Основатель

      Сакура так и не смогла заснуть той ночью. В комнате, снятой на вырученные с продажи лошади деньги, не получалось согреться: холод карабкался по плечам. Не получалось отвлечься от звуков, что зачем-то рождались посреди ночи и лязгали со всей силы по натянутым нервам. Сквозь тонкие стены слышался редкий лай собак и ветер им в унисон. Холод, вой непогоды и страх позволяли сомкнуть веки, но не упасть в забытьё. Лишь под утро она смогла подступить к заветной дрёме, но ненадолго: кто-то настойчиво будил её, тряся за плечо.       — Вставай, — это был Мадара.       Сакура разлепила веки. Вокруг всё ещё царила сгущённая темнота, в ней угадывалась близость рассвета. Воспоминания вчерашнего дня преследовали её всю ночь и обрушились сразу же с пробуждением. Под их завалами Сакура ощутила дурноту вперемешку с сосущей горечью. Крушение лошади и Кагами следом за ней так чётко запечатлелось в памяти, что она нарисовала бы это на холсте в мельчайших деталях, умей её руки справляться с кистями и красками. Жить не хотелось. Девушка привстала на локоть и убрала свисшие на лоб пряди. Руку лизнул стылый холод.       Мадара копошился с сумкой и свитками, считал оставшиеся сюрикены и кунаи и выглядел так, словно даже не пытался этой ночью спать. Сакура не знала, какой по счёту из бессонных ночей стала для него минувшая, но догадывалась, что не первой. В глаза бросилась одна деталь: вместо длинных густых волос на голове Мадары остался лишь короткий обрубленный пучок, который он кое-как завязал на затылке попавшейся под руку нитью. Несколько коротких прядей выбивалось и падало на лоб. Сразу вспомнилось, как он бежал по крышам домов, а в спину ему дышало пламя. Может, уже тогда от волос мало что осталось, Сакура не заметила. Трудно смотреть на волосы, будучи в бегстве от Учиха.       Она не смогла отвести взгляд, даже когда Мадара обернулся к ней.       — С твоими волосами тоже надо что-то делать, — он сразу понял, чему оказано такое внимание. — И бьякуго.       — Что именно?       Страх быть остриженной под ноль коснулся слуха Мадары.       — Пока можешь использовать Перевоплощение, потом надо будет их спрятать.       — Почему потом надо будет спрятать? — спросонья всё никак не получалось собрать разрозненных мыслей.       — В Гайдане на даймё работает клан Хьюга. Любые техники в той или иной степени меняют ток чакры, а бьякуган это считывает.       — Мы идём в столицу? — выдохнула Сакура в замешательстве. — Мы должны вернуться, — с неслыханным ранее упорством произнесла она. — Там же Кагами…       Погружённый в задумчивость взгляд Мадары со всей серьёзностью поднялся к ней. Его молчание изводило.       — Скорее всего, он уже мёртв.       — Не говорите так… — от ужаса её голос упал в шёпот.       — Смерть — это не самое худшее, что может произойти с ним.       Буравящий взгляд Сакуры вдруг остекленел, рот приоткрылся.       — Надо… — вдруг рассеянно вырвалось из неё, — надо помочь…       — Лучшее, что ты можешь сделать, — это держаться подальше, — на корню пресёк Мадара.       Они вновь друг на друга посмотрели, словно проверяя, насколько хорошо понимают друг друга. Понимание оказалось весьма условным. Сакура поднялась на ноги и одним этим движением дала понять, что не согласна.       — Ты не поможешь ему, — её несогласие всё равно что вызов. Мадара, сам того не замечая, заговорил громче с ощутимой угрозой, порывавшейся всякий раз, когда следовало чертить границы. И он их чертил: — Сядь.       Её брови выгнулись, в их изгибе мерещились бок о бок стоящие восстание и обречённость.       — Я кое-что тебе объясню, раз сама не поняла, — вспыхнувшее раздражение с трудом удавалось притушить, но он пытался. — У Исиды не было времени овладеть Ятагарасу но дзюцу, но он очень хочет узнать, куда я направился, поэтому он постарается узнать это старым проверенным способом, не требующим большого ума. Если Кагами выжил, то его будут пытать. Второй человек, чья светлая голова интересует Исиду, — твоя. Появись в Конохе — они доберутся до тебя, а дальше включится Хаширама, что приведёт его к прямому столкновению с Исидой. Мирный договор на ладан дышит. Если хочешь стать тем самым поводом, который его прикончит и обречёт на гибель десятки и даже сотни людей, которые ни к Сенджу, ни к Учиха не имеют никакого отношения, — вперёд.       Дышать стало сложнее. В мире, где, в какую сторону ни взгляни, всё обречено, дышать вообще не очень-то хотелось. Лёгшая на плечи тяжесть потянула Сакуру вниз.       — И что вы предлагаете? — спросила она, боясь услышать ответ.       — Бежать.       Его слова уничтожали. Она отвела взгляд и пропала. Мадара и сам от них прозябал. Раньше пытался сражаться, а теперь поднимал безоружные руки перед тем, что называлось правдой. Их мир был таким, сколько он себя помнил. И люди в нём были такие же, сколько бы старики не пытались говорить о траве, что зеленее, и людях, что добрее. Зелень всё та же, и повод перерезать горло соседу находился тысячи лет назад, найдётся и теперь. И сколько было перепробовано лекарств: заключались межклановые браки, мирные договора, а исход всегда был один. В рукопожатии протянута одна рука, вторая прячет за спиной нож. Этот мир ходил по замкнутому кругу не одно тысячелетие, наворачиваясь каждый раз на одни и те же ошибки, поддаваясь одним и тем же порокам. Пришло время признать, что миру нет необходимости развиваться дальше. Человечество вздохнуло бы с облегчением, закрой оно однажды глаза и не раскрой их больше. Сновидение вполне способно развеять черноту сомкнутых век.       Мадара несколько раз моргнул, чтобы выбраться из собственных мыслей, а затем посмотрел на Сакуру.       — Что с твоей печатью на спине? — спросил он.       Сакура редко о ней вспоминала последние дни.       — Не знаю.       Его глаза не теряли сосредоточенности, по одному их блеску Сакура наперёд догадалась, что своим ответом у неё не вышло замять разговор. Какое-то время Мадара молчал. Надежда на то, что он не попросит, разбилась в пух и прах одним вопросом:       — Можно?       Ей не хотелось бы. Больше того — по её коже пробежал совсем не мартовский холод, когда она представила, как стягивает с себя плащ и задирает водолазку, обнажая спину. Помимо печатей на лбу и спине, на ней была ещё одна, оставленная Широ Куродой и его замком в Мидори. Она проявлялась в напряжении взгляда и поджатых губах. С тяжёлым вздохом Сакура повернулась и подняла вверх одежду.       Много времени Мадаре не потребовалось. Шаринган спешно прошёлся по девяти растянутым по позвоночнику словам: эти же слова ему показал когда-то Хаширама, но невооружённый глаз не смог прочесть их. Напоминало историю с каменной плитой, которую так трепетно хранили в клане, но никак не могли понять, что на ней написано. Сквозь призму мангёке подобного рода загадки решались в два счёта. Однако оставалось последнее, обо что, он предвкушал, ему предстоит биться ещё не один день: почему символов на её спине девять? Почему на плите в архиве клана он вычитал упоминание о десятихвостом, но на её спине имена лишь девятерых?       — Всё, — он свёл с неё взгляд и утонул в сборах, затянув сумку покрепче.       — Есть что-то новое?       — Нет. Но старое стало понятней.       Сакура вернула одежду на место и обернулась. В ней звякнули последние осколки надежды, о которые она привычно ранилась.       — То, что три нижних символа исчезли после Саноса, не совпадение. Твоя печать сломается после встречи с девятихвостым.       Потери привычно чередовались с приобретениями. Сакура слушала его и не могла поверить, что разгадка была не в библиотеке Конохи, которую она перевернула с ног на голову, а в мангекё.       — Собирайся, — встав, сказал он. — Я буду ждать на улице.

***

      Сезон дождей обвалил на землю шквальный ливень. Вой ветра, грохот грозы — всё сливалось в какофонию звуков, в которой Сакуре лишь иногда слышалось глухое «не отставай». Иногда она убирала от лица руку и выглядывала: спина Мадары была путеводной звездой, хоть Хэнге и сделало его едва ли на себя похожим. Да и она ничем не лучше.       Погода даже в глубине леса почувствовалась с лихвой; холодные, до последней ниточки промокшие, они двигались навстречу ветру и иногда скользили на взмокшей глинистой почве. Деревья вокруг раскачивались из стороны в сторону и чудом не переломились пополам, преградив дорогу. Впереди показалась каменная, облепленная мхом и лишайником тория, в её раме раскачивалась промокшая симэнава.       — Что это за место? — Сакура ненадолго остановилась, чтобы разглядеть врата.       — Монастырь Данкецу .       К монастырю вверх в гору вела каменная лестница. На последней ступени показались высокие деревянные стены, из-за которых выглядывали ещё более высокие башни храмов. Их изогнутые крыши недвижимо застыли средь качающихся деревьев и выглядели так невесомо, словно и конец света не посмел бы спугнуть их священный покой.       Врата были заперты. Мадара постучал со всей мочи, но звук полностью проглотила гроза. Они переглянулись с Сакурой и без единого слова друг друга поняли:       — Через стену, — кивнул Мадара, щурясь от ливня.       — Что?! — её возмущение составило буре конкуренцию в громкости. — Это же монастырь!       — Видят Ками, я стучался.       Мадара пожал плечами и, приставив ступню к стене, уже через два ловких шага скрылся за ней. Сакура осталась у порога монастыря в замешательстве. Переминаясь с ноги на ногу, она неловко обернулась назад, к ступеням, в начале которых стояла каменная тория. Врата чертили линию между миром людей и Ками, симэнава отпугивала зло. По крайней мере, так говорили. Она с трудом могла в себе признать религиозность, но… вторгаться в священное место таким диким способом?       — Мне долго тебя ждать? — недовольный голос Мадары подстёгивал к действиям. Обречённо вздохнув, Сакура последовала за ним.       По ту сторону было пусто и, если бы не царящий порядок, то, можно сказать, покинуто. Под крытой сторожкой, где должен был стеречь вход один из монахов, одиноко стоял промокший табурет.       — Где все? — спросила Сакура, рассматривая низкие строения похожие на хозяйственные постройки и вымощенные камнем дорожки меж ними. — Этот монастырь ещё действует?       — Да, — Мадара сам удивился своей уверенности. Прошло около двадцати лет с того дня, когда он был здесь последний раз. — Туда.       Он кивнул на самую высокую крышу — та, что больше всех выглядывала из-за стены. Изогнутые пагоды подпирали серое небо. Над входом в храм в деревянной раме висели вылитые из золота и серебра солнце и луна. Мадара взобрался по ступеням и прислонился спиной к стене. Приоткрыв дверь, он увидел погружённый в сумрак храм, свет свечей, рассеянный и дрожащий на сквозняках, и людей. Храм собрал под своей крышей не меньше двух десятков монахов: все они замерли со сложенными перед грудью руками. Их увлечение молитвой оказалось сильнее скрипнувших дверных петель. Он кивнул Сакуре, и они вместе зашли внутрь, встав у порога.       У дальней от входа стены стоял украшенный ветвями вечнозелёного священного дерева алтарь. Там же при свете восковых свечей читал старые тексты на древних, отдаленно знакомых языках священник. Одно слово из десяти Мадара узнавал: для фундамента его прошлого пару кирпичей взяли из этого места. Его мать верила в богов и остерегалась чёрных кошек. Иногда ему казалось, что она верила во всё, что может дать хотя бы иллюзию контроля над непокорной жизнью. К своим двадцати девяти он научился её понимать: немного уверенности, что всё не разлетится в пух и прах, ему бы не помешало. Мадара обвёл взглядом своды и маленькие окошки меж ярусами пагод. Он был здесь не впервые, но память стёрла все упоминания об этом месте. Он знал, что уже ступал по этим землям, но не помнил о них ничего. Что уж говорить о землях, если черты её лица, которые он хотел бы помнить до конца своих дней, стирались.       Пасмурный рассеянный свет распылялся сверху и ложился на одр с облачённым в белое телом. Мадара почти не моргая наблюдал за отпеванием. Здесь не было статуи Аматэрасу, но всё происходящее напоминало его сон, будивший его посреди ночи так часто, что он давно бросил счёт. Старик-священник принял из рук одной мико чашу. Не боясь запятнать длинные рукава белого кимоно, он зачерпнул трясущейся рукой чёрный пепел, а затем возгласил:       — Горящий в жизни, теперь на одре прах твой, — подойдя к усопшему, он аккуратно высыпал ему на глаза чёрный пепел.       Рядом уже ждала другая мико, держа в руках тарелку, на которой были рассыпаны блестящие пурпурные камни. Священник взял два и возложил их на прах, покрыв оба глаза:       — Теперь открой взор твой для иной жизни, — старик замолчал, пока обе мико, стоя по разные стороны от гроба, укрывали покойного белым плотным покрывалом. — Прими покров и последуй в уготованный покой.       Монахи поклонились.       Всё это было так до боли знакомо. Всё это было столько раз повторено. Воспоминания облипли на Мадаре вслед за мокрой одеждой. Взгляд потерял ясность, лицо стало отрешённым. Мадара уже не следил за службой. Вернуться к ней пришлось, когда зажгли благовония. Их едкий запах защекотал нос и крепкой хваткой сжал лёгкие, вызывая бесконтрольное удушье и кашель. Согнувшись, Мадара закашлялся, взор заволокла пелена. На плече он почувствовал чьи-то руки:       — Что с вами? — испуганно спросила Сакура, усилив хватку.       — На улицу, — едва ли выговорил Мадара и тут же на ощупь вдоль стены пошёл к двери.       Снаружи всё ещё свирепствовала непогода. В её мелодию теперь вплетался кашель, каждый вдох давался тяжело, каждый выдох отзывался свистом.       — Что нужно сделать? С вами все в порядке? — не унималась Сакура. С ранами и ядами она встречалась куда чаще, чем с банальной аллергией.       Мадара оперся спиной о стену и ладонями о колени, пытаясь отдышаться. Он коснулся глаз, стирая с них непрошеные слёзы и пелену, а затем просмотрел на мокрые подушечки пальцев и хохотнул. Подумать только: отпевание неизвестного монаха выбило из него слёзы, пусть и таким вероломным методом.       — Что смешного? — Сакура хмурилась, в её голосе слышалось раздражение. Собственная беспомощность выводила её из себя, Мадара подмечал это не первый раз. Он снова усмехнулся, но ничего не сказал.       Дверь храма отворилась, из неё вышел бритый, как и положено, мужчина лет сорока в одеяниях монаха. Он строго, с ощутимым выговором прошёлся взглядом по Мадаре и Сакуре:       — Как вы вошли? Монастырь закрыт для посещений, врата заперты, — на этих словах глаза монаха слегка расширились, словно он догадался о чём-то.       Мадара отлип от стены и, выпрямившись, ещё раз кашлянул, но уже значительно легче.       — Закрытые врата мы заметили, — ответил Мадара, прочистив свербевшее горло. — А ещё мы сбились с пути и промокли с головы до ног. Видят Ками, — Мадара сделал на богах почтительный акцент, — будь я один, я бы не беспокоил ваш покой, но моя супруга, — мужчина указал рукой на вмиг побледневшую Сакуру, — носит под сердцем нашего ребёнка, и боюсь, для них такое путешествие может плохо кончиться.       Монах, готовый было что-то возразить, после слов о супруге и ребёнке несколько обмяк. Он посмотрел на Сакуру, всё ещё строго, но без былого выговора. Она ещё больше побледнела.       — Сегодня мы провожаем в путь одного из наших братьев. Отпевание вот-вот закончится, думаю, мы что-то придумаем, — продолжил монах, едва смягчив голос и взгляд. Он вновь посмотрел на Мадару. — Вы больны?       — Аллергия на благовония.       — Дурной знак.       — Тем не менее, говорят, боги любят меня.       Доверия у монаха к этим словам не набралось и на горсть, однако препираться он не стал.       Вскоре храмовые двери отворились, из них стали выходить бритоголовые монахи, потупившие глаза в землю. Тот мужчина, с которым говорил Мадара, сделал короткий жест рукой, который, по всей видимости, означал, что нужно притихнуть и пропустить братию.       Воспользовавшись моментом, Сакура слегка потянула рукав Мадары и сдавленно прошептала:       — Мадара-сама…       — Забудь это имя, — шикнул Мадара и грозно покосился на неё.       Сакура набрала полную грудь воздуха и медленно его выдохнула в попытках одолеть волнение. Её взгляд вновь обратился к братии. Среди прочих был юноша лет двадцати, он вёз на деревянном кресле ветхого старика, который, наверно, ещё говорил на древних забытых языках, как на родных. Но ни обилие возрастных пятен, ни россыпь глубоких и не очень морщин, ни сгорбленная спина — ничего не привлекало внимание так, как это делали белые слепые глаза, взирающие в пустоту.       Монахи помогали юноше спустить кресло со ступеней. И тот, который встретил Мадару и Сакуру, был первым в их числе.       — Гаку, это ты? — старик едва встрепенулся и по-черепашьи вытянул шею.       — Да, Саншу Осё, это я.       Слепой старец Саншу немощно улыбнулся, словно это стоило ему немалых сил.       — Брат Иоши точно знал, когда надо отойти в вечность, — продолжал улыбаться старец. — Возвращайся к вратам, продолжай послушание.       Гаку благоговейно поклонился и, проводив юношу и старика взглядом, вернулся к непрошенным гостям:       — Я позову Аканэ-сама, — коротко предупредил он и нырнул в храмовую темноту.       Вскоре из храма вышел священник, издавая при ходьбе звонкий звук цокающих деревянных туфель. Седые волосы, борода и густые белые брови, из-под которых выглядывали чёрные влажные глаза:       — Кто вы?       — Путники, — отозвался Мадара. — Меня зовут Даичи Гото, а это моя жена Идзуми, — Сакура с опозданием, но всё же склонила голову. — Мы держали путь в столицу, с погодой не повезло.       — Да… — священник коротко взглянул на серое небо, — сезон дождей в этом году пришёл раньше, чем мы ждали, — Аканэ в раздумьях о чём-то пригладил бороду. — Что ж… можете остаться, пока все не разрешится. Полагаю, вы шиноби. Необходимо оставить оружие. Боги могут счесть это оскорблением.       — Разумеется, — в ту же секунду согласился Мадара, вытаскивая последний кунай, две звезды и катану. Он передал их в услужливые руки Гаку.       — Госпожу Идзуми мы разместим в жилище для паломников в восточном крыле. Там живут только мико. А вас, господин Даичи, в западном крыле. Там сейчас пусто.       — Будем благодарны, — слегка наклонился Мадара, почувствовав, как пальцы Сакуры нервно сжали его плащ.       В одноэтажном строении, предназначенном для паломников, было стыло, помещение не отапливалось.       — С распорядком в монастыре нужно будет свыкнуться, — Гаку не оборачивался, идя по сумрачному коридору. — Завтрак в шесть утра, обед в двенадцать и ужин в семь вечера. За вами придёт кто-нибудь из братьев. Бани для паломников в отдельном помещении совсем рядом. Аканэ-сама приказал нагреть воду. И приготовить одежду…       Слева тянулась стена из тонких перегородок с фусума, которые вели к маленьким комнатушкам. Гаку остановился у одной из дверей и раздвинул её, приглашая жестом Мадару. В интерьере, где всё напоминало о монашеской аскезе, глазу не за что было зацепиться. Мадара вскользь прошёлся взглядом по матрасам, которые его не особо волновали:       — Прекрасно, — в голосе не было энтузиазма, но выверенная холодная благодарность угадывалась с полутона. — Когда будут хоронить брата Иоши?       — Завтра ранним утром, — чуть погодя ответил Гаку, пытаясь прощупать подвох. Видимо, в искреннюю обеспокоенность он не верил. Человек, вломившийся с оружием в монастырь через стену вообще не внушал доверия. И всё же монах зачем-то продолжил: — Сегодня есть ещё время проститься с ним…       — Видимо, он был дорог вам, — предположил Мадара как можно непринуждённей.       — Каждый брат в монастыре дорог, но отец Иоши был одним из мудрейших, — с неподдельной искренностью сказал Гаку, уронив взгляд на пол. — Он словно знал этот мир с самого сотворения…       — Надо же… — Мадара поджал губы. — Великий ум.       — Да, — кивнул Гаку. Оставив прежнюю подозрительность, монах вдруг иначе посмотрел на Мадару. — Люди шли к нему за утешением. У него всегда находились нужные слова…       — Нужные слова мне бы не помешали…       — Тогда вам нужен отец Саншу. Его келья находится прямо за храмом.       От досады Мадара сжал челюсти сильнее и едва ли удержался от красноречивого вздоха. Библиотека — вот, что ему было нужно. Место, где складировались знания и от ненадобности пылились веками. Чем древнее эти знания, тем лучше. Чем абсурднее, тем интересней.       После недолгого молчания Гаку сказал:       — Сухие вещи в бане. Свои можете оставить там же, братья их приведут в порядок.       — Спасибо, — кивнул Мадара и вскоре остался один.       Оставшись один, он прислушался к шороху удаляющихся шагов, затем к тишине. За окном стихал дождь, но ветер всё ещё гнул многострадальные деревья. Гроза бушевала где-то далеко, глухо. Может быть, над Конохой или над головами тех, кто с остервенением искал его и всё никак не мог найти. Дожди смоют их следы. В монастыре его точно не будут искать. Чувство, не тянувшее на покой, но схожее с передышкой: он слишком много бежал и, остановившись, ощутил нечеловеческую усталость. Его не знавшее отдыха сердце впервые за несколько дней билось мерно, изнурённо. Если бы не облипшая грязная одежда, он рухнул бы на матрас и тут же провалился в сон. Сгребая в жменю последние силы, он двинулся в сторону бани.       Мико помогли Сакуре обустроиться и чуть позже отвели в подготовленное офуро в банное помещение. Сакуре было неловко от их доброты и услужливости: они старались для беременной женщины, а, по сути, помогали лживой беглянке.       Обе служительницы были одного роста и возраста, с одинаковыми собранными русыми волосами, бледными лицами и круглыми, как яблоки, щеками. На вид им было не больше двадцати. И в обоз всей их схожести попадали и имена: Юна и Ясу. Единственное отличие, которое удалось разглядеть, это чёлка: у Юны она ложилась на правый бок, у Ясу — на левый. Вот и вся хитрость, позволявшая Сакуре различать близнецов.       Непогода всё ещё бушевала, но в отдалявшемся рокоте слышалось затишье. Оставшись в помещении для раздевания одна, Сакура утомлённо спустилась на скамью. Пустой взгляд уперся в стену, пока руки безвольно развязывали шнурок и стягивали отяжелевший от дождя плащ.       Перед дверью в комнату с офуро висел осколок зеркала. В нём она встретилась с карими глазами и спутанными влажными каштановыми волосами: как будто встреча со случайным прохожим. Под маской Хэнге она не узнавала себя; странно, но без неё тоже. Это игра «свой-чужой», где она постоянно проигрывала. Ни одного воспоминания, ни одного имени, кроме её собственного, — ничего. Словно до того, как она очнулась, её вовсе не существовало. Эта мысль заполняла душу пустотой.       Ощущение, словно она в мире одна, не смотря на тёплую дружбу с Кагами и семьёй Хокаге. Чувство одиночества в волчьей пасти. Этот мир был столь враждебен и опасен, а она даже не знала, к какой волчьей стае принадлежит. И к волчьей ли?..       Сакура погрузилась в горячее офуро, медленно, но уверенно и, устроившись, обмякла. Она закрыла глаза и подумала о том, что где-то в мире, должно быть, ещё ходят по земле её родители, родственники, друзья… И как вообще цветы сакуры могли упасть так далеко от своих корней? Или, напротив, так близко, что даже и не замечаешь их вблизи, устремляя взор за горизонт?       Перед сном одна из служительниц вновь заглянула к Сакуре, чтобы проведать. Признаться, потребовалось достаточно времени, чтобы определить направление укладки чёлки и имя. От этого Сакура загорелась неловкостью.       — Всё хорошо, благодарю за вашу доброту, — эти слова Сакуре приходилось говорить часто, особенно после прибытия в Коноху. Они всегда были искренними. — Можно вопрос? — мико еле заметно кивнула. — На каком языке совершал обряд Аканэ-сама? — спросила Сакура, не отрывая от служительницы взгляда, точно боялась что-либо упустить.       — Это один из древних языков.На нём говорили преимущественно в центральной части страны Огня, а на его диалектах — в северной и западной частях. Но это было не одну сотню лет назад. Если не тысячу.       — Все в монастыре его знают?       — Нет, — не раздумывая, ответила мико. — Лучше всего его знают священники, потому что все ритуалы совершаются по древним книгам.       — А вы? — уточнила Сакура.       Мико виновато улыбнулась:       — Мы не обязаны. Мы знаем на слух ритуальные тексты и знаем их перевод. Большего не требуется.       — А чтение?       — Хотите, чтобы я что-то перевела? — спросила напрямую мико.       — В общем-то, да, — последовало неловкое признание.       Мико сузила глаза, о чём-то подумав. Было ли то недоверие или что-то ещё, но вскоре она ответила как обычно любезным тоном:       — Текст у вас с собой?       Сакура прикусила изнутри щёку в растерянности:       — Нет, но я бы могла написать его. Там немного.       — Минуту, — попросила мико и удалилась. Вскоре она вернулась со всем необходимым.       Девушки устроились на полу, по обе стороны от единственной в комнате свечи, друг напротив друга. Сакура взялась за кисть и не спеша выводила иероглифы. Она тысячу раз смотрела на них в отражении зеркал, ища в них какую-то подсказку. Она знала каждый их изгиб, но она помнила всё это в отражении зеркал. Теперь же ей предстояло перенести всё на бумагу. Мико внимательно следила за движением кисти. Когда Сакура нарисовала все девять символов и повернула листок, мико разборчиво всмотрелась:       — Да… — наконец-то сказала она. — Это тот самый древний, на котором написаны наши тексты.       — Что там написано?       — Первая часть каждого ироглифа, — тонкий палец служительницы уткнулся в первый попавшийся. — Это цифра. Счёт от одного до девяти…       — А дальше? — нетерпеливо перебила Сакура и прикусила язык в наказание за бестактность.       — Дальше — «хвост», — потерянно сказала она. — Буквально речь об однохвостом, двухвостом и так до девяти. Похоже на детские сказки, которыми нас всех пугали, чтобы мы не убегали далеко от дома, — тепло улыбнулась служительница. — Где вы это нашли? Ещё и на древних!       — Долгая история… — выдохнула Сакура так озадаченно, что мико тут же спохватилась:       — Это старые детские сказки, но, если вас что-то беспокоит, поговорите с кем-нибудь из священников. Они вам скажут больше.       Сакура взглянула на мико и попыталась угадать, как давно она не спускалась в мир, где сказки уже давно стали реальностью.       Засыпала она изрядно плохо и неохотно. Глухой стук в окно заставил вздрогнуть, у переносицы складкой прорезалась настороженность. Сакура медленно подошла к окну и отодвинула оконную раму в сторону. Ветреная ночь принесла Мадару. Не говоря ни слова, он приложил указательный палец к губам и кивнул головой в сторону.       Сакура обернулась к чуть ли не бумажной перегородке меж комнатой и коридором. Идти по коридору, как нормальный человек, слишком рискованно. Половицы здесь, как и во всех старых домах, певучие, а по соседству жили обе мико. Она выглянула в коридор, чтобы забрать оставленную на пороге обувь, выбралась наружу в окно и двинулась вслед за Мадарой.       Чем дольше они шли молча, тем страннее всё это казалось. За всё проведённое в Конохе время она бы не назвала такого дня, где приходилось находиться в шаге от Мадары так долго. Его молчание и погружённость в себя утраивали неловкость и неуверенность.       — Что-то случилось? — спросила она, лишь бы перестать слушать их чавкающие в размазанных тропах шаги. Холод и сырость забирались под скромные монашеские одежды.       — Я нашёл место, где они хранят книги и свитки.       — Нужна помощь?       — Содействие, — поправил Мадара, едва заметно сморщившись. Одно верно выбранное слово могло сохранить его гордость невредимой.       — Я говорила с мико, — Сакура сомневалась, что добытая информация внесёт хоть какую-то ясность: всё это Мадара знал и так — и всё же решила поделиться: — Вы были правы. Символы означают биджу.       — Девять? — с неожиданной вовлечённостью переспросил Мадара.       — Девять. Вы знаете больше?       Он вдруг остановился, и у Сакуры не оставалось выбора, кроме как замереть следом. Его обычно прожигающий взгляд утратил привычную взыскательность и приобрёл глубокую задумчивость. В Конохе он глядел исключительно сверху вниз, держал гордо, даже надменно выпрямленную спину, отдавал приказы, не терпел трусости, неуважения и непослушания. Не умел идти на компромисс. Был всегда «против» там, где все отдавали голос «за». Этот Мадара, к которому она никогда не могла привыкнуть, внушал страх и сковывал её целиком и этой ночью. Бегство стёрло с его лица высокомерие, но не искоренило гордости. Спустило с небес на землю, но не лишило голубых кровей. Сакура едва ли выдерживала его взгляд на себе. Она помнила, какими слухами полнилась Коноха после его исчезновения, и теперь мало понимала, что за человек стоит в шаге от неё. Единственное, что ощущалось кристально ясно, — ноющий инстинкт, повелевающий быть бдительной и осторожной.       — Десять, — наконец-то ответил Мадара и вдруг остановился на её глазах, словно прочитав её мысли. Она обронила взгляд под ноги.       Маленькое здание с кучей стеллажей и пыли на полках было не заперто: то ли по случайности, то ли по неверию братии, что свитки и книги кому-то могут понадобиться. В монастыре вообще встречалось мало запертых дверей, кроме входной. Видимо, до открытия монастыря для паломников мало кто хотел себя утруждать ключами и замками.       У Мадары и Сакуры был целый список слов, которые они выискивали при чтении свитков по диагонали. В них входили цифры от одного до девяти, любое упоминание о демонах и хвостах, история о полумифическом десятихвостом и Цукиёми.       — Разве Цукиёми — это не Лунный Бог? — бегло оглядывая свиток, с осторожностью спросила Сакура. Глаза устало разделяли ночную тьму и чёрные чернила, напряжение в них отдавало головной болью.       — Да, — отрешённо отозвался Мадара, занятый ровно тем же. — Ещё сопровождает покойных в Йоми, страну мёртвых, — свиток, что он держал в руках, как и предыдущие десять, ничего полезного в себе не таил. Мадара свернул его в трубу и взглянул на дальние стеллажи, у которых стояла Сакура, чтобы дать глазам заслуженный отдых. — Но его биография не так важна. В клане Учиха техники называли в честь особо уважаемых богов. Изанами, Изанаги, Сусаноо, Аматерасу…       Они пересеклись взглядами.       — Так Цукиёми — это техника? — уточнила Сакура и с его бессловесного согласия продолжила: — Как так вышло, что свиток не в ваших архивах?       Мадара хмыкнул. Сакура внимательно вглядывалась в его лицо.       — Старая, как мир, история, наполовину сотканная из чьих-то домыслов, — размеренным скучающим тоном Мадара желал ускользнуть от дальнейших расспросов. — Продолжай искать.       Сакура вернула взгляд в сторону шкафа, взяла несколько свитков и подошла к окну. Скученные облака иногда рвались, проливая на землю скудный свет полумесяца. Сакура развернула поскорее свиток, чтобы поймать на нём серебристый свет. Желание найти что-то стоящее с каждым разом усиливались десятикратно, но попадались лишь ритуалы, каноны одеяний, духовные наставления… В ином случае было бы даже интересно, но не теперь. Теряя надежду, она вчиталась. Шероховатость и пластичная мягкость, которую она сразу же ощутила ладонью, говорили о том, что этот трактат многократно старше её самой.       Взгляд метнулся по строкам, бездумно, в поисках лишь необходимых слов, но символы не читались. Она потерянно посмотрела на него, всё ещё силясь понять хоть что-то, но прадедушка родного языка не поддавался расшифровке. Тогда Сакура взглянула на стоящего у соседнего окна Мадару.       — Как у вас с древними языками? — спросила она, чем сразу же привлекла к себе внимание. Девушка протянула ему свиток. Мадара неторопливо подошёл и принял его в свои руки.       Сакура внимательно следила за его глазами и вдруг они расширились, а затем налились багровым мангекё.       — Что там? — нетерпеливо спросила Сакура и заглянула в свиток, будто там что-то прояснилось для неё. Лицо Мадары вытянулось, глаза бежали по тексту и узнавали его, точно уже с ним встречались. Даже его пальцы крепче сжались на пергаменте.       — А вот и ответ на твой вопрос, — не отрывая глаз, медленно протянул Мадара. Свернув свиток, он сунул его под складки одежды, прижав поясом. Видимо, изучать его стоило в более подходящих условиях, но недовольно-сощуренный взгляд Сакуры требовал дать хотя бы что-то. Она умела быть настойчивой. Мадара предпочёл бы не выводить эту черту в абсолют. — Некоторые говорят, что клан Учиха получил свои способности от Аматэрасу… Сказки для детей.       Глаза Сакуры с интересом округлились.       — Есть придание, оставленное предками. Мангекё позволяет его частично прочесть, как и этот свиток.       — И… — растерянно подхватила Сакура. — Что говорят предки?       — Предки говорят о Кагуе, вкусившей плод Древо-Бога. О её сыновьях Хагоромо и Хамуре. И о сыновьях первого — Индре и Ашуре. От Индры идёт история моего клана, — Мадара и сам с трудом верил, что говорит это всё вслух человеку, с которым едва ли знаком. Может, она и заслуживала знать чуть больше, чем нужно. В конце концов, о его смерти мечтали многие, но лишь у неё была не одна возможность сделать это тихо.       — Так почему свиток должен быть здесь?       Мадара вскользь осмотрел стены библиотеки, остановив взгляд на окне, где во всей красе стоял храм Солнца и Луны.       — Кому посвящён монастырь, как думаешь? — вопрос был с подвохом.       — Над входом в храм были Солнце и Луна.       — Да, на что похоже?       — Я подумала об Аматэрасу и Цукиёми.       — Да, — кивнул Мадара. — Они используют их образы. Брат и сестра, что никогда не ладили друг с другом и, чтобы покончить с враждой, объединились в браке. В честь этого объединения и воздвигли монастырь.       Сакура повернулась к окну и тоже всмотрелась в пагоды.       — Но если присмотреться внимательно и стереть конкретный образ, — спокойный приглушённый голос продолжал размышлять. — Два враждующих и противоположных по заряду начала. Солнце и Луна, Аматэрасу и Цукиёми, Ашура и Индра… — Сенджу и Учиха? — спросила Сакура, обернувшись к нему. Он посмотрел на неё с одобрением.       — Монастырь назван и воздвигнут в честь единства. Кому ещё важно единство двух враждующих начал, как не первоисточнику, из которого они оба вышли?       — Отцу?       — Именно. Посмотри внимательней. В храме шесть стен, его укрывают шесть пагод. Боги и богини — это лишь накипь. Этот монастырь призван хранить тайны Хагоромо, который так же известен как Мудрец Шести Путей. Он нейтрален для двух сторон и хранит тайны их обеих. И некоторым тайнам он заповедовал остаться здесь, — взгляд Мадары вновь затерялся меж стеллажей.       Сакура в восхищении осмотрелась. Теперь это место внушало благоговейный трепет.       — Откуда вы всё это знаете? — вопрос возник в голове сам собой и так же естественно вырвался наружу. — Это знают все в вашем клане?       — Я прочёл это в наших архивах совсем недавно и случайно. Думаю, Исида тоже это знал, но не придавал значения. Остальные… После того как я закрыл архив, о его содержимом мало кто знает.       Сакура внимательно за ним следила. Даже слишком. Внутри всё ещё ныл инстинкт: «Остерегайся, — вторил без конца он, — держи расстояние». И она держала и остерегалась, выглядывая в каждом его движении намерение, выслушивая в каждом сказанном слове ещё два утаённых.       — Если я спрошу почему, вы ответите? — спросила Сакура.       Мадара покосился на неё, его пристальный взгляд был уже знаком.       — Слишком много вопросов, — ответил он, взявшись за очередной свиток. — Слишком мало времени. До рассвета мы должны уйти.       И всё же она не понимала. Пыталась сложить разрозненные куски в одну картину, но ничего не выходило. Они еле выжили. Неизвестно, выжил ли Кагами. Непонятно, что клокочет и бурлит в котле Конохи и что с ней станет в ближайшем будущем. Неизвестно, как и где теперь жить и что делать. Неизвестно, как Мадара оставил всё, за что так долго и крепко держался. Как оставил свою семью и позволил произойти тому, что случилось. Как смог убить родного отца, в чём сомнения Сакуры были на порядок меньше, чем у Кагами. При всём этом количестве неизвестных они находились в монастыре и по крупицам вылавливали любое упоминание о хвостатых.       Было ли это абсурдно? Со стороны так и выглядело. Мадара не договаривал, а в его молчании и крылись недостающие части, Сакура не сомневалась. В чём и не хватало уверенности, так это в том, нужна ли ей правда? Чужие войны, чужие беды… Два чужих клана никак не могут прийти к единству и продолжают то, что начали их далёкие предки.       Круг её интересов узок: ей бы знать, что с Кагами всё хорошо и, если повезёт, то вернуть утерянную память.       Сакура опустила взгляд на свиток и продолжила чтение.