Основатель

      Хэнге спрятало синяки под глазами и взбухшие от напряжения капилляры в белках, но не изнурённость, что оставила после себя ночь бесплодных поисков ответов на бесконечные вопросы. Ложиться спать не было никакого смысла: монастырский уклад диктовал необходимость явиться на завтрак, хоть и голода за усталостью не ощущалось. Вопреки попыткам Сакуры держаться бодро, мико обеспокоенно завалили её вопросами о самочувствии. Оставалось воспользоваться козырем в рукаве и обвинить во всём долгую дорогу и новое место. В конце концов, это было чистой правдой. Маленькой крупицей честности в потоке лжи. Мико понимающе кивали и обещали, что после завтрака она сможет спать, сколько душе угодно.       Братия собиралась в столовой за два длинных низких стола, присаживаясь каждый на своё место. Юна подвела Сакуру к Мадаре и откланялась.       — Не спалось? — озабоченно спросил Мадара, протягивая руку, на которую Сакура могла опереться. На мгновение она стушевалась. Роль чьей-то жены подходила ей чуть больше, чем седло корове.       — На новом месте всегда трудно уснуть, — дежурный ответ пришёлся как нельзя кстати. Прикосновение его руки было ей чуждо и непривычно, и всё же принять его помощь было необходимостью. Вряд ли монахи оставят их тут, если раскусят обман. По ладони прошёлся импульс, рассыпавшийся в предплечье мурашками и онемением. Сев рядом, Сакура сложила руки на коленях. Ладонь продолжала зудеть. Незаметно для чужих глаз она растирала её пальцами. — Спасибо.       Горящий меж столами очаг согревал промерзшую за ночь комнату. На столах уже стояли глубокие миски с дымящейся кашей, какие-то белые булочки и чай — скромный завтрак, тем не менее, согревал одним своим видом. Во главе комнаты стоял алтарь. Сакура присмотрелась к умелой резьбе мастера, что вырезал в нём что-то похожее на храм в миниатюре, только вместо дверей зеркало. Над храмом висела золотая симэнава, по обе стороны от него в фарфоровых белых вазочках стояли ветви божественного дерева сакаки. Там же теплилось пламя лампад и стояли подношения — рис и сакэ.       Заметив зачарованный взгляд Сакуры, Мадара посмотрел туда же. Раньше и в его доме была камидана.       — Что это? — приглушённо спросила Сакура и придвинулась ближе к Мадаре, пока монахи усаживались и тихо переговаривались о своём.       — Что-то вроде алтаря.       — Не видела их у Сенджу.       — Сенджу сами себе на уме, — ляпнул Мадара таким тоном, что сразу стало понятно: дело вовсе не в камиданах.       Сакура сделала вид, что не услышала эту резкую ноту.       — Хотя… — вдруг вспомнилось ей. — Ветви стояли, я думала просто украшение. Но зеркал точно нет.       Мадаре показалось до смерти любопытным, что она заострила внимание на отражающей стекляшке. Настолько любопытным, что он не смог бы ни есть, ни спать, если бы не просветил её в тайну этого атрибута:       — Забавно…       — Что именно? — обернулась к нему Сакура, пытаясь наперёд угадать по выражению лица. Оно, как и древние языки, не поддавалось чтению.       — Это священное зеркало. По легендам, когда Аматэрасу одарила людей пламенем, все начали поклоняться ей и забыли Цукиёми. Тот разгневался и проклял людей. Как только Аматэрасу зажигала пламя в сердце, Цукиеми касался их ума, ввергая в безумие. Зеркало нужно, чтобы увидеть себя, обрести чистоту ума и вернуть самообладание. Кстати, как у любой священной вещи, у этой есть своё имя, — произнёс он таким тоном, что свет свечей блеснул в её глазах с особенной пытливостью. — Оно называется Кагами.       Её брови ожидаемо изогнулись не то с изумлением, не то с замешательством. Мысли Сакуры в последние дни отличались особым трауром, а талант Мадары топтаться по чьим-то ранам был общепризнанным. Она готова была счесть это за злую шутку, но Мадара невинно пожал плечами:       — Можешь спросить у кого-нибудь. Хоть прямо сейчас, — сказал он гораздо тише и скользнул взглядом за спину.       Сакура ужалено обернулась и обнаружила за спиной мико. Сбивчивый взгляд ухватился за чёлку, шестеренки в голове стали усердно крутиться, вспоминая имя…       — С овощами и фруктами в обители тяжеловато ранней весной, но у нас в запасах есть моченые яблоки, — служительница тепло улыбнулась, протягивая тарелку с угощением.       На щеках Сакуры растёкся алый румянец, как будто на мокрый лист упала капля акварели. Жар вспыхнул, словно внутри была печь, в которую подкинули дров.       — О… я… — сбивчиво проронила Сакура.       — Мы очень благодарны за вашу доброту, — голос Мадары был спокоен и размерен. А ещё в его глазах блестело звенящее умиротворение, какое бывает только у тех людей, кто держит ситуацию полностью под своим контролем.       Мико улыбнулась краешками губ и передала тарелку Мадаре. Сейчас, в самый неподходящий момент, шестеренки наконец-то выдали имя — Ясу.       — Спасибо, — Сакура поправила прядь за ухо и натянуто от смущения улыбнулась.       После ухода Ясу Мадара немного обождал, прежде чем сказать:       — Вы с Кагами слишком нервные, — ему явно это досаждало. Наверно, прикрывать чью-то нервозность и вступать в лишнее взаимодействие с людьми, ему не особо нравилось.       — Мы с Кагами не любим лгать, — необычная для неё твёрдость, родственная с жёсткостью, выделяла краеугольные моменты.       Мадара улыбнулся. Сделал это беззвучно, но так ощутимо, что Сакура почувствовала эту улыбку ожогом на плече.       — Самый честный человек на свете сказал Хашираме, каких дел наворотил на ближнем зарубежье?       Сакура закусила изнутри щёку. Незаметно от неё пальцы обеих рук сжались в кулаки, спину сковало напряжение, что угадывалось в позе издалека.       — Если бы не вы, может, и сказала бы.       — Если бы, может… — налегал Мадара, вычленяя нужные слова. — О печати ты молчала год. И, думаю, продолжила бы молчать, если бы не бдительность одного известного дуэта. Так что делай то, что ты всегда делала. Со спокойным видом и без лишних движений.       Послевкусие от его слов оставалось горькое, перебивать его было нечем. Помимо распыляемой горечи, его тон нёс в себе знакомые перемены от иронии до сквознякового холода. Тяжеловесные слова падали в неё, словно в воду, разбрызгивали капли и обрушивались вниз, где поднимали со дна муть. Рядом с ним было тяжело. В моменты, когда он проходился по больному, невозможно. Сакура сжала складку одежды и постаралась отвлечься.       С приходом Аканэ тишины ощутимо прибавилось. Мадара медленно обводил комнату взглядом. Всех монахов в лицо он не знал, но Гаку так и не увидел. Видимо, отпевание Иоши — это единственная уважительная причина, по которой смотрящий за воротами может отлучиться от своего поста. Зато в углу комнаты в стороне от всех скромно стояли кресло с немощным стариком и юноша, что ухаживал и за тем, и за другим. Сухость выступающих на тыле кистей жил, морщинистая тонкая кожа, лысая не от бритвы, а от прожитых лет голова и белые, угрюмо взирающие в пустоту глаза. Утонуть во тьме посреди ясного дня… Воспоминания о собственной давно прожитой слепоте встряхивали Мадару, как удары током.       Аканэ подошёл к алтарю и повернулся к нему лицом, что стало знаком для остальных. Монахи встали, зазвучали слова молитв. Всё это продолжалось недолго, после чего Аканэ обратился ко всем присутствующим:       — Надеюсь, все успели проститься с отцом Иоши, — священник скорбно потупил взгляд в пол и пригладил длинную седую бороду, — благодаря нашей обители и отцу Иоши в частности, храмы Солнца, Луны, Покоя и Единства обрели мудрую опору в лице священников и духовных учителей, которые так необходимы миру, на который падает тень. Тысячелетиями мы молимся о мире и служим ему тем, чем можем помочь: мудростью, кротостью, добротой и целомудрием. Пусть Ками благословят отца Иоши, как первого, кто любовью и смирением нёс свет, — после этих слов все в комнате поклонились. — Перед трапезой хочу напомнить, что сегодня в полдень я ухожу в Року на три дня. Пока меня не будет, управлять монастырем будет Саншу-сама.       Священник поклонился почтительно в сторону, где сидел сгорбленный старик. Вся братия покорно сделала то же.       — Да благословят Ками нашу трапезу, братья, — завершил Аканэ и позволил всем сесть.       И все сели, как ничего ни бывало. Лицо Мадары скептично дёрнулось, вглядываясь в окутанное одеялом олицетворение немощи, которому вверили целый монастырь. Решение глубоко абсурдное и смешное. Благо, обстоятельства позволяли Мадаре не вмешиваться и даже не иметь собственного мнения по этому поводу. В конце концов, монастырь — не его удел. Но на это цирковое представление он бы посмотрел.       Небо вновь собирало тучи. Уже с высоких гор слышалось грохотание — предвестник грядущего шторма. На Сакуре были одеяния мико и плащ, но она продолжала ёжиться от холодного ветра, стоя у ворот обители.       Монахи здесь провожали Аканэ в путь, некоторые просили благословения, другие наоборот благословляли, повязывая на запястья красную нить. Слышались ободрения и наставления.       — Рад видеть вас, Идзуми-сан, — улыбнулся Аканэ, распрощавшись со всеми прочими. — Хоть я ненадолго, но, надеюсь, не упущу момента и вас проводить в дорогу.       — Думаю, это тот случай, когда стоит надеяться на лучшее и готовиться к худшему, — в ответ улыбнулась Сакура и слегка поклонилась. — Мы не собираемся вас стеснять.       — Вы нисколько нас не стесняете. Скоро отгремит непогода и со всех концов в монастырь приедут паломники. Если бы вы застали это время, вы бы поняли, что значит на самом деле стеснять, — по-доброму усмехнулся священник и вызвал тем самым искреннюю улыбку Сакуры.       — Аканэ-сама, я хотела кое-что спросить… — взгляд Аканэ обрёл серьезность, не потеряв в теплоте. — Есть… — она вдруг запнулась, но быстро взяла себя в руки, — дорогой мне человек. Он шиноби. Выполняя одно важное поручение, он вдруг пропал. Мы искали его и нашли, но он… совершенно ничего не помнил о нас и себе. На его спине мы обнаружили печать, блокирующую память. Она состояла из девяти символов, которые были написаны на древнем языке.       Погружённый в рассказ священник спросил:       — Что было написано?       — Вот, — Сакура подняла руку из-под складок плаща и развернула помятый и оборванный клочок бумаги. Священник бегло взглянул, но было заметно, что ему, в отличие от мико, времени на перевод много не требуется.       — Я… — обронил священник, подняв взгляд к Сакуре. — К сожалению, в печатях я не силён, — в его глазах и, правда, виднелось сожаление.       — Нет, я не прошу об этом. Я бы хотела точно знать, что здесь написано, и знать, кто мог наложить эту печать.       В чёрных зрачках Аканэ отразилась дюжая задумчивость.       — Это хороший вопрос, — произнёс он. — Я никогда не встречал древний язык вне стен храмов и монастырей.       — Это мог быть монах? — в голове начинала клубиться путаница.       — Это мог быть кто угодно, Идзуми-сан, — поспешил оборвать ход мыслей Аканэ. — Я лишь сказал, что не встречал ни разу древний язык в миру.       Поникший взгляд Сакуры рухнул в пустоту. Нить, ведущая к прошлому, оборвалась, не успела она за неё потянуть.       — Эти символы значат имена демонов, — вернулся к бумажке священник. — Сожалею, что сейчас не хватит времени, чтобы обсудить все детальней. Но, уверен, кто вам и может помочь, так это отец Саншу.       — Не хотелось бы его тревожить, — тон походил на извинения.       — Отец Саншу любит гостей, — подбодрил Аканэ. — Любой из братьев приведёт вас его келье.       Всё ещё расстроенная, она сколь могла нацепила на лицо благодарную улыбку. Священник ответил ей тем же, а потом откланялся всем провожающим и вышел за ворота. Сакура провожала его взглядом, пока Гаку не запер двери.       Вопрос о доверии стоял остро, сколько она себя помнила. Свои самые первые дни она верила всем, а после Мидори — никому. После побега из Страны Травы она старательно прятала под отросшей чёлкой свой главный опознавательный знак и магнит для всех прочих — бьякуго. Прятала протектор. Отрицала всякую связь с шиноби и самураями. И старалась полностью уничтожить себя, заглушать всякий писк, выбелить цвета. И если с голосом было проще, то с волосами сложнее. Розовый цвет выделял в толпе, мужчины находили его необычным. Что может быть хуже, чем внимание мужчин к одинокой безродной девушке?       Может, она и дожила до Конохи только благодаря тому, что научилась видеть в каждом жестокость и обман. Встретить столь честных и добрых людей в Конохе было настоящим подарком свыше. И она стала учиться доверять. Увы, полностью пройти курс доверия не удалось. У жизни, очевидно, были свои планы, а в стане Учиха свои козни и раздор. Странно, что люди, так или иначе связанные кровью, терпели подобных масштабов раскол в своём доме. И тем не менее лучше уж быть частью враждующей внутри себя семьи, имя которой внушает уважение другим, чем безродной одиночкой.       После ухода Аканэ Сакура лёжа в постели смотрела в потолок и изводила себя мыслями. Она вспоминала их разговор со священником, пыталась точно воспроизвести в мыслях его мимику. Горько было признать, но ей хотелось больше верить в ложь Аканэ, чем в отсутствии каких-либо зацепок.       Она запустила пальцы в волосы, повернулась на бок и согнулась.       За окном начинался очередной ливень.

***

      Несколько дней Мадара и Сакура старательно подгоняли свой новый режим дня к распорядку монастыря: по ночам копались в библиотеке, утром обязательно присутствовали на завтраке, чтобы оказаться у всех на виду, затем уходили в свои комнаты спать, просыпались к обеду, вновь бродили у всех на виду и после ужина вновь удалялись по своим комнатам, чтобы встретиться ночью. Надо сказать, никто за ними особо не следил, каждый был занят своим делом и погружался в него с головой. Гости были предоставлены сами себе.       Их вылазки в библиотеку становились всё тяжелее и безысходнее. Ответы не то что не лежали на поверхности, иной раз возникал закономерный вопрос, а здесь ли их прячут? От бесполезной пыли и религиозных текстов Мадара становился нервным, Сакура молчаливой, но оба продолжали — у обоих были свои вопросы и цели.       Видимо, последняя капля его терпения вылилась на очередном бесполезном свитке. Мадара с запалом скопившегося раздражения бросил его в полку и сдавленно процедил:       — Бестолочи.       За эти ночи они лишь подпортили зрение и нашли один то ли исторический, то ли мифологический свиток. Сакура понимала его нервозность.       — Завтра утром уходим, — бескомпромиссно поставил в известность Мадара, заправив ладонью назад свалившуюся на глаза чёлку. Затем ладонь пошла дальше и добралась до затёкшей шеи. — Мы потеряли достаточно времени.       Сакура делала вид, что продолжает читать, провалившись в свои мысли. Усталость была солидарна с Мадарой, но глубоко внутри не давала покоя другая мысль.       — Так просто уйдём? — она свернула свиток в трубку.       — То, что я ищу, находится не здесь. Данкецу, скорее, спортивный интерес.       Похоже на правду, если бы не столь выраженное пренебрежение. Такое услышишь только от игрока, который не привык проигрывать. Прикусив губу, Сакура задумалась, а затем, хватаясь за последний шанс, произнесла:       — Мы ещё не всё проверили, — молчание в ответ означало внимание слушателя, — стоит спросить у монахов.       Мадара всплеснул руками, медленно обернулся к окну и водрузил задумчивый взгляд на храм.       — Аканэ ушёл и не торопится возвращаться, — с очевидным посылом произнёс он. — Иоши мёртв. Остальные — зелень, на которую я бы не возлагал особых надежд.       Сакура стыдливо поджала нижнюю губу, понимая, какую глупость ей предстоит сейчас сказать.       — Ну… — она оттягивала неизбежное, — есть ещё отец Саншу…       Мадара обернулся. Сакура знала, что произойдёт. Предвидела, что его брови изогнутся так, что адресованный её адекватности вопрос, станет читаемым без всяких слов. В довесок он ещё тяжело и безнадёжно выдохнул, как хотят, но не могут выдохнуть медики у постели больного, когда их спрашивают, есть ли надежда на выздоровление. Его прогнозы касательно вменяемости озвученной идеи были однозначными.       — Знаешь, — к этому моменту Сакура уже раз десять раскаялась, что сказала это вслух и больно прикусила язык. — Мне даже интересно будет на это посмотреть.       Её щёки обжёг непрошенный стыд. Мадара продолжал давить своим пудовым уничижением.       — Ладно, один день погоды не сделает, — в конце концов, согласился он.       Здесь было спокойно. Сакура любила пару последних дней за то, что, возвращаясь после завтрака в свою комнату совершенно измотанная и обессиленная, плюхалась в расстеленную постель и смотрела, как на небе за тонким окном собираются грозовые облака. Ветер наводил шум, пролетая сквозь голые деревья, и шуршал, шептал что-то на древних языках или новых — она не понимала. Затем о стекло разбивались вдребезги капли дождя, разлетались сотнями частей. Она слушала звуки природы и думала о своём. Думы тоскливые, но занимающие голову. Укутавшись в них, как в одеяло, она засыпала с ясным осознанием, что этот сладкий сон будет последним в этих стенах. На сомкнутые глаза упала крупная прядь. Убирать её совсем не хотелось, да и ватные, обмякшие руки уже не желали двигаться. Покой камнем придавил её. Состояние полусна крепко держалось, не решаясь упасть в сон или бодрствование.       Тишина уплотняла воздух, делая каждое шевеление в доме уловимым. Где-то скрипнули половицы — стало быть, пришли мико. Шаги глухо семенили, а затем стали отдавать эхом и вскоре вместе с дождём за окном умолкли. Настала иная тишина, звенящая. А затем яркий луч света, не иначе как солнечный, ударил по глазам, веки от него сморщились. Сакура глубже укуталась в одеяло.       — Ну, вы только поглядите, — с укоризной пожаловался женский голос. — Я открываю шторы, а ей хоть бы что.       — Ещё пять минут…       Сакура поразилась тому, как голос точно вышел из неё, но она не предпринимала никаких попыток что-либо сказать. И страннее всё выглядело, если учесть, что голос точно был её… Словно она сторонний слушатель в своей же голове.       Матрас продавился, когда кто-то сел на край кровати и пригладил рукой плечи сквозь одеяло. Так тепло.       — Давай, милая, время и так уже половина.       — Время ещё есть… — ответил собственный заспанный голос. — Я успею…       Но обещания, видимо, не восприняли всерьёз. Ловкие руки настойчиво, но нежно потянули одеяло вниз, обрушивая на веки яркий солнечный свет.       И этот голос, и прикосновения… Сакура хотела поскорее освободиться от тьмы, раскрыть глаза, но веки её не слушались и настырно морщились.       — Ну же, — теплые руки защекотали.       — Ну, ма! — смех и деланная обида вылились визгом.       «Ма»?       Когда глаза распахнулись, вместо залитой солнечным светом комнаты, она увидела скромный монастырский интерьер, освещённый вспышкой молнии. А затем раскат грома, точно в небе разыгралась битва Ками прямо над головой. И бешеный стук сердца.       Стараясь удержать в памяти её голос, она лишь больше его теряла. Только открыв глаза, она помнила интонацию, тон, тембр — он ещё стоял у неё в ушах, вызывая трепет. И каждая секунда отрывала от него частицу и уносила прочь, прорубала щемящую, жаждущую заполниться пустоту.       Руки, движение матраса… Свет, шорох раздвинутых в стороны штор. Она слышала е ё! Она чувствовала её…       Сакура привстала на локтях и села.       Ещё никогда видения из прошлой жизни не заставляли её плакать. Потому что ещё никогда ей не снилась прошлая жизнь.       Обед она пропустила, пришла только на прощальный ужин. Мадара вскользь прошёлся взглядом по синякам и отёкшим векам и сказал:       — Плохо выглядишь, — сухие слова констатировали факты и ничего более. В знак своей осведомлённости об этом недоразумении Сакура только кивнула головой за неимением сил на большее. На том и сошлись.       Молитвы читал кто-то из братьев. Отец Саншу лишь сидел в своём кресле и благоговейно направлял слепой взор на говорящего.       — Всё ещё веришь, что он может быть полезен? — спросил шёпотом Мадара.       Грузный взгляд вперился в старика. Она уже и сама не знала. Единственное, что в ней заговорило — это целесообразность. Они могли бы быть уже как день в дороге, но остались только ради этого.       — Хотя бы попробуем.       Молитва закончилась, монахи поклонились в сторону камиданы и приступили к еде. Аппетитом Сакура похвастаться не могла, не смотря на пропущенный обед. Она вяло смотрела на стол и так же вяло держала палочки.       — Дорога предстоит долгая, денег почти не осталась. Если не будет сил идти, я не буду тратить свои, чтобы тащить тебя, — на ухо сказал Мадара.       Сакура с досадой взметнула взгляд к небу, мысленно прося у Ками терпения.       После того как все поели, вновь зазвучали молитвы, а затем дежурные братья стали убирать со столов, а прочие расходиться по своим делам. Бритый юноша с заботой подоткнул одеяло старца и схватился за ручки, готовясь отвезти того в келью. Сакура ускорилась и прытко в два шага оказалась рядом со старцем. Мадара едва успевал, приятно удивлённый подвижностью, после полуживого ужина.       — Простите… — Сакура поклонилась, а когда выпрямилась, увидела обращённые к себе покрытые бельмом глаза и старческую улыбку, словно он был рад, что кто-то к нему подошёл. Он так же улыбался от сиюминутной встречи с Гаку и вообще с кем бы то ни было, кто решался завести с ним разговор. Это показалось трогательным. — Отец Аканэ-сама сказал, что я могу обратиться к вам, если потребуется… Меня зовут Идзуми Гото, мой…       — Супруг — первый сын в семье Гото, — улыбнулся Саншу и сдвинул взгляд в сторону, правда, точно в Мадару направить его не удалось. Мадара терпеливо втягивал щёки, сражаясь со своей импульсивностью. Разговоры со стариками никогда не приносили ему особого удовольствия.       — Точно, — сдержанно ответил Мадара.       — Первый ребёнок первого сына… — просипел старик и вновь посмотрел на Сакуру, что уже бледнела под гнётом собственной лжи. — Пусть небо дарует вам здоровья и мудрости.       — Спасибо, — поклонилась Сакура.       — Не хотите ли чаю? — улыбнулся с надеждой в голосе Саншу. Его морщинистые, завёрнутые вовнутрь губы натянулись и разгладились. — Паломники привезли столько чаю, я за всю зиму не осилил, — он беззлобно засмеялся, заражая несмелой улыбкой Сакуру.       — С радостью, — ответила та и искоса посмотрела на Мадару.       — Сочтём за честь, — нехотя произнёс он, перехватив её взгляд.       — Чудно! Шуу, мальчик, поехали, покажем гостям келью.       Если спросить у Мадары и Сакуры, как проходил вечер чаепития в келье Саншу, то пришлось бы выбирать между двумя полярными ответами. Для Мадары этот вечер длился, как в мучительном цикле Изанами: разговоры ни о чём, манеры, приветливый тон, сдержанность, приличия… Всё это словно в латунный доспех заковывало его свободолюбивую натуру, которая предпочла бы в непогоду и ночной тьме пробираться к столице, подобно жаждущим в пустыне, что ползут к колодцу. Чай, старики… всё это приводило его в напряжение, что выражалось в бесконечном верчении в руках чашки и нервно дёргающейся под столом ноге. Кстати, это помещение было первым, в котором стоял высокий стол со стульями: видимо, дань уважения немощи старика, оседлавшего инвалидное кресло.       Мадара беспокойно озирался в окно, где сгущались сумерки. Он ощущал самую настоящую ломку, призывавшую его окунуться в бездомное скитание, но от окна его возвращал в хижину голос Саншу, что по просьбе Сакуры рассказывал что угодно, но не то, что нужно:       — Мне уже больше ста… — старец почесал потерянно затылок. — Точно и не скажу сколько, — усмехнулся он, сам тому дивясь.       — А августе мы отмечали ваше стодевятилетие, — подсказал юноша, стоящий рядом и всегда готовый долить чай или помочь чем-нибудь старику.       — Сто девять? — Сакура выпучила глаза.       — Больше ста и не дашь, — вмешался Мадара, примирившись с мыслью, что день потрачен впустую. — Хорошо выглядите, — пожал плечами он, когда заметил на себе нахмуренный взгляд Сакуры.       Саншу добродушно засмеялся почти беззубым ртом. Совсем как ребёнок.       — Должно быть, вы столько пережили, — улыбнулась Сакура.       — И многих, — не упустил возможности вставить своё слово Мадара.       Саншу отрывисто хохотнул, но не так как прежде, а затем улыбнулся тусклой и печальной улыбкой. Увидев это, Сакура повернула лицо вбок и ошпарила Мадару осуждающим взглядом. Тот лишь прочистил горло кашлем и заерзал на стуле, подбирая позу поудобней.       — Это правда, — тоска в голосе имела свет и тень. — Мне выпала слишком долгая жизнь. Боги позволили мне завести много друзей и увидеть, как они по одному отходят в Йоми.       — Простите, мы не хотели… — с искренним сожалением произнесла Сакура.       — Нет, дитя, это ничего, — улыбнулся старец. — Я бы никогда не стал священником, если бы не верил, что под конец нас всех ждёт вечный покой. Бремя жизни слишком… — старик бесплодно забегал взглядом, подбирая слово, — беспокойно, — улыбнулся он, радуясь, как верно слово передаёт смысл. — Слишком много горя и несправедливости, — худая голова тряслась мелкой дрожью. — После девятого десятка уже устаёшь.       Тишина как-то чересчур тяжело легла на до того лёгкую беседу. Грустные замершие диалоги Мадара любил ещё меньше, чем бессмысленные, потому решил прервать безмолвие:       — И что говорят по этому поводу боги?       — Ммм? — вытянул шею Саншу.       — Что говорят Ками о вашем долголетии? Дар это или проклятье?       Старик замер, смакуя вопрос.       — И все же думаю, ни то, ни другое, — медленно прохрипел он, устремив белые глаза в сторону Мадары. — Длинной жизнью не награждают, короткой не наказывают. Иначе как объяснить число погибших младенцев и долголетие тиранов?       — Но если вы служите Ками, у вас должны быть какие-то соображения на этот счёт.       Старик улыбнулся морщинистыми губами.       — Есть, конечно. Это не объяснит всего, но хотя бы что-то. Ками призывают нас в Йоми, когда наш долг, о выполнении которого мы не ведаем, наконец-то исполнен.       — И каков ваш долг?       — Я часто об этом думал, но никак не мог понять, — с трогательно виноватым тоном признался Саншу. — Я думал об этом последние тридцать лет, но так и не понял. Ками не отпускают.       — Но как тогда выполнить долг, если даже примерно не догадываешься, в чём он состоит? — спросила Сакура.       — Во-первых, не думать о нём, — задорно усмехнулся старец. — Не размышлять, не искать путей. Говоря о долге, мы входим в русло реки, чьё течение нельзя замедлять, а для этого необходимо довериться ей и плыть туда, куда плывет она.       — По течению плывет только мёртвая рыба, — не мог не сказать Мадара. — Да и такими темпами пройдут годы. Руки ослабнут, глаза ослепнут…       Сакура прокашлялась, одарив Учиха весомым взглядом, призванным придавить его самомнение.       — Это справедливый обмен, — Саншу не замечал колкостей либо же пропускал их мимо ушей. — Зрение глаз на зрение души.       И вдруг старик повернул голову и посмотрел прямо на Мадару. Ни рядом, ни по касательной, как прежде, а прямо в лицо Учиха, отчего тот сконфуженно замолчал.       Затем старик коротко улыбнулся и вновь уронил бесцельный взгляд на столешницу.       — Кажется, моя река вынесла меня на нужный берег…       Не поняв значения слов, Сакура беспокойно посмотрела на Мадару, но тот неотрывно наблюдал за старцем в ощутимом напряжении. И это ей тоже показалось странным.       — Неужели… — глаза Саншу, до сего момента погружённые во внутреннюю борьбу, взметнули кверху взгляд и вновь угодили прямо в Мадару. На этот раз стало понятно, что это не случайность. Старик словно хотел увидеть Учиха воочию, но под пеленой мог разобрать лишь расплывчатый силуэт. — Первый сын, — произнёс Саншу, точно осенённый или даже потрясённый невысказанной мыслью.       Перемена в старце заставила Сакуру в волнении заёрзать на стуле, Мадара же, напротив, застыл ледяной глыбой и почти не моргал. Саншу вдруг посмотрел на Сакуру, но ничего не сказал, хотя тень не одной мысли проскользнула по его лицу. Затем старец поджал губы и повернул голову в сторону.       — Почему умирают младенцы и бесконечно долго живут тираны? — повторил он ранее озвученный вопрос, придавая ему теперь большее значение. — Есть старое суеверие: Ками душат погибель мира ещё в утробе, а что не удалось погубить, то станет великой бедой. Однажды я был свидетелем великого горя. В монастырь пришла молодая женщина, вот-вот срок ее подходил к разрешению бремени, только бремя её последний месяц лежало без единого шевеления. Она была в отчаянии. Замершее в утробе чадо было первым в их с мужем семье. Братья не питали особых надежд, но она со слезами умоляла что-нибудь сделать. Что могут сделать монахи, кроме как молиться? — Саншу пожал плечами. — Мы молились день и ночь. Надеялись на лучшее, но готовились к худшему. Родившееся чадо… — старик на секунду замолк, словно вновь видел всё это перед глазами. — Первый сын в семье… родился в молчании. Он не дышал, не кричал. Кричала в отчаянии его мать, но он оставался ко всему глух. Я был рядом, как и все, молился и держал наготове благовония, пепел и лунные камни. Повитухи сделали всё, что могли, а затем дали его мне. Тогда я попросил раскурить благовония, спёртый дым заполнил комнату. И… — на стариковских губах тускло мигнула улыбка. — Первый сын вдруг начал кашлять от едкого дыма, а затем плакать.       Если раньше напряжение чувствовалось, то теперь сам воздух приобрёл плотность бетона. От связки кашля и дыма благовоний Сакура медленно, но верно понимала, к чему идёт этот разговор. По спине прошёлся холод.       — Я не знаю первого сына семьи Гото, — подводил черту старец, возвращая взгляд к Мадаре. — Но я знаю первого сына семьи Учиха.       Сидевший с под линейку выпрямленной спиной, Мадара вдруг откинулся на спинку стула и вгляделся в старческое бельмо. Тишина и волнение отзывались в ушах писком.       — Интересная история, — медленно произнес Мадара без былой язвительности. — Мать любила рассказывать её в детстве. Считала, что это был знак с выше, но не уточнила, какой именно, — его губы нервно растянулись в ухмылке.       — Зачем вы здесь? — прохрипел Саншу.       — Мне нужно знать кое-что. О праотце вашего монастыря. Его имя Такуан Сохо.       Старец приоткрыл рот в беззвучном «а».       — Отец Сохо… — произнес Саншу. — Оставил после себя много трудов.       — Откуда он черпал для них идеи? Его работа о демонах. Биджу. Откуда о них знал монах?       Саншу молча смотрел в столешницу, сложив руки в замок на животе. Его безмолвие было рождено осторожностью: какая-то часть Саншу верила древним суевериям и не торопилась говорить, другая же свято веровала, что путь, которым он шел сто девять лет, наконец-то идёт к завершению…       — Сохо не был первым, кто знал о Биджу, — наконец-то произнес старик. — Знания о них передавались с момента их зарождения.       — О чём вы говорите?       Саншу выстрадано нахмурился и, озадачившись вопросом сам, озадачил его и Мадару:       — Зачем вам это?       Мадара не замечал, как всё это время его нервозность собралась в кулак, который он сжимал до белизны костяшек, но заметив это, он разжал ладонь и опустил ее на столешницу, чтобы ничем не высказывать внутреннего спазма. Он ненавидел лишние диалоги, слова и вопросы на вопрос. Откровенно, он предпочёл бы увидеть всё сам с помощью шарингана, но в колеса вставлено два огромных бревна, не позволявших это сделать. Первое — возраст и тот объём воспоминаний, которые старик скопил. Рыться в них ещё утомительнее пустых диалогов. Второе — бельмо на глазах.       — О, — неожиданно слетело с губ старца. — Неужели вы из тех, кто предпочитает ночь дню?       — Вас это волновать не должно, — на хворост скрытых от мира идей упала искра прозорливости старца, отчего вспыхнуло раздражение. Ни Сакура, ни юноша, о котором уже никто не помнил, не догадывались, о чем сказал Саншу, но Мадара точно понял. В этой комнате с ним поочередно происходили вещи, которые выводили из себя.       — Сохо говорил, что знание не должно выходить за пределы монастыря, — немощная голова в напряжении тряслась мелкой дрожью. — Эти знания в злых руках — погибель для мира. Уходите.       Сакура обескуражено косилась на Мадару, замечая в нём всё больше знамений настоящей трагедии.       — Мадара-сама… — прошептала она почти умоляя, но Мадара не сводил взгляда со старика.       — Вы не боитесь смерти, верно? — начал Мадара, заходя с другого конца. Ответ вновь читался в стариковских очертившихся морщинах. — И муки вас, полагаю, уже не страшат.       Какое-то время Мадара глядел на непреклонного Саншу, а затем проскользнул взглядом в дальний угол, где стояла посуда, чайник и юноша, что издалека следил за разговором. Получить порцию внимания за час беседы для него было слишком неожиданно. Встретив алый шаринган, Шуу был обречён угодить в иллюзию. Знал он это или нет, но дрогнул, а затем почувствовал, как горят кончики пальцев, словно он обжег их кипятком.       — А что насчёт Шуу? — спросил Мадара с абсолютной бесчувственностью.       Ещё совсем недолго жжение оставалось терпимым и вот юный монах забил руками по одеждам в попытке сбить пламя в складках, но никакого пламени не было.       — Горят! Жжёт! — воскликнул юноша, заметавшись по комнате и окуная руки в ведро с чистой водой. Облегчение это не принесло, жар растекался под кожей и распалялся все больше и больше, выбивая из юноши крики, перетекающие в вопли. Юноша рухнул на пол, обронив ведро, и забился в судороге.       От падения и вопля Сакура подскочила с места и в ужасе выпучила глаза.       — Прекратите! — её испуганный вскрик не заглушил мучительного воя. Мадара не моргая следил за побледневшим стариком, что нащупал немощными руками за колёса и был готов сам ехать на вопль послушника.       — Шуу, мальчик… — испуганно задребезжал старик.       Сакура выскочила из-за стола и метнулась к бьющемуся в агонии юноше. Вены вздувались на его руках, шее и лбу, пот собирался крупными каплями.       — Огонь! Потушите! Прошу! — умолял юноша склонившуюся над ним Сакуру.       Два её тонких пальца уверенно легли на его лоб, другую руку Сакура сложила в печать торы и задержала перед грудью. Мадара не услышал произнесённого ею «кай», но сошедший на нет вой Шуу заставил его свести взгляд со старика на юношу и по итогу застыть на Сакуре. В красных глазах словно разверзлась преисподняя, столько ненависти и злости, обращённых к себе, девушка ещё не видела никогда. Силясь выстоять против этого взгляда, она собирала в своих глазах твёрдость и бесстрашие, хотя сердце бешено колотилось и руки тряслись. И вдруг сердце подстегнул хлыстом самый настоящий ужас.       Медленно, не торопясь, Мадара встал из-за стола, возвысившись надо всем и всеми в этой комнате. Силуэт, сотканный из костей и мышц, выглядел внушительно, даже под маской Хэнге. Он всего лишь поднялся с места, но мощь и сила, исходящие от него, прибивали гвоздями к полу. И бил по гвоздям алый шаринган, что неотрывно следил за Сакурой, беря её под контроль гендзюцу. Смотреть ему в глаза было так глупо. Но от страха она не могла свести взгляда.       Тёплая чакра внутри неё приливала к кончикам пальцев и груди, затем уходила, оставляя позади себя зыбкость и мурашки. Как бы она ни старалась препятствовать, это течение было безоговорочно ему подвластно. Она с ужасом ждала расправы.       Шуу все ещё корчился от фантомной боли.       — Стой! — отчаянно вскричал Саншу. — Остановись, ради всего святого! — голос старца задрожал. — Я… я скажу тебе всё, что хочешь знать…       Всё в комнате окаменело. Старик не мог от немощи крутить колёса и просто сидел с застывшей на лице гримасы скорби. На полу в луже пролитой воды тяжело дышал Шуу. Рядом, закрывая его собой, на коленях сидела Сакура и снизу вверх смотрела на недвижимого Мадару. Колкий взгляд Учиха долго держал её под своим контролем. И всё же, спустя секунды или часы — Сакура потеряла время — шаринган погас, взгляд потерял пронзающую остроту, а затем Мадара и вовсе повернулся к Саншу. С тяжёлым камнем на сердце старик всё ему рассказал.       Сакура шла впереди, он молча сзади. Гаку отворил врата, но сделал это резко, шумно, как делают люди, когда чаша эмоций переполняется. Одарив привратника холодным и равнодушным взглядом, Мадара получил в ответ злобу и враждебность.       Сакура шла быстро, мешаясь в ночном лесу с деревьями и их тенями, стремилась куда-то так, словно знала путь, хотя это, конечно же, было не так. На развилке девушка замедлилась, но не остановилась. По дёрганому повороту головой, стало понятно, что она выбирает путь. Мадара решился подать голос:       — Налево.       Но она продолжала стоять, и Мадара в пару метрах тоже замер. Её плечи вздымались от тяжёлого, заведённого злобой дыхания. Она вдыхала воздух и выдыхала отвращение. Чувства захлёстывали и, подгоняемая их хлыстом, Сакура резко, точно ужаленная, обернулась, заострив взгляд на холодном и равнодушном лице Мадары.       В её глазах был лишь один вопрос. В его — один ответ. Одно вычеркнуло искру в другом.       — Зачем? — вдруг выпалила вслух она, сдвигая в мучительном непонимании брови к переносице.       — Иначе никак, — такое безразличие в голосе выбило из лёгких девушки воздух, обернувшийся облаком пара. — Какая сердобольная… — он играл на её раздражении, как на музыкальном инструменте. Мелодия получалась издевательской, со злобной усмешкой. Он сделал пару шагов в её сторону. — И, тем не менее, это дало свои плоды.       — Их можно было получить и другими путями, — она не сводила взгляд, не прятала его, хотя знала обо всей опасности, что таилась в чёрных углях, что всегда были готовы распалиться алым жаром.       Мадара усмехнулся её наивности. Он не стал ей объяснять, потому что, во-первых, не любил объясняться, а во-вторых, знал наверняка, что она и так всё понимала. И про то, что бельмо не позволило бы проникнуть в сознание старика, и про его очевидное нежелание делиться самыми сокровенными деталями. Мадара точно был уверен, что она всё это понимала в равной с ним степени, и сейчас она брыкалась не от незнания, нет… Она лишь была из того числа людей, кто верил в то, что всегда есть другой путь, что жертв всегда можно избежать. А ещё в то, что нужно быть добрым и терпимым ко всему, понимающим и идущим на компромисс.       — Но я получил ответы на свои вопросы. А ты? — Он неотрывно за ней наблюдал, как за цирковой зверушкой. — Если хочешь что-то узнать о своём прошлом, будь готова, что кем-то или чем-то придётся жертвовать.       Её зрачки замерли, как и бледное вытянутое лицо.       — Если это будет стоить жизни других, тогда мне не нужно моё прошлое.       — Да неужели. И как же такая правильная и сострадательная птичка выбралась из клетки в Мидори?       У этих слов был точный прицел, они угодили в мишень и боль от попадания просочилась в глаза, как бы она того не хотела. Сакура крепко сжала кулаки, губы поджались. Возможно, глубоко внутри она надеялась, что он никогда не вспомнит о том дне, и уж тем более не будет питать свою жестокость кое-как прожитой болью. Но она ошиблась. Сакура едва кивнула головой, про себя признавая свою ошибку, а затем развернулась и молча побрела намеченной дорогой.