом. Кагами резко распахнул веки, как будто через секунду они бы намертво склеились, и тут же обнаружил себя в старом заброшенном храме Аматерасу. Почерневший деревянный пол, стены, маленькое окошко, из которого дуло весенним холодом. Кагами дёрнулся и тут же понял, что он связан. Руки и ноги жёстко стянуты верёвкой.       Он тут же вспомнил бегство из этого места и погоню. Лошадь под ним неслась по полю стрелой, её мускулы были раскалены от бега. Она бы неслась и неслась, обгоняя остальных лошадей и даже ветер, но вместо этого она резко затормозила, сбилась и обрушилась на землю, выпахивая собой грязный след. Кагами пытался уцелеть, но удар о землю, мощный и усиленный весом лошади, погрузил во мрак. А потом он очнулся здесь.       Грязь на штанинах и кофте подсохла, но местами всё ещё неприятно липла к телу. Зябкость вызывала отвращение и тошноту… либо же они были следствием крушения. Кагами пошевелил руками и ногами, убедился, что ничего не сломано, и облегчённо вздохнул — единственная хорошая новость.       Пудовая слабость томилась на груди и придавливало всё тело. Кагами вновь обвёл свою темницу беспомощным взглядом и, прикрыв веки, откинул голову на пол. Из груди вырвался утомлённый и обречённый вздох. Он лежит связанный в пустом храме вдалеке от Конохи. Это значило лишь одно: Исида очень им недоволен.       «Разумеется», — угрюмо подумал Кагами. Он и не ждал похвал, одобрения или хотя бы равнодушия. Кагами уже успел привыкнуть, что всегда найдётся кто-то, кто будет им недоволен. Эта игра никогда не обещала ему победы: Исида и Мадара были против его связи с Тобирамой, Тобирама негласно осуждал самозабвенное желание выслужиться перед первыми лицами Учиха. Они мнили себя умнейшими, но не могли найти друг с другом общий язык и свято верили, что это невозможно. Их уверенность с успехом колебал Кагами, который готов быть другом и тем, и другим. Наверно, поэтому и те, и другие относились к нему с опаской: кто-то больше, кто-то меньше.       И вот равновесие на хрупких весах дало непоправимый сбой. Одна чаша камнем обрушилась, вторая взлетела, и в этом положении всё накрепко застыло, будто так весы и были отлиты. Привыкший к хрупкому балансу Кагами с ужасом представлял, что происходит. Теперь как никогда раньше он снова чувствовал, как из тёмных углов и щелей в полу выползают старые чёрные тени… Выползают ли? Юноша жмурился, вспоминая последние месяцы и годы. Нет, тени не выползли. Они всегда здесь были. Просто Кагами не опускал взгляд, боясь встретиться с ними.       Мадара убил брата. Три слова выбивали холодный пот.       Мадара убил отца.       Страшные мысли ожили, просочились наружу и начали чернеть, оседая на стенах. Кагами резко распахнул веки и, уверенный, что увидит подаренные Цукиёми тени, стал вглядываться в сумрак храма. Взгляд прыгал из угла в угол, падал на пол и отскакивал к потолку. Чисто. Их нет. Конечно, нет. Это же старые легенды. Тени — лишь метафора, Кагами это понимал. Только колотившемуся сердцу было невдомёк. Кагами вновь сомкнул веки и глубоко вздохнул.       Горло Кагами иссыхало тем больше, чем дальше он заходил в своих размышлениях.       Был ли у Мадары выбор? Конечно. И это самое страшное. У Мадары был выбор и он выбрал. Конечно, свою роль сыграла гордость: Изуны, Таджимы, клана, самого Мадары. Не будь её, проклятых жертв не потребовалось бы. Союз между Учиха и Сенджу был бы заключён раньше. И всё было бы, как теперь. Наверно…       Он не хотел верить, что Мадара убил отца. Кагами отчего-то боялся этой мысли и с горечью ощущал жалящую остроту её правдоносного жала. Мог бы Мадара так поступить?       Челюсти Кагами плотно стискивались и разжимались, когда в мыслях рождалось измученное «мог».       Так и получалось, что с ног до головы Мадара был окутан проклятыми тенями. Они не видны глазу, но их можно почуять. Люди чуяли. И потому боялись его и не доверяли. Некоторые верили, что он был не только окутан, но и самая суть его была соткана из теней. Самые пессимистичные были уверены, что Мадара и есть тень.       Кагами еле сдерживал сокрушённый стон. Куда он ввязался? Зачем полез? Кагами чувствовал внутри себя маленькую пульсацию, что всегда противилась любой помощи Мадаре. Она начала пульсировать, когда Мадара пропал, и ещё продолжала биться, когда Кагами нашёл его в старом селении, в горячке и бреду.       «Был ли у меня выбор? — начинал себя испытывать пламенной совестью Кагами и приходил к одному и тому же ответу: — Конечно, был».       Кагами знал, что мог его оставить там. Мог привести туда Исиду. Мог отдать жертву на расправу… Или не мог?       Голова раскалывалась. Кагами лихорадочно бился из стороны в сторону: мог или не мог?       Всё было бы гораздо проще, если бы тени обитали только на Мадаре. Пелена на глазах Кагами — та самая, что делала весь мир и людей хорошими, — спала. Слетела, оголив нутро. И тот, кто раньше был мудрёным старцем, направляющим клан к процветанию, теперь выглядел иначе. В его глазах мудрость блестела вместе с хитростью, в его словах правда мешалась с ложью. Кагами вспоминал Исиду и видел теперь в нём нечто больше, чем виделось раньше. От старейшины веяло чем-то алчным, мятежным, словно глубоко внутри него ёкаи уже давно свили себе гнёзда.       Чувствуют ли это другие? Или тени Мадары настолько черны, что поглощают всеобщее внимание?       Лошади снаружи заржали, забив копытами о землю. Негромко, словно приметили приближение знакомых лиц. Кагами прислушался. Прежде чем дверь отворилась, ему удалось приподняться и усесться, прижавшись спиной о стену напротив входа.       Густые сумерки ворвались в комнату вместе со сквозняком, запахом лошадей и прелого овса. Кагами снизу вверх посмотрел на первого вошедшего. Это был Рёгун. Он обронил жёсткий стеклянный взгляд на Кагами. Юноше стало не по себе, внутри всё сжалось. Впервые он чувствовал себя настолько чужим и враждебным в чёрных глазах Учиха. Открыв дверь, Рёгун отошёл сторону, пропустив ещё одного человека. Человека, что будто услышал своё имя в мыслях Кагами и решил прийти на зов.       В глазах Исиды было всё и ничего в то же время. Встретившись с ними, Кагами уже не помнил тех чувств, что испытал, когда на него посмотрел Рёгун.       Внутри всё онемело. Исида еле заметно кивнул, Рёгун поймал этот знак, пропустил старейшину в храм и удалился. Дверь с протяжным скрипом затворилась. В тишине Кагами и Исида смотрели друг на друга.       Первое исступлённое впечатление осело, и тишина тут же просочилась под кожу юноше, заполнив душу. Обычно перед Исидой Кагами испытывал безмолвное смирение на грани с раболепием, но в этот раз и то, и другое было срублено на корню. Кагами не опустил взгляда, не позволил своей воли пасть ниц перед ногами старейшины. Впервые Кагами смотрел на старейшину так, как смотрел теперь. Разборчиво, с желанием сбить бесстрастную маску и, наконец, разглядеть истинное лицо. Прямой взгляд без всякой робости и смущения, что были так неразлучны с юношей. С оттенком праведного гнева и тоном требования объяснить, что всё это значит.       Глаза старейшины пристально сузились, брови приподнялись не то изумлённо, не то насмешливо:       — Я ждал извинений и мольбы о пощаде, — Исида сухо усмехнулся. Усмешка вышла пренебрежительной. — Видимо, не сегодня… — старейшина сложил руки за спиной и с деланным разочарованием пожал плечами. — Будем надеяться, что завтра ты к этому созреешь.       — Или что? — связанные за спиной руки сжались в кулаки. — Тоже убьёте меня? — Кагами не сводил глаз с Исиды. — Так у вас теперь всё решается?       Взгляд старейшины вонзился в юношу, как вбитый в трухлявое дерево гвоздь. Сухое горло Кагами, казалось, ссохлось в эту секунду до трещин.       Исида в напряжённом молчании свёл взгляд с юноши на стену и, увлечённый деревянным орнаментом, дотронулся до неё жилистой рукой.       — Когда строили, не думали, что будем здесь держать пленных. Для тюрьмы слишком хорошо, слишком… чисто. Единственное, что плохо — сквозняки. Вечером ещё ничего, но ночами холод пробивает до мозга костей… — Взгляд Исиды многозначительно скользнул по Кагами. — Хотя о чём это я, — пропустил наигранный смешок он. — Юность холодами не испугаешь, полагаю. Воспалённые лёгкие звучат страшней, но надеяться, что ты тут сам подхватишь болячку… — Исида скептично цокнул. — Можно помочь тебе и каждый час ночью обливать ведром ледяной воды. Или просто заморить голодом…       — Что вам надо? — просипел Кагами и тут же встретился с покрасневшими радужками старейшины.       — Не перебивай.       Властный голос старейшины стал резче. Кагами впервые почувствовал столь явную угрозу, но страха не испытал.       — Где он? — два слова отскочили от стен и угодили прямо в Кагами. Юноша не дёрнулся, продолжая буравить старейшину глазами. Исида повторил медленней, весомей: — Где он?       — Я не знаю, — выдохнул Кагами.       — Врёшь, — раздражённо прошипел Исида. Его глаза вспыхнули.       — Я не знаю.       Напряжение пропитало всё: воздух, стены, сжатые челюсти Кагами и алые глаза Исиды. Всё застыло, замерло, заглохло.       До последнего Кагами верил, что шаринган в глазах старейшины нужен лишь для устрашения. Юноша сам того не заметил, с какими дерзостью и рычанием прозвучали его последние слова. Лишь вбирающий в себя адское пекло взгляд старейшины дал ему понять, что незримая грань была нарушена.       Внутри что-то ёкнуло, зашевелилось. Едва Кагами удалось нащупать край, у которого он очутился, как резким толчком его направили прямо в пропасть.       Кагами оказался в плену алых глаз и не мог уже оторваться от них. Парализованные воля и душа окостенели. В онемевших пальцах Кагами почувствовал зарождающийся жар. Ужас сцепил трепещущее сердце: этому жару предстояло разрастись в пламя, что будет пожирать его изнутри. Бесчеловечное гендзюцу для допросов украло на мгновение у юноши дыхание, заставив широко раскрыть глаза. Он не мог пискнуть, не мог отвести глаз. Перед собой он видел лишь лицо Исиды, в нём не было жалости.       Жар накалялся, будто Кагами взялся голыми руками за раскалённый чайник. Кричать не получалось. Одёргивать руки бесполезно. Не спрашивая разрешения, от нестерпимой боли в бездонных глазах проступили слёзы.       Кагами знал, что это может продолжаться сутками. Знал, время растянется на вечность, даже если пройдёт всего минута. Знал, что огонь поглотит его, что скоро он будет заживо кипеть. И всё это его ужасало.       Пелена из слёз полностью застелила своды, размыла силуэт старейшины.       — Знай своё место, Кагами, — процедил Исида. — Отныне твоё место с предателями. А значит, наказание будет соразмерное.       Кровь вскипала и никак не сворачивалась. Кагами горел. Годами, сутками, может быть, тысячелетиями. И даже крик не мог сорваться с губ, облегчив страдания. У этой боли было начало, но нет конца. Она не стихала, только росла. Всякий раз Кагами думал, что больнее быть не может, демонический огонь заново раскалялся будто поймал дыхание преисподней. Но вдруг ад достиг своего пика и остановился. Всё ещё невыносимо, но жар перестал плавиться. Застыл и вдруг пошёл на спад. Так же стремительно, как и разгорался.       Кагами, не умирая, ожил. Его глаза были широко распахнуты, но сумрак храма он увидел не сразу. Спазм отпустил грудь, что тут же жадно вобрала глоток воздуха и закашлялась, словно от пепла сожжённых бронхов. Череда резких вдохов и выдохов разразилась хрипом и кашлем. Кагами упал на пол, боясь пошевелиться и вновь почувствовать боль. Его окатило липким потом.       — Где он? — вновь взыскательно спросил Исида.       — Я не знаю! — Кагами выдохнул остаток своих сил.       — Лжёшь! — вскрик, равносильный треску льдин. — Лжёшь! — повторился Исида и опустился вниз, схватив пальцами подбородок Кагами.       Юноша дёрнулся. Знал, что старейшина ищет его глаза, но не смог этому помешать. Их взгляды столкнулись. И тело вновь было брошено в алчущее пламя.

***

      Полдень следующего дня старейшина сидел в полупустой комнате второго этажа в исключительной тишине и ещё более исключительной неподвижности. Лицом к закрытому окну, с сомкнутыми морщинистыми веками. От его закаменелого силуэта сквозило тяжёлыми мыслями и не сходящим многие сутки напряжением.       Болела голова.       В комнате ещё улавливался тонкий запах государственной измены. Он походил на запах горелой бумаги: час назад здесь догорало письмо Додзэна. Сжигать его письма уже вошло в ритуальный обряд.       Оно было написано тремя днями ранее — по ощущениям старейшины вечность в одном мгновении. Столько всего произошло. События сменяли одно другое, оставляя ночи без сна и отдыха. Накал немолодых нервов растянул всё до нескончаемой вечности.       Исида был в ярости. Чувствовал, как всё внутри расшатано, и понимал, что в таком состоянии от ошибок ему не спастись. Часами напролёт он медитировал в одиночестве. Медитация не давалась. Мысли проникали в сознания, заволакивая ясное спокойствие. И все мысли бродили вокруг одной — Мадара сбежал. Был в руках старейшины и выскользнул. Мышцы сами по себе натягивались струнами, пальцы приходили в напряжение, будто всё ещё пытаясь его удержать, но воздушная пустота была всем, что они держали.       Исида свирепел всякий раз, вспоминая, сколько сил он вложил: в клан, в процветание, в безоблачное будущее красно-белого веера. И где всё сломалось? Где всё обрушилось, пойдя в не том направлении?        «Глупый, безумный Таджима, — тут же мысленно прошипел Исида, сам отвечая на вопрос, — столько надежд на тебя… Ты не оправдал ни одной».       Помешательство Таджимы действительно вставило палки в колёса. Исида видел, что, не предприняв ничего, они все погибнут. Все до одного. Единственное, что можно и нужно было сделать — это убить его. Вернуть предкам. Осознав это годами ранее, Исида не дрогнул ни мускулом. Он был полон решимости и, если бы не его собственная немощь и несравненное мастерство Таджимы, вставил бы кунай меж его лопаток сам. Риски велики. Но чьими ещё руками можно было убивать Таджиму? В те времена у Исиды ещё не было круга приближенных, как теперь. Те, кому он доверял, скорее всего, сами бы пали от рук безумца. А неудачная попытка значила дальнейшую облаву.       Судьба поспешила дать ему ответ на этот вопрос.       Гибель Буцумы Сенджу, погоня за остатками вражеского отряда и… провал. Юный Хаширама и стихия дерева позволили им уцелеть. И без того умалишённый Таджима пришёл в ярость. И вылилась она ни на кого иного как на старшего сына. На Мадару, который некогда якшался с Хаширамой и даже спас ему жизнь, вместо того чтобы прирезать.       Было ли это манипуляцией или удачным для Исиды обстоятельством — неважно. В Мадаре было достаточно тьмы, чтобы рубить на корню. В нём было достаточно света, чтобы увидеть безумие отца. На тот момент он был гибок, как глина. И Исида, не теряя момента, лепил из неё, что ему было нужно.       И вот теперь надежды подавал Мадара.       Только глина стала твердеть. Она перестала уступать чужим рукам. Она вздумала, что никто над ней не властен и только ей решать, какой она будет.       Потому что яблоко недалеко падает от яблони.       Исида давно уверовал в то, что одно рукопожатие поставило точку в будущем клана, за которое боролись отцы и деды. Вся пролитая кровь попрана одним решением пойти на уступки Сенджу. Всё, за что так отчаянно боролись, сожжено и по ветру пущено. Изменить чудовищную ошибку можно, подняв клинок, но Сенджу выигрывают в числе. Тогда судьба сделала на старости лет Исиде ещё один подарок, столкнув его путь с дорогой даймё Страны Дождя.       Начав переписку с Додзэном, Исида сразу сказал, что Мадару надо уничтожить. Отравить за обедом, ртутью ночью, удушить в бане — всё, что угодно. Мадара импульсивен, непредсказуем и со всем этим невообразимо амбициозен. Он может помешать всему и обязательно сделает это. Додзэн был своего мнения на этот счёт. Будучи любителем всего необычайного и выдающегося, он уже давно желал получить Мадару в качестве союзника. Длинные биографические письма Исиды о скверном характере Мадары, никак не могли сбить этого желания. И вот Додзэн в этом убедился сам.       Попытка отравления была единственной и провальной. Охота Исиды тоже не снискала успеха. Мадара был в их руках дважды. И дважды выскользнул, как только что выловленная рыба. Должно быть, боги и, правда, его любили. Понять бы еще, какие именно.       И вот новое письмо от Додзэна. Письмо, где чёрным по белому рукой Накамуры было выведено: «Оставь его, пусть бежит». Немыслимо! Такая и опасность не может просто бежать прямо. Это абсурд! А если и может, то рано или поздно она вернётся в исходную точку и даже богам неведомо, с какими намерениями. Исида по нескольку раз пересматривал скудные строки. С шаринганом и без — почерк точно Додзэна. От окончания послания и вовсе недоумевал: «Я знаю, что вы взяли моего самурая. Избавься от неё». Речь была о Нуре, которая немыслимым образом этим утром бежала. Зубы Исиды скрежетали от ярости.       Послышался скрип лестничных половиц — кто-то поднимался наверх. Исида, не открывая глаз, навострил слух. Хрипящий голос своей жены он узнал мгновенно. Она постучалась и за дверью окликнула его:       — Исида-сан, — Казуэ всегда обращалась к нему с исключительным уважением, особенно в присутствии посторонних, как теперь. По взволнованному и трепетному голосу Исида понял, что с ней за дверью кто-то есть. — Пришёл Кайоши Осё…       Исида не удивился.       — Пусть войдёт, — спокойно отозвался он, прорвав томную тишину.       Шорох двери обозначил готовность гостя войти, однако шаги последовали не сразу. Для начала старый, похожий на ссохшийся камыш, Кайоши откланялся с благодарностью хозяйке, а затем вступил в пустую прохладную залу.       Исида встал и, обернувшись, застал Кайоши в глубоком поклоне, обращённом к себе. Осё с годами таял на глазах. Исида лишь удивился про себя, как хребет Кайоши не треснул от таких поясных приветствий.       — Что-то стряслось, Осё? — бесчувственный голос дал негласное позволение выпрямить спину.       Когда лысый, украшенный старческими пятнами, затылок поднялся, показалось обсыпанное морщинами сухое лицо. Исида бросил на него беглый взгляд и невольно задержался.       Кайоши долго не отвечал. Долгое время ответ путался во влажных покрасневших глазах, полных глубокого бессилья и едкого ядовитого горя. Это горе захватило старейшину. Они смотрели друг на друга молча, и молчанием они сказали друг другу сполна.       Боль Кайоши походила на свежую кровоточащую рану. Кровь в ней была ещё горяча. Она пульсировала. Она чувствовала. Она не испустила последнего издыхания и не вошла в блаженное смертельное бесчувствие. Она жила и своей жизнью убивала Кайоши.       Священник смотрел на Исиду маленькими блестящими глазами так безоружно и беспомощно, как смотрят загнанные хищниками травоядные звери. Как антилопа перед волками. Антилопы не проклинают волков, не угрожают расправой. Они всего лишь смотрят на них, понимая, что с ними будет и всё.       Аналогия с антилопами навела непонятное и неприятное чувство внутри Исиды. Раздражённый, он отвёл взгляд в сторону.       — Отдайте мне его, Исида-сан, — тихо умолял дрожащий голос. — Отдайте мне его… Он уже искупил свой грех трижды…       Голос проникновенно бил в человеческое сердце. Но куда сильнее была горечь от побега Мадары, заботы Додзэна о неважных мелочах вроде бестолковой пленницы и риска погубить весь план. В мгновение ока человеческое сердце стало булыжником. Исида вновь взглянул в лицо священника.       — Это невозможно, — со стальной прочностью ответил он. — Грех Кагами во много раз больше, чем вы думаете. Мадара опасней, чем вы думаете. Если однажды он вернётся, чтобы всех нас уничтожить, то не сомневайтесь, это вина вашего внука.       Колени Кайоши подкосились, будто слова выбили из них последние силы. Он рухнул на пол в земном поклоне, соприкоснувшись лбом с татами.       — Пусть это буду я. Я искуплю его вину, сколько надо. Прикажите, чтобы взяли меня, только оставьте его. Прошу, умоляю, заклинаю всеми богами…       — Остановитесь Осё! — раздражение вспыхнуло в Исиде. Он небрежно взглянул на Кайоши сверху вниз. — Грехи детей отцов не касаются.       — Ошибаетесь… — Кайоши медленно выпрямил спину и, продолжив сидеть, поднял глаза к Исиде. — Однажды вы сказали это себе, чтобы спать спокойно… чтобы не чувствовать вины за всё, что совершили вы руками детей. Своих и чужих.       — Идите в свой храм, — небрежно отмахнулся Исида. — Молитесь богам.       Исида подошёл к своему столику, на котором как обычно покоилась бумажная кипа, сел и стал усердно шелестеть листами.       Глаза Кайоши упёрлись в спину старейшины, остекленели. Слёзы в них собирались и туманом обволакивали глаза. Исида непреклонен. Неумолим.       Взгляд Кайоши намертво застыл. Скорее, он смотрел куда-то вглубь себя, нежели в квадраты татами. И вдруг на них легла тень. Отстранённая, глубокая. Выползшая из страшной глубины, быть может, родом не из этого мира.       — Вы правы. Когда Мадара вернётся, — совершенно севшим и слабым голосом промолвил Кайоши, — он будет орудием в руках карающих богов.       Исида сделал вид, что ничего не услышал, продолжив перебирать бумаги. Лишь когда за спиной послышался шорох встающего и уходящего Кайоши, он отбросил бумаги на столик. Напряжённый взгляд растворился в пустоте комнаты.