Основатель

      Лес. Густой и влажный, с мшистыми стволами дзелькв, чёрной почвой, устланной ковром из папоротников. Сквозь высокие кроны изредка маленьким клочком выглядывало серое небо. Недавно шёл дождь.       — Ну, гляди, — по-деловому рассуждал юнец, перескакивая через сваленное от давнишней бури дерево, — тебя с руками и ногами заберёт какой-нибудь даймё к себе в клан и будет много платить. Разбогатеем, — Нура усмехнулась детской простоте, хотя за ней и крылся недетский расчёт.       — А что будешь делать ты? — полюбопытствовала она и убрала руками мешающуюся гибкую ветвь молодого кленового побега.       — Я… — мальчишка, дотронувшись до рельефной коры ствола костлявой ручонкой, остановился в явной задумчивости. — Ну… я… буду пересчитывать заработанное и вести хозяйство, — твёрдо решил он и продолжил бродить в зарослях папоротника.       — Ты умеешь считать?       — Эм… — он почесал лохматый затылок. — Вообще-то нет.       — А читать?       — Нет, а надо?       — Не помешало бы.       — Научусь, — беззаботно ответил мальчишка и вдруг врос в землю прямо в десяти шагах от дороги, к которой они старались выйти. По лицу и окаменелости тощего силуэта стало понятно, что впереди что-то было. Долетели голоса: мужские, воинствующие. Впереди слышался лязг металла.       — Стой здесь, — дала указ Нура, и Юкатэй послушно укрылся за массивным стволом.       Вспоминая, она раз за разом думала: зачем было то геройство? Она слышала об одном герое, он пал от руки своих же. Она слышала эту историю из уст другого, что, презирая всё, взращивал в ней лучшее. Он насадил в ней сад, цветение которого изумляло. Внутри хлипкого забора росли кусты гортензий и раскидывались кронами деревья, ветви которого стали чьим-то домом. А затем тот герой ушёл в Йоми и цветы стали увядать.       Лесные разбойники живут наживой и в этот раз они нарвались на самый драгоценный алмаз Страны Дождя. В неказистом палантине сидела единственная дочь даймё Додзэна.       Нура часто себя корила за неумение остаться в стороне. Доминантный ген, доставшийся в наследство сразу от обоих родителей, не давал ей спуска; сердце всегда возобладало над разумом. Разбойников было много, после инцидента оказалось, что они вовсе не те, за кого себя выдавали. Не всех в стране устраивало решение Додзэна оставить после себя жалкую девчонку: духом не сильна, править будет чужак, что окажется с ней помолвлен. Откуда у покушения росли ноги, узнали быстро. И так же быстро иссекли корень инакомыслия в духе бравых предков Додзэна. Тушить мятежи — вот доминантный ген семьи Накамура. Как и благодарить за помощь тех, кто помогал.       Наойа бы сказал, что это провиденье богов или что-то в этом духе. Якобы принимая с достоинством утрату, небо посылает нам утешение. Вообще-то он не шибко верил в богов, но поэтичный склад ума приветствовал всё небесное и потустороннее. Да и любое слово становится краше, если связать его с небом или преисподней…       Нура застала дом Накамура в эпоху перемен. Всё чаще сухие строки из Пути произносились для красного словца, техники шиноби всё прочней проникали в шеренги. Поэтому они раз за разом побеждали: пока все держались за традиции, Додзэн хватался за прогресс. Пока все пеклись о скрепах, Додзэн разрушал старые, как мир, самурайские устои. Он собирал новую кровь, яркую, пылкую. Ему всё равно кто: самурай, ронин, шиноби или гремучая смесь всего и сразу.       На её новых одеждах были гербы Додзэна, но сердце хранило то, что завещали скалы и Наойа.       Всё было как во сне. Она помнила с потрясающей чёткостью мгновение, где в исступлении стояла в эпицентре пепла, а вокруг развевались флаги с чёрным рогозом и золотыми пальмами. Она помнила чьи-то редкие стоны в утренний час и стирающую всё с лица земли пустоту, что зачалась изнутри. Она помнила, что час назад погиб дедушка и все, кого она знала. На Зелёных Холмах остались лишь незнакомые люди в чёрных и зелёных доспехах. Одно мгновение короче моргания — и вот чёрный доспех был на ней. И за её спиной развевались пальмы на флагах.       — Зачем ты это сделала? — бурчал Юкатэй, свесив ноги с энгавы. С их собственной энгавы. В их собственном доме в стенах замка. Честь, о которой мечтали многие, для него осталась непрошеной. Эти стены угнетали мальчишку, ровняли с землёй. — Они убили мою семью. И твою тоже.       — В этом виноват даймё Травы, — Нура облокотилась об ограду. Уже было поздно. — И даймё Земли, — вдруг добавила она.       — Какая разница? — супился Юкатэй. — Нас здесь не должно быть. Ты не должна быть на побегушках у Додзэна.       Он размышлял так же, как она орудовала нагинатой. Ловко. Нура глубоко выдохнула. Юкатэй любил спрашивать за решения, что давались ей с особой тяжестью.       — Одни мы не выстоим. У нас нет денег, нет семьи. Ты ничего не умеешь, я тоже, кроме как… — она резко оборвалась, споткнувшись о воспоминания прошедшего дня. Служба Додзэну не всегда оставляла руки и совесть чистыми. Если первое отмыть как-то удавалось, то второе…       — Ты могла бы служить у кого-нибудь другого, — не унимался Юкатэй, наконец-то задрав голову, чтобы посмотреть на неё. Его большие карие глаза походили на щенячьи.       — «Кто-нибудь другой» не предлагал.       Юкатэй ронял голову вниз.       — Я ненавижу это место, — выдыхал он с недетской злобой. — Я ненавижу этих людей, что ходят и думают, что они тут лучше всех!       — Тебя обижают? — спросила Нура, нахмурившись. Что-то в его голосе лязгнуло натянутой струной и выдало с потрохами. Она присела рядом с ним и коснулась плеча. — Юкатэй…       Он поджимал губы так, что те белели. Смыкал их так сильно, лишь бы не ябедничать.       — Юкатэй, — вновь звала Нура и трепала настойчиво плечо. — Юка…       — А как ты думаешь? — нахмуренный взгляд обращался к ней и что-то требовал. — Кто они и кто я? — его глаза начинали болезненно блестеть. — Дети самураев в сто десятом поколении и… пыль дорожная…       — О, ками! — вздыхала в ужасе Нура, прижимая мальчишку к себе. Он привычно упирался, хорохорился, но под конец сдавался и обмяк в её объятьях. В конце концов, её руки были единственным, что ощущалось как «своё». Замок чужой. И этот дом вместе с проклятой энгавой. Гербы, флаги, самураи… Вплоть до земли под ногами и неба над головой. Всё было чужим, но не она. Она — своя.       — Не смей так о себе говорить, слышишь?       Юкатэй снова поджимал губы, но от другого. Он всегда держался молодцом, но запасы человеческих сил всегда имеют меру. Её объятия забирали последнюю пригоршню душевных сил. Она обнимала, как обнимали его родные и уже мёртвые люди. Щемящая тоска раскалывала грудь.       — Мы никогда не станем здесь своими, — шептал он, чтобы вражеские половицы не услышали.       Нура тихо раскачивалась из стороны в сторону. Ещё ни разу на её плечи не садилась ответственность за чью-то жизнь. Она лишь хотела, чтобы ему не приходилось скитаться по миру так, как он делал это после крушения Оки.       — Мы уйдём отсюда, как только заработаем деньги.       — Обещаешь?       — Обещаю.       На её руках не было ногтей, на предплечьях краска въелась в кожу: остатки блокирующей чакру печати проглядывали сквозь разодранную плоть. Нура тёрла руки о железные оковы, сдирая кожу в кровь. Часы трения победили искусство фуиндзюцу. Боль победила приговор. Брешь в печати позволила чакре вновь хлынуть к рукам. Ей не нужны были распахнутые двери и широкие окна. Щелки достаточно, чтобы туман в неё просочился.       Намихара встречала её тишиной глубокой ночи, в синеве которой вспыхивал оранжевый свет зажженных фонарей. Бесчисленное количество охраны ни удивляло, ни пугало — так было всегда. Вся неприступная стена усеяна самураями, даже если их незаметно. За каждым углом прячутся патрульные. Она знала, потому что и ей доводилось защищать ночной покой замка и даймё. По земле, путаясь в чужих ногах, пробирался седой туман.       Она пришла сюда, чтобы уйти раз и навсегда.       Окна их дома были темны. Туман проскользнул к заднему входу и стал медленно собираться в человека. Появились стопы, голени, бедра, за ними быстро и непринуждённо вылепилось всё остальное. Нура с беглой осторожностью оглянулась на соседей. Там было пусто и глухо. Она толкнула входную дверь — открыта как всегда. В пределах замковых стен их не было смысла запирать.       — Юкатэй! — зов был тих, чтобы не привлекать ненужного внимания. Никто не откликнулся. Нура распахнула сёдзи его спальни и, увидев пустую постель, позвала громче: — Юкатэй!       Прежде чем уйти, она рассмотрела, что скрывалось во мраке ночи: перевёрнутый стол, разлитые чернила, разбросанные всюду листы бумаги с прописью. Сердце ошпарено зачастило и точно провалилось куда-то.       — Юкатэй! — громкий голос застрял меж стен коридора. Нура обошла немногочисленные комнаты, но все, как одна, были пусты.       Перед глазами вдруг всё поплыло, Нура застыла на месте и вцепилась рукой в дверной косяк. Куда делся весь воздух? Сгинул вместе с ним. Уже тогда она знала, но боялась себе признаться. Ведь чувство неминуемой утраты всегда дышало ей в спину, и теперь холодный выдох пробежался по шее.       Несколько протяжных вдохов и выдохов позволили собраться. Нура оглянулась назад и вдруг ясно увидела то, чего в поисках не замечала: следы бардака виднелись и в коридорах. Здесь кто-то был. Давно или недавно — непонятно. Они что-то искали. Или кого-то… Пропитанное насквозь влагой пространство собирало вокруг Нуры покров: сотканное из распылённой в воздухе воды лицо держалось лучше любого Хэнге. Нура выскочила из дома и направилась в другой.       Друзей в замке за исключением генерала Канды у неё не было. Первая их встреча совпала с приёмом Додзэна. На возвышенной площадке сидел даймё, по правую руку от него — кампаку Айаме, по левую — Канда. На обритой генеральской голове приветливо сиял отражённый луч солнца. Тогда Нура сочла это добрым знаком.       В эту ночь луна серебрила его сонное лицо светом. Обычно Канда просыпался от писка пролетающего мимо комара, но туман над половицами дома не играл скрипучий марш. Она подобралась к изголовью тихо, дыхание генерала оставалось глубоким и мерным. Лишь когда к его шее прислонился холодный металл собственной катаны, сопение перестало походить на сонное. На секунду он вовсе перестал дышать, а затем открыл глаза, всматриваясь в темноту.       — Чего ждёшь? — его голова соображала быстрее, чем глаза распутывали клубок нависшей темноты. Он знал, что раз не убили сразу, значит, не очень-то и хотят его смерти. А вот ответ и голос позволили хотя бы опознать смельчака.       — Где Юкатэй?       Канда нахмурился:       — Нура? — он и сам не особо верил в то, что сказал. Тогда он сощурился и в темноте разглядел холодные раскосые глаза. — Мы думали ты…       — Умерла? — перебила Нура с очевидным нетерпением. — Так и есть. Я пришла за Юкатэем. Сначала мы уйдём, а затем можете меня похоронить. Где он? — она прижала катану плотнее, отчего Канде пришлось потянуться от греха подальше вверх.       — Без глупостей Нура, — предупредил Канда. — Я только этим вечером вернулся сюда и тоже, как и ты, недавно узнал.       — Узнал что? — её голос ощутимо просел. Всем ледникам катаклизмы велят колоться и этот тоже не устоял. — Где он?       — Убери оружие, — прошипел Канда. — Клянусь, что не вздёрну тебя сразу, как только ты уберешь это железо, хотя имею на то все основания.       Он не «вздёрнет», Нура это знала. Не поднимет шум, приведя сюда бесчисленное додзэново воинство. Никак не обнаружит её, если она захочет уйти и раствориться. С того самого дня, когда он сидел по левую от даймё руку сторону, она знала, что судьбе охота переплести их судьбы с Кандой плотнее, чем с прочими. И если бы не всё, что происходило до, Нура, может, и не выдерживала стоически дистанцию. Он был её учителем, командующим, иногда собеседником, а ещё компаньоном в чаепитии, но никем больше. Этого хватало.       Нура убрала катану и отбросила её в сторону. Больше оружия у неё не было. Мучительная пауза Канды не планировала прерываться. Его молчание происходило не от незнания. Канда знал. Единственное, не понимал, как и какими словами о таком следует говорить.       — Скажи мне всё, что знаешь. Я найду его, — почти молила она.       — Нура… боюсь, что нет… — засвербевшее горло нужно было прочистить. Канда сел в постели и коснулся шеи, где ещё ощущался тонкой линией холод.       Нура медленно поднялась, взгляд затуманился.       — Что случилось? — спросила она, готовясь услышать то, о чём страшно было подумать.       — Из того, что я смог узнать, его забрали по распоряжению Инина.       — Куда забрали? — голос Нуры становился требовательнее, от его резкости Канда обернулся. Потребность держать её в поле видимости стала сродни инстинкту самосохранения.       — Даже я не знаю, куда забирают детей. Им нужен был ребёнок Узумаки.       — Он даже близко не Узумаки! — рявкнула вдруг Нура, сотрясая глухую ночную тишину. Канда поморщился:       — Хочешь, чтобы все сюда сбежались? — сдавленно прошипел он.       — Инин хоть раз в своей поганой жизни видел Узумаки?! — Нура не сбавляла громкость. В её глазах блестели молнии, но разряд, не находя поблизости виновника высокого напряжения, грозил встряхнуть первого попавшегося на пути. Генерал припомнил, в какую сторону упала катана, вспомнил, что под матрасом лежит сторожевой кунай, и мысленно решал, до чего он дотянется быстрее.       — В академии сказали, что твой пацан, чёрт знает зачем, начал болтать, будто он из известного клана. А затем принёс на урок подвеску с водоворотом, якобы доказательство. Этого было достаточно.       Дыхание утяжелилось. Её взгляд всё меньше становился разящим, всё больше уязвлённым. Они никогда его не принимали. Никогда бы не приняли. Куда сельскому мальчишке покорять науки, если он читать научился на пять лет позже остальных? Нура свела дикий взгляд с Канды и отвела его в сторону. Генерал забыл о клинке.       — Уходи, — посоветовал он по старой дружбе. — Тебя убьют.       — Узумаки… — произнесла она, повторяя его слова и не торопясь воспользоваться советом. — Ты сказал Узумаки… Что с ними делают? Что ты об этом знаешь?       — Я знаю, что они пытаются покорить Санби, запечатав его в человека. Но пока у них это не выходило. Уходи.       Она подняла свои глаза. Взгляд в них был в той степени отчаяния, что становилась страшно от того, на что она способна.       — Нура, мне придётся тебя остановить, — едва ли Канда успел схватить кунай из-под подушки, как она рассыпалась туманом и исчезла из его дома. В груди лишь гулко билось сердце, предвкушая, чем обернётся для них всех эта ночь.       Стражу подняли сиюминутно. Они не знали, кого ищут: Канда утаил эту деталь. Самой новости о лазутчике, подумалось ему, достаточно, чтобы сберечь собственную голову, а скрытое имя должно было уберечь её от вечной охоты. Ошибкой было думать, что Нура пойдёт к Инину — туда Канда направил основные подразделения, в то время как туман разлился по полам дворца. Он полз по коридорам и поднимался по ступеням. Он струился к дверям покоев, за которыми спал Додзэн. Двоих стражников у дверей опочивальни даймё она убила быстро, молниеносно. Два тела рухнули, и шум от их падения разбудил Додзэна.       Эта ночь была судной ночью. И вновь в жилах клокотал хаос, шептало безумие: «Уничтожь их». Нура чувствовала дрожь в сердце и руках… Это не дрожь, навеянная страхом. Это дрожь от нечеловеческой ненависти.       — Кто здесь?! — воскликнул Додзэн, сев в бесчисленных перинах своей постели. — Охрана! Охра...       Он потянулся к подушке за клинком, но на половине оборота чья-то холодная рука легла ему на рот, шея тут же ощутила холод железа. Додзэн не видел своего убийцу, но чувствовал его спиной.       — Тш-ш-ш… — шикнула Нура, придвинув призрачный клинок ближе к дряблой коже.       — Кто ты? — сквозь прижатую к губам ладонь спросил Додзэн.       — Это я, Додзэн-сама. Нура.       По голосу он понял это ещё раньше, чем она представилась. По спине прошёлся холод; Додзэн не тешил себя иллюзиями, он наперёд знал, зачем она пришла. Нура убрала ладонь от его рта.       — Сохранив себе жизнь, ты подставила меня. Разве ты забыла, о чём мы с тобой договаривались? — прохрипели старческие связки с очевидным укором.       — Я сделала всё, чтобы ваши тайны остались с вами, — от спокойствия в её голосе по рукам проходились мурашки, как в детстве пугает открытая в комнату сквозняком в ночи дверь.       — Всё — это совершить сеппуку, если возьмут в плен, — напомнил Додзэн и даже повысил голос. — Ты на это пошла сама, тебя никто не тянул за язык.       Нура слушала и молчала. Чем больше молчала, тем больше тишина становилась зловещей.       — Я обещала, что унесу все ваши тайны в могилу, — её голос ниспадал в полушёпот. — А что обещали вы?       Течение вынесло их к спорному берегу. Песок под ногами был слишком зыбок, чтобы бездумно по нему скакать. Додзэн нервно сглотнул. Нура прижала клинок ещё ближе, так что даже сглатывать теперь было опасно.       — Где Юкатэй? — спросила Нура прямо над ухом, но услышала в ответ лишь упорную и непробиваемую тишину. — Вы забрали его, потому что думали, что я мертва? Думали, что смерть стирает все договорённости? Думали, что я не узнаю, что вы сделали? Но я узнала. Мой призрак носился над землёй в поисках кое-кого и, не найдя, пришёл к вам…       — Ты совершаешь ошиб…       — Где он? — лезвие легко прошлось по шее, оставляя на коже красный след, что в ночи казался чёрным.       Додзэн стоически молчал. Тогда Нура выдохнула, точно сдавалась.       — Самурайская выдержка… — похвалила она.       — Я сотру тебя с лица земли, — сквозь стиснутые зубы выплюнул Додзэн.       Нура придушенно засмеялась. Не ставя ни в грош его угрозы, она развеяла в воздухе клинок и встала с кровати. Её чёрный силуэт обособился напротив окна и холодного диска луны, чёрная тень упала на Додзэна. Успокоившись, Нура замолчала. И тишина настораживала ещё больше.       — Вы сотрёте? — переспросила она без тени улыбки. — Куда вам кого-то стирать, Додзэн, ваше время давно прошло. Кто вы без своей армии? — злобно усмехнулась она и, усмотрев кое-что у изголовья, спросила: — Кто вы без вашей трости? — она схватила её, отбросила с шумом к выходу, затем подошла к окну и, распахнув его, выглянула в ночь, откуда доносилась суета стражи и эхом разлетались приказы.       Нервы Додзэна искрились. Под подушкой он нащупал катану и встал с кровати. Колени и бедра ныли от боли, но он не позволял себе дрожи. Его ночной кошмар обернулся к нему и загробно улыбнулся. Возможно, в ту минуту он истинно уверовал, что Йоми существует. В стойке Додзэн готовился к удару, но не успел. Нура вдруг кинулась к нему: без оружия, без очевидного плана. Глупо и безрассудно бросилась на человека с вытянутой катаной. Додзэн колющим ударом вонзил в пространство клинок, но не почувствовал упругого сопротивления тела. Нура, заслонившая свет, вдруг растворилась в воздухе и влажным облаком прошла сквозь него, оказавшись сзади. Оттуда же последовал удар ногой в спину. Старые кости даймё посыпались на пол с глухим стуком. Не давая ему шанса ухватиться за катану вновь, Нура, не жалея, ударила его ногой в рёбра. Старик захрипел, дыхание спёрло. Она схватилась за катану и наставила остриё на шею. Вернув себе дыхание, Додзэн закашлялся, а затем устремил зажжённые яростью глаза на Нуру.       — Я тебя уничтожу! — его голос дрожал от неукротимой злобы, но Нура оставалась к ней глуха:       — Где он? — индевел холодом её вопрос. Она запустила острие глубже, оставляя на шее Додзэна новую ссадину, глубже прочих. От его трагического молчания, Нура вдруг выдохнула улыбку. — Потрясающе, — и в этом была доля искренности. — Кремень, — продолжала она, поджав губы. — Интересно, а ваша дочь может так же?       От последующей тишины и её улыбки в ушах Додзэна несносно запищало.       — Охрана! — наконец-то воскликнул изо всех сил Додзэн.       Нура усмехнулась:       — Они придут спасать тебя, но не её.       — Они скрутят тебя раньше, чем ты успеешь до неё добраться!       — Что они собираются крутить? — улыбнулась Нура вновь. — Туман?       Её тело испарялось на глазах и вдруг сизой дымкой рухнуло вниз, растёкшись по полу. Катана плюхнулась следом со звонким лязгом.       — Охрана! — снова взвыл даймё, хватаясь за свисающие с постели простыни, чтобы подняться.       Когда стража, наконец, ворвалась в комнату принцессы, её постель уже пустовала. Они искали её во дворце, искали внутри замковых стен, где на каждом шагу стояли вооружённые самураи, но её следы пропадали, как пропадал туман после восхода солнца. Гудящий, словно улей, дворец не знал этой ночью покоя. Копошение без начала и конца, поиск словно никогда и не существовавшего. Даже среди самых скептичных стали закрадываться мысли о колдовстве и старых злобных духах.       — Папа! — откуда-то пискнул родной голос, от которого Додзэн замер посреди коридора. — Папа, помоги!       — Они там! — прокричал кто-то из самураев, открывая настежь окно.       Додзэн, прихрамывая, подбежал и вцепился руками в оконную раму. На праздничной площади, где строилась и маршировала его победоносная армия, стояла Нура, а перед ней с задранной головой Мизуки.       — Не смей! — сорванным голосом угрожал Додзэн.       Нура держала остриё куная на белоснежной шее и неотрывно смотрела в глаза Додзэна. «А то что?» — спрашивали чёрные демонические глаза. Они знали свою власть над ним, они верили в своё всемогущество и, что страшно, глядя в них, Додзэн тоже верил. В этом кошмаре наяву не было ни пощады, ни жалости. В них не было человека. В центре площади стоял ёкай и выгрызал незримыми клыками душу даймё.       Площадь окружили сотни самураев, но что толку. Рука Додзэна была парализована угрозой. Демон перед ним источал зловещую решимость.       — Папа! — беспомощно крикнула Мизуки. От страха по щекам сползали солёные слёзы. Дрожь принцессы ощущалась издалека.       И вдруг вокруг них стал разрастаться туман. Словно бы вся распылённая вокруг влага собиралась вокруг в покров над Нурой и Мизуки. Завеса крепла и плотнела, пока не скрыла демона, его жертву и всю площадь… Весь воздух был словно в распылённом молоке.       — Мизуки! — крикнул Додзэн.       В ответ ему была лишь глухая тишина.