Основатель

      Небо всё ещё тяжелело серостью, от его давления негде было скрыться. Посланный ввысь взгляд Хаширамы удручённо застыл на стремящихся прочь облаках. И где-то глубоко внутри ёкнула зависть: он так легко эти земли оставить не в праве.       — Ты не можешь ждать, пока они нападут первыми, — Тобирама жёстко подводил итог всего их разговора. Ветер неприятно дунул в лицо моросью.       Отчаянно взгляд Хаширамы упал и разбился где-то в саду, что старательно готовился к встрече настоящей весны, не календарной. У высаженного Мито куста гортензий уже бухли почки. Хаширама выпрямил сутулую спину: в последнее время она стремилась изогнуться дугой, словно потеряла где-то несколько опорных костей.       — Исида угрожал Наобе? — переспросил вдруг Хаширама. — Мадара говорил, что они оба всегда заодно. Может, дело в этом? Внутренний раскол не всегда ведёт к внешней угрозе.       Тобирама цокнул, а затем выдохнул. Докричаться до брата было всегда сложно.       — Их заседания внутри клана участились, — заново Тобирама перечислял факты. — Они сменили власть внутри себя, думаешь, зачем? Они не воспринимают этот мир, для них это всего лишь передышка.       — Их меньше, — протестовал Хаширама, поджимая губы.       — Теперь они ближе. Они не где-то там, они в нескольких улицах от наших домов! — у Тобирамы кончалось терпение. Судя по полыхнувшему раздражению во взгляде Хаширамы, терпения здесь было ценным и редким ресурсом.       — Что ты предлагаешь? — спросил он, тряхнув головой. — Устроить резню, нарушив все договорённости? Бить одного Учиха и двух случайных прохожих заодно? Мы не в поле, Тобирама, это деревня, где живут люди, и она растёт. Сколько здесь людей, которые не имеют никакого отношения ни к нам, ни к ним?       — И что ты будешь делать?       Твёрдость в глазах Хаширамы крошилась под натиском вопроса. Его молчание выводило Тобираму из себя и, устав держать в голове эту мысль, он наконец-то высказал её вслух:       — Значит, подождём, пока они станут резать одного Сенджу и двух случайных прохожих.       Очередной разговор их никуда не привёл. Покинув энгаву, Тобирама прошёлся уверенным шагом по коридору, а затем что-то вспомнил и вернулся назад к одной из дверей. Мито давно уехала домой, прислуги не водилось. Дом чаще всего стоял, как теперь: погружённый в глухую тишину, что, впрочем, была обманчива.       — Он не ел уже дня два, — Хаширама на слух угадал, у какой двери стоит брат. — Хотя собственную стряпню я бы и сам есть не отважился…       Он грустно усмехнулся. Тобирама без стука зашёл внутрь. Заморенных голодом ему ещё не хватало.       Когда Кагами принесли неделю назад, вид у него был плачевным: от ожогов слезала кожа, надувались волдыри. Его словно вынесли из пожара и самое удивительное, что одежда была цела. Хаширама не отходил от мальчишки всю ночь. Старательно вытаскивал его с того света, затем с тем же усердием избавлял от участи калеки: после того, как его жизни ничего не угрожало, Хаширама перекинул все силы на обожжённое лицо. Слишком юн, ещё вся жизнь впереди. Шрамы украшают мужчин, но этот бы смял всё лицо.       Сначала все думали, что Кагами с трудом переносит состояние своего тела, но когда эта проблема решилась, стало очевидно: если что и мучает его, так только то, что скрыто глубоко под кожей. Он не выходил из дома, хотя мог бы уже на второй или третий день. Что уж выходить, Кагами вообще не вставал. Лежал на полу, как теперь, сжавшись комком, и прятал лицо руками от скудного, едва ли проходящего сквозь занавески, света. И молчал. Появление Тобирамы Кагами прочувствовал ещё задолго до того, как он зашёл в комнату. И разговор с Хаширамой он тоже обрывками слышал сквозь тонкие стены и перегородки. Мальчишка медленно обернулся, лёг на спину и обратил на Тобираму убитые глаза с глубоко залёгшими под ними синяками. Взгляд для него чужой, совсем не свойственный. Глубокий и надломленный. Готовый к экзекуциям и обвинениям, лишённый последней способности обороняться. Кагами ждал приговоров, ждал тысячи и миллионов вопросов, на которые заранее знал, что не ответит. Встретившись с холодными и неприступными глазами учителя, Кагами сам лишний раз задумался, зачем он полез туда, где прожёвывают даже кости. Зачем сделал то, чего Тобирама никогда при всём желании не поймёт. Повисшая тишина давила Кагами с той же беспощадностью, с которой Исида убивал.       — Ничего не скажете? — Кагами не смог выдержать молчания. Он помнил холодные глаза Рёгуна, его отрекающийся взгляд наводил мурашки. До ужаса боясь подобное увидеть в Тобираме, Кагами свёл с него взгляд в пустоту.       — Ты сам всё знаешь.       Кагами коротко и резко выдохнул. Конечно, знает. Тошнота подступила к горлу.       — Что с дедушкой? — прохрипел юноша, вдавленный в половые доски силой тяжести и виной.       Тобирама мучился выбором: ответить, как есть, и уничтожить или отложить это до поры до времени, чтобы уничтожение пришло чем угодно, но не его словами. Во всяком случае, весть о болезни Кайоши они с Хаширамой решили оттягивать до последнего.       — Я могу отвести тебя к нему. Но если старик увидит тебя в таком состоянии, его хватит удар, — Тобирама с трудом упустил слово «второй». — Почему ты не ешь?       — Тошнит.       — Тошнит… — задумчиво повторил Тобирама, оглядев мрачные стены. — Вставай, — вдруг распорядился он.       — Тобирама-сенсей…       — Кагами, либо ты поднимешься сейчас сам, либо подниму тебя я.       И хотя события последних дней сделали из тихой жизни Кагами сплошной бунт, желание остаться на полу в этой комнате таковым не было. Тело одолевала неподъёмная слабость, голова кружилась, даже если он переворачивался с одного бока на другой. Хаширама остерегался его тревожить в таком состоянии, но Тобирама не страдал излишней боязливостью в отношении чужих немощей. Кагами, в конце концов, сдался.       Жизнь в Конохе все никак не могла устаканиться. Напряжение сходило так медленно, что, казалось, стояло в одной точке. Люди торопливо семенили по улицам, с которых после ливней сошёл снег, переговаривались, сплетничали, допридумывали пробелы своими фантазиями и… боялись. И все боялись чего-то своего. Кто-то просто чувствовал начавшиеся перемены, способные затронуть каждого, кто-то опасался разлома между Учиха и Сенджу. Обезумевший Мадара страшил подавляющее большинство. И пока все были уверены в том, что уши его далеки от этих краев, в разговорах лилось много нелицеприятного в его адрес.       — Бешеную псину надо резать сразу, а не когда уже укусила, — не самое скверное, что удавалось слышать от владельца лавки с овощами Юдая. Он был кем-то вроде городского сумасшедшего. Его узнавали не по плешивой голове и бородке, а по грязным ругательствам.       Кагами смотрел в тарелку, где лапша плавала в бульоне, но слушал, что происходит за занавеской — только она и ограждала закусочную от мельтешения улицы. По ту сторону только и слышно Юдая да чавкающие в грязи шаги прохожих.       — Угомонись, дед, — ответил мужчина и, как подумалось Кагами, махнул в сторону плешивого лавочника рукой. — Помер он уже.       — Да если бы, — не унимался Юдай. — Помяни моё слово, он вернётся и тогда нам всем… всем, слышишь?! И за всё это можно сказать спасибо тому шкету, который…       — Отстань… лучше взвесь килограмма три редьки.       Потом все как-то смолкли.       Кагами угрюмо смотрел в тарелку и ощущал крадущуюся к горлу тошноту. Холодные руки взмокли, в груди завибрировала дрожь, в глазах поселилась распирающая боль, что с того дня приходила время от времени.       — Ешь, — бескомпромиссно отвесил Тобирама.       — Тошнит…       — Тебя тошнит, потому что ты ничего не ешь. Съешь хоть что-нибудь, и, может, я от тебя отстану.       У Кагами не было сил спорить. Он захватил палочками лапшу. Нога на перекладине стула начала нервно дёргаться. Он давился теми крохами, что попали в его рот, зеленел от страха вырвать прямо на стол. Рваное дыхание выдыхало собственную немощь и страх; страх искрой зажигал раздражение. Раздражала лапша и гремящий посудой лапшичник. Чавканье шагов за занавеской, голоса людей. Холод и промозглость, пересуды, воспоминания о Рёгуне, чьи глаза отсекли Кагами от клана, казалось, раз и навсегда, об Исиде, что никуда с того судного дня не делся. Внутри Кагами откуда ни возьмись поднялась злость. Закипала и хватала за горло. Он просто хотел остаться один. Он просто не терпел света, пусть и рассеянного пасмурностью дня. Он не желал кого бы то ни было видеть или слышать. И в первую очередь — себя.       Кагами резко отбросил палочки, отодвинул от себя миску. Лапшичник обернулся и растерянно спросил:       — Не понравилось?       Водрузив локти на стол, Кагами плюхнулся в ладони лицом, пальцы принялись растирать веки. Нога ходила ходуном. Кагами ненавидел себя и свои мысли, что не давали ему уснуть всё это время. Он ненавидел то, во что превратилась его жизнь. Не понимал, как жить дальше и что теперь делать. Искать милости Исиды, чтобы войти в пределы кланы отрепьем? Молить его на коленях о пощаде, чтобы увидеться с дедушкой? Что говорить дедушке? И как смотреть в глаза прохожим?       — Всё нормально, не обращайте внимания, — тут же откликнулся Тобирама и стал отсчитывать монеты. — Вот, возьмите.       Лапшичник взял плату и задержал на мальчонке любопытствующий взгляд. Вдруг глаза его расширились, точно он узнал в Кагами главного виновника прогремевших событий. Мужчина нахмурился, косо взглянул на Тобираму и, повинуясь его тяжёлому взгляду, решил тут же удалиться, предусмотрительно не сказав ни слова.       — Пойдём, — Тобирама хлопнул Кагами по плечу.       Тобирама вёл его из деревни, вверх на плато. Чем меньше людей оставалось вокруг, тем легче Кагами дышалось. Наверху стегал порывистый ветер: он парусил плащ и лохматил чёрные волосы. Серое небо, тёмная грязная земля и россыпь домов на ней. Кагами посылал ей вымученный взгляд. Шагая меж домов, он чувствовал глаза её обитателей на себе, и вот теперь, наконец, был от них свободен.       Холодный воздух обладал целебными свойствами. Прикрыв дрожащие веки, Кагами чувствовал, как порывы ветра остужают его тело и нервы вместе с ними. Затухала злость и раздражение, ослабевали навязчивые приставучие мысли, пропадала поселившаяся в глазах боль. Он долго так стоял, пока из-за спины его не потревожил вопрос:       — Почему ты это сделал?       Кагами открыл глаза. Этот вопрос давно метил в него и ожидаемо достиг цели. Сжимая плащ, Кагами силился найти в себе хоть один достойный ответ. Силился найти то, чего, казалось, в природе не существовало.       Вдруг вспомнилась Намихара и «Красный клён». Шумный БиДи и запах его сигарет. Кагами глядел в серость, раскинувшуюся под ногами, но видел пестроту публичного дома, где лежал на диване, пока два голоса вели беседу.       «Но мальчишка ведь тоже здесь. И тоже слышит».       «Он поймал детское время пять часов назад и уснул», — насмешливо прыснул Мадара.       «И ты ни разу не подумал, что, возможно, он лишь сделал вид, что уснул?»       Может, и впрямь было лучше, если бы он тогда спал. Может, лучше было бы, чтобы он никогда в жизни не увидел доказательств, что в действительности помимо всем известного Мадары есть другой. Что это дало, кроме скупой надежды, что все ошибаются? Что это дало, кроме проблем?       — Не знаю, — пожал плечами Кагами и обернулся. Внимательный взгляд алых глаз прошибал его насквозь, он требовал ответ. Очная ставка леденила душу. — Почему Хаширама-сама готов был ради него убить себя?       Тобирама сделал вид, что эта часть истории родного брата его совсем не задевает, хотя она нещадно трепала его самообладание. Этой драматургии ему было не понять, слишком высока эта поэзия для человека, в мире которого главенствовала логика.       — Вы не знаете его, — уверенности Кагами можно было позавидовать.       — А ты? — тут же зацепился Тобирама.       Кагами покачал головой.       — Понятия не имею.       И от этого признания взгляд Кагами вновь пришибло в боязливом страхе к земле.       — Почему ты это сделал? — настойчивость Тобирамы не терпела жалкого «не знаю».       Кагами резко выдохнул:       — Мне казалось, я поступаю правильно, — угасшим голосом вырвалось признание.       — И Исида, и Мадара всегда стояли на том, чтобы вершить правосудие внутри своего клана самостоятельно. Хокаге и Коноха уступали им это право. Ты пошёл против своих же, Кагами. И против Конохи.       — Я лишь пытался это право сохранить, — качнув резко головой, Кагами наконец взглянул на Тобираму. — Я лишь хотел, чтобы это правосудие не было голословным.       — И тем не менее, Мадара был виновен во всём, в чём его осуждали. Голословное или нет, но его участь была справедливой. Ты хоть раз задумывался, кому ты помогаешь?       — Да, — отчеканил Кагами и нервно закивал. — Не один раз. И даже не десять. Вы, как и все, знаете эту историю лишь со слов Исиды.       — Ошибаешься, я предпочитаю словам факты. А факты говорят сами за себя.       — Но вы не можете знать всего. Вас не было там. Там не было никого, кто мог бы вам сказать, — продолжал упорствовать Кагами. — Я знаю, вам было бы легче, убей Исида Мадару-сама тогда. Вас всех бы устроило это, но это и близко не стоит с тем, что вы зовёте правосудием.       — Мадара убил своего отца, Кагами. В бегстве от слепоты вырвал глаза собственному брату, а теперь нянчится с его детьми как ни в чём ни бывало. «Бей своих, чтобы чужие боялись».       Напоминание строк, которые все поговаривали полушёпотом в сторону Мадары, выбило из Кагами горький выдох. Взгляд остекленел и застрял где-то в сырой земле.       — От слепоты? — переспросил он и выгнул брови так болезненно, словно слова задевали его. — Только не говорите, что вы всё ещё верите в те сказки, которыми вас пугали ваши родители?       — Было бы хорошо, если бы эти истории оказались простыми сказками. Но из поколения в поколение вы убиваете всё, что вам хоть немного дорого, лишь бы приобрести силу, а вместе с ней власть.       Кагами сжал губы добела и ощутил на них налёт горечи. Тобирама тут же считал, что значит уязвлённость в его глазах, и поспешил поправиться:       — Не все вы.       Понурый смешок слетел с бледных губ юноши:       — Я понял.       — Кагами, я…       — Не надо, — Кагами вскользь прошёлся взглядом и повернулся к деревне. — Не сейчас.

***

      Было больно.       Кагами не знал, каких размеров зияет в его груди дыра, но тянущее и изматывающее чувство раздавливало его с той же лёгкостью, с которой давит жука чья-то подошва. Всё, что он знал, — что ему надо домой. Чужие стены были гостеприимны и теплы, но по-прежнему оставались чужими. Ему нужен был покой храма Солнца, пламя свечей и морщинистые руки дедушки, которые, взгромоздясь ему на голову, простили бы все прегрешения.       — Не торопись, Кагами, — улыбался Хаширама. Оживлённость юноши не могла не радовать. Мало того, что он наконец-то отлип от пола, так ещё и пришёл в резиденцию — это уж совсем на грани фантастики. — Надо сперва уладить вопрос с Исидой. Сам понимаешь…       И Кагами действительно всё понимал. Понимал, что, зайдя на территорию клана, может больше оттуда не вернуться. Живым, по крайней мере.       — Я был с утра у твоего дедушки, — Хаширама вновь умалчивал о приступе Кайоши. Одно слово — и Кагами не удержать никакими предостережениями. — Он чувствует себя нормально. Немного устало, но всё же. С ним сидит ваша травница.       — Рури-сан? — допытывался Кагами, чувствуя облегчение от того, что дедушка не одинок.       — Точно, — кивал Хаширама. — В его доме бывает тяжело всем разместиться, очень много желающих погостить.       Кайоши все любили, ни у кого не было причин покинуть его в час бедствия. В конце концов, всех их он принимал в своём доме даже глубокой ночью.       Кагами чувствовал, как с плеч слетает валун. Даже дышать становилось проще.       Закончив подписывать какие-то бумаги, Хаширама сложил документы в стопку и отодвинул. Маленькая передышка перед огромной бюрократией. На столе едва ли нашёлся бы чистый, не захламлённый кусочек столешницы: всё сплошь завалено бумагой чуть ли не государственной важности.       — Вам помочь? — Кагами кивнул на стол, а затем взглянул мельком на остальные кипы, растущие на полу у стен.       Хаширама глубоко вздохнул, растянув губы в слегка нервной улыбке. В бурном течении последних дней ему было не до бумаг — и вот итог. Правда, даймё Огня это нисколько не волновало: отчитываться о каждом потраченной монете из дотаций дворца было святой обязанностью, а тут ещё и бегство пленницы, Мадары и беспокойство на границах. От дворца ежедневно поступали вопросы: как такое случилось, почему ничего не было предпринято для предотвращения, что было сделано, чтобы решить проблему. Вдобавок ко всему переписки с соседними кланами, что до чёрной полосы желали присоединиться к Конохе, но теперь решили взять паузу и заново взвесить все «за» и «против». А ведь ещё существовали текущие заказы на шиноби…       — Спасибо, но ты только стал отживаться. Эта писанина тебе не пойдёт на пользу.       — Мне несложно.       — Как твой врач, рекомендую тебе больше находиться на свежем воздухе, а не в бумажной пыли.       Кагами не стал спорить. Он и сам уже с трудом выносил быть взаперти: дни лёжки на том сказались. Прежде чем уйти у него был ещё один вопрос, истязавший Хашираму со всех сторон. Дома его этим мучил родной брат, в кабинете резиденции через письма — все кому не лень. Хокаге устало тёр раскрасневшиеся глаза.       — Есть какие-то новости? — спрашивал Кагами, не упоминая ни имён, ни прочих опознавательных знаков. Хашираме не нужно было имя, чтобы понять, о ком речь и потерять последнюю скопленную непринуждённость.       — Нет, — ответ вышел сдавленным. — Мы даже не уверены, в каком направлении он ушёл.       — А Сакура?       Хаширама досадливо поджал губы, а затем отрицательно покачал головой. На днях это стало причиной очередного их с Тобирамой раздора.       — Я отправил Хогэну во дворец запрос на розыск Мадары. В скором времени вся страна будет его искать.       — Только его? — уточнил Кагами.       Хаширама коротко кивнул — вот и вся суть их семейного раздора с Тобирамой. У Сакуры было много тайн, о которых она не горела желанием говорить. Было не меньше и тех секретов, о которых она не могла рассказать из-за печати. Таким людям в среде шиноби доверять не принято, но Хаширама редко мог противиться внутреннему чувству. Если оно доверяло, то деваться было некуда. Если оно проявляло милосердие, то быть на ножах не выходило. Несмотря на братский наговор, Хаширама не желал Сакуре проблем. Жалел, иначе сложно объяснить, почему к поискам Мадары не подключили главную примету — розовые волосы его спутницы.       Подойдя к окну, Кагами взглянул на двухэтажные дома, серость и снующих туда-сюда людей. Созерцание занимало его часами — последнее из оставшихся развлечений. Глаза взирали, голова кипела. У этого кипения был свой результат:       — Позвольте мне найти его, — вдруг сказал Кагами и оглянулся на развернувшегося боком Хашираму.       — Звучит так, словно ты уже это решил, — усмехнулся Хаширама и в раздумьях развернулся прямо. — Тобирама об этом намерении уже знает?       Кагами досадливо увёл взгляд в окно.       — Нет, — в ответе сквозь сдавленные напряжением челюсти Хаширама услышал подвох.       — А что так?       — Я думал, вопросы розыска решает Хокаге, — Кагами нервно растирал пальцы.       У всех правил бывает исключение и вот одно из них. Их последний разговор Кагами помнил с кристальной ясностью, слова Тобирамы сыпали соль на незажившие раны. Кто бы знал, что Хаширама запросит мнение брата как последнее и решающее. Для Кагами это было неожиданным и не очень удачным сюрпризом, для Хаширамы чистой закономерностью: если бы они с Тобирамой перегрызли друг друга за Кагами, то проще сейчас сложить с себя обязанности Хокаге, чем слушать всё недовольство, которое на него обязательно выльется.       — Спроси у него. Если даст добро, то можешь попробовать.       Кагами прикусил щёку, а затем нервно потёр лицо. Решение Хокаге в неком смысле жестокое, но препираться и что-то доказывать у Кагами не насобиралось ни горсти желания.       — Хорошо, — согласился он, зная, что вряд ли подойдёт к Тобираме. Не в ближайшее время точно. Откланявшись, он уже собирался уйти, как вдруг Хаширама остановил его:       — Как твои глаза? — оторванный из контекста разговора вопрос ввёл Кагами в замешательство и прибил к доскам прямо у порога. — Та техника… — решил объясниться Хаширама. — Обгорела кожа, но не одежда. Это и есть Футодама но дзюцу?       Многие слышали о ней за пределами клана. Ещё одна страшная история, которой все пугали детей, чтобы те не уходили далеко из дому. Хаширама слышал о ней ещё в юности, когда в полку враждебного клана убыло среди людей, несмотря на длительное затишье, а обладателей мангёке, напротив, стало больше. Таджима руководствовался правилом «количество взамен на качество». Если бы не чудовищные и к тому же непредсказуемые потери, возможно, Футодама но дзюцу позволила бы ему выиграть войну, но вместо этого она лишь посеяла внутреннюю дрожь: среди Учиха и даже Сенджу. В народе звали эту технику Выжигателем за то, какими глазами после неё смотрели на мир те, кому посчастливилось выжить. Невидимое пламя оставляло свои метки на обожжённой коже, а ещё в пустом, выгоревшем взгляде. Таком же чёрном, как зола на пепелище объятого огнём поля.       — Нормально, — рассеянно кивнул Кагами. Ни больше, ни меньше.       Получив прощальный кивок Хаширамы, Кагами открыл дверь и по ещё одной не очень счастливой случайности столкнулся на пороге с Тобирамой. Встретившись с ним коротко, но красноречиво взглядом, Кагами отошёл в сторону и поклонился.       — Как раз во время… — едва ли успел обрадоваться Хаширама, но тут же его перебил Кагами:       — Простите, мне надо идти.       Он вновь откланялся и выскочил в коридор.

***

      На высоком плато привычно свирепствовал ветер, с которым Кагами уже успел свыкнуться и даже примириться. С возвышенности он находил пагоды храма Солнца, разглядывал свой дом и в болезненном томлении думал о том, кто живёт в его стенах. Почти всё свободное время он проводил здесь. Среди облаков и туч, ветра и птиц, что кружили меж небесами и землёй и изредка кричали ему что-то на своём птичьем языке. Стоял, пока не промёрзнет до бесчувствия. Стоял, потому что только здесь угасали гнетущие мысли.       — Жизнь тебя ничему не учит, да?       Кагами знал, что нет и малейшего шанса, что Хаширама не расскажет сути их разговора Тобираме. А ещё точно знал, что Тобирама не заставит себя ждать с новым диалогом, в котором, вероятно, посыплются остатки той соли, которую он не успел высыпать в прошлый раз.       — Не волнуйтесь, я знаю, что вы против, не стоило только ради этого подниматься сюда.       Обернувшись, Кагами увидел алые глаза — несмотря на цвет, холодные и пристальные. Взгляд закалённый, выдержанный, выстуженный не одной войной. Прочный. Нерушимый. Нужен был талант и опыт, чтобы разглядеть в нём заботу. Обладая и тем, и другим, Кагами вдруг в замешательстве застыл, заметив в холоде вычеркнутое тепло.       — У меня кое-что для тебя есть, — Тобирама вытащил из внутреннего кармана кимоно скрученный тощий пергамент и, подойдя, вручил его в руки Кагами. Тот сконфуженно пытался угадать содержимое сквозь изнанку. — Открой.       — Что это? — брови выгнулись в удивлении.       — Это, Кагами, моё доверие, которым я предпочитаю не разбрасываться, — Тобирама придавил его для профилактики многозначительным взглядом. — Хирайшин. То, над чем я работал не один год.       Развёрнутый свиток открыл Кагами рецепт техники, о которой пока что знали лишь Тобирама и глухие стены его дома.       — Для чего она?       — Для того, чтобы быть на шаг впереди, — расплывчатый ответ лишь усугублял интерес. Во взгляде Тобирамы мелькнуло то самое, невидимое неопытному глазу. — Если и будешь делать глупости, то сделай это так, чтобы тебя не поймали.       Вдруг на ветреном холодном плато Кагами впервые за долгое время почувствовал тепло.

***

      На долгожданном для обеих сторон собрании Исида, если это вообще что-то значило, дал слово, что никто не тронет Кагами, если тот решится вернуться домой.       — Что касается бунтующего, — почему-то старейшина избегал называть Кагами по имени, — я думаю, в его деле можно ставить точку, если он действительно раскаялся в своих поступках. В любом случае, до нашей с ним очной встречи, я дал распоряжение не трогать его.       Тобираме не понравились слова об очной встрече. Ему вообще мало что нравилось в Исиде, что душил своим спокойствием всех вокруг, и во всём клане, что он теперь возглавлял.       — Всё в порядке, — ответил дома Кагами с тем же спокойствием.       — Ты не пойдёшь туда один.       — Вы не можете быть со мной всегда. А если станете опекать, они разозлятся.       Кагами поднял на учителя вкрадчивый взгляд. Разбитое стекло в глазах он склеивал по вечерам тренировками и учением, отвлекался ими, как мог, и постепенно приходил в себя. Склеено криво, но уже спасибо, что кое-как держится.       Мальчишеское бесстрашие наводило беспокойство. Может, думалось Тобираме, и правда будет лучше, если временно Кагами уйдёт из Конохи и пропадёт с горизонта Исиды. Знать бы, чем кончится их встреча с Мадарой, если она вдруг каким-то чудом состоится… Тобирама упёрся в старую, как этот мир, проблему: желание уберечь со всех сторон терроризировалось опасностью.       — Я пойду домой завтра, — предупредил Кагами, вырвав Тобираму из пасмурных мыслей.       — Что с Хирайшин?       Кагами неопределённо встряхнул головой. Кудри качнулись.       — Я понял принцип, — звучало уклончиво. — Честно, понял. Получилось ли у меня сделать это? Нет. Но вы создавали Хирайшин годами, а у меня нет времени сидеть здесь до посинения. Я должен увидеться с дедушкой.       Он не мог держать Кагами в заложниках в доме Хаширамы, хотя это казалось единственным местом, где можно укрыться в шторме звенящих событий. Он мог бы приказать ему остаться, но теперь это было неправильно. Кто знает, что перемкнуло, когда в старом забытом храме Тобирама Сенджу обнаружил обожженное проклятой техникой тело. Теперь эта часть его истории нещадно трепала собственное самообладание. Этой драматургии ему было не понять до того дня, когда в мир, где главенствовала логика, вернулось то, что притупили бесконечные войны.