Основатель

      Дорога в восточный квартал была короткой: ничего длинного в новоиспеченной деревушке не водилось. Через два переулка замелькали красно-белые веера на спинах прохожих и патрульных — и те, и другие цеплялись липучими взглядами за Кагами, они жаждали сделать это ещё неделю назад. Юноша никогда не всматривался в лица людей из-за возникающей неловкости, но теперь перескакивал с одного лица на другое — невольно, бессознательно. Просто хотел понять, кем он стал в собственном клане, но единого ответа так и не получил. Молодые женщины смотрели косо, старые — соболезнуя. Вот с шиноби все было куда прозаичней. В их глазах чётко прослеживалась пропасть, делившая их всех на праведных и грешных. Хороших и плохих. Верных и предателя.       Невезение настигло с первых шагов, когда у ворот встретился Рёгун и массивный силуэт горы-Коджи. Вдвоём они о чём-то разговаривали и резко оборвали этот разговор, когда Рёгун заметил Кагами; тут же взгляд его по-охотничьи блеснул, даже край губ дернулся в хищной ухмылке — странное воодушевление Рёгуна при виде недобитой жертвы на горизонте пугало даже больше, чем пасмурность громадного Коджи.       — Далеко собрался? — окликнул Рёгун и, подойдя ближе, окинул Кагами придирчивым взглядом. Даже насупился, точно унюхал дух Сенджу, шедший за Кагами шлейфом. — Предателям здесь не рады.       Коджи не двигался с места. Стоял, прислонившись к скромной витрине швейной мастерской, и не сводил своего давящего взгляда с юноши. Издалека Кагами учуял его и стушевался, словно участь быть захоронённым под тяжёлым каменистым вниманием Коджи была ему заказана уже давно.       — Тебя ждёт старейшина.       Кагами нервно сглотнул. Сопротивляться бессмысленно и всё же он попробовал:       — Мне нужно домой.       — После, — попытку двинуться с места прервала грохнувшаяся на плечо широкая ладонь Рёгуна.       — Но…       — Либо ты идёшь к старейшине сам, либо тебе помогут.       И вновь Кагами обронил взгляд на гладко выбритую голову Коджи. Даже его лысина выглядела угрожающе. Прохожие тормозили и заинтересованно вникали в накаляющееся действо. Шуметь не хотелось. Вырвав плечо из оков цепких пальцев Рёгуна, Кагами исподлобья взглянул на него, кое-как высказав то, что от него и ожидалось — согласие.       — То-то же, — довольно прыснул Рёгун. — Идём.       Кагами плёлся следом с видом невольника, которому забыли надеть кандалы. Их не было на запястьях, но те почему-то ныли от несуществующей тяжести. Люди глазели на него, словно на диковинного зверя, озирались, и постоянно о чём-то шептались. И даже когда он опрокинул взгляд в вязнущую под ногами грязь, избавиться от прожигающего кожу внимания окружающих не удалось.       Дом старейшины был узнаваем: двухэтажная просторная постройка, вмещала три поколения семьи. Страшно представить, как жилось бы здесь, не унеси война столько жизней… Наверно, здесь было бы куда громче от беготни и разговоров, однако комнаты хранили тишину и лишь иногда слышалась умеренная возня на кухне или во внутреннем дворе, где кудахтали куры.       Обстановка внутри строгая, как и нравы Исиды. Дыхание полупустых комнат, где нет ничего лишнего, было стылым и даже холодным. Как только Кагами снял обувь в прихожей и почувствовал стопами лёд полов, навстречу вышла сгорбленная морщинистая Казуэ.       — Бедный мальчик, — старушка в привычной манере запричитала, разглядывая Кагами, но не так, как это делали прочие.       — Всё нормально, — солгал Кагами.       — Здравствуйте, Казуэ-сан! — бодрее приветствия Рёгуна был только воздух в самом начале весны.       — Боже, только посмотрите! — ахнула ещё раз она, беря морщинистыми руками лицо Кагами и ворочая его из стороны в сторону. На шее всё же остались несколько сморщенных сантиметров кожи — на память. — Ничего, мы найдём на демона управу, — нахмурилась Казуэ, имея в виду Мадару. — Исида-сама на втором этаже. Всегда говорю ему: давай перенесем кабинет на первый, возраст уже какой! Какие колени! Нет, всё ни в какую… Пойдёмте, я отведу…       Пока Казуэ болтала, взгляд Кагами угодил в щель приоткрытой перегородки между прихожей и кухней, откуда доносился тонкий запах готовки. Там он встретился с глазами, что выражали робкий интерес и нерешительно, по-оленьи доверчиво смотрели на него. Лицо наполовину скрыто за ширмой, но и в этой чудесной половине он с лёгкостью угадывал единственную дочь Тэцу Инари. Встреча их взглядов была сиюсекундной, обжигающей, от чего ошпаренные глаза разомкнулись и потерялись в разных комнатах.       Комната на втором этаже отличалась тем, что была холоднее прочих: всё ещё закрытые сёдзи на террасу обещали распахнуться в первые дни весеннего тепла и открыть чудесный вид на сад и прочие дома. А пока все ждали солнца, в погружённом в полумрак пространстве сидел за низким столом старейшина с толстым пледом на плечах. Не оборачиваясь, он махнул рукой, показывая пустоту перед собой, и коротко произнёс:       — Проходи, Кагами.       Не дожидаясь помощи Рёгуна, Кагами сделал, как велено. Оказавшись напротив старейшины, он с уважением поклонился, замерев в поклоне, пока Исида не сказал:       — Рад видеть тебя живым, — голос его не высказывал откровенной лжи, что несколько сбивало с толку.       Кагами разогнулся и встретился с глазами, которые прожигали в нём дыры без всяких техник. Ни разу в жизни Кагами не жаловался на недостаток самообладания и теперь вдруг остро его почувствовал.       — Когда разозлённая на брата Аматэрасу ушла в грот, солнце погасло и настала тьма, — зачем-то рассказывал Исида, завершая возню с бумагой на низком столе. — Выманить её удалось лишь Футодаме, который принёс ей дары, способные сменить гнев на милость. Тогда это были ветви сакаки, лишь спустя много веков люди узнали, что нечеловеческая боль возносит в саму поднебесную, где Великая Мать решает, достоин ли несчастный её даров. — Поставив последнюю закорючку тушью, Исида наконец-то отодвинул бумаги в сторону. Его взгляд с неподдельным интересом пронзал Кагами насквозь. — Выжить после Футодама но дзюцу… — сказал он задумчиво и, как показалось Кагами, даже с одобрением. Исида брал на пробу почву, которую собирался возделывать по своим соображениям. — Не каждый на такое способен. Как и Аматэрасу, она призвана сжигать до тла, но без огня. Есть, правда, один оберег. Видимо, я помог его тебе получить.       Острые глаза блеснули удовлетворением. Кагами до последнего сдерживался, но шипение хитрого змея он переваривал с трудом.       — Я просто хочу увидеть дедушку.       Исида поджал губы и понимающе кивнул:       — Ну и натворил ты беды, Кагами. Мы, старики, люди очень чувствительные к горю. Особенно к тому, что причиняют нам самые близкие. Ты чуть не сгубил весь клан и своего дедушку в том числе, спасая человека, который узурпировал власть, убив собственного отца и добив родного брата… Твоя вина искуплена в огне Футодама перед богами, но не перед людьми.       Брови Кагами изумлённо изогнулись. После слов «сгубил» и «дедушку» он уже ничего не услышал.       — Что с ним? — Кагами дёрнулся, но, обернувшись, увидел у дверей сторожащего выход Рёгуна. Вперив в Исиду потерянный и встревоженный взгляд, он понял, что ему не остаётся иного выбора, кроме как идти единственным оставленным ему путём: — Что вы хотите?       — Я? — делано удивился Исида и отрицательно повёл подбородком. — Исправлять собственные ошибки — это в твоих интересах.       — Как я могу это сделать? — нетерпение прибавило вопросы громкости.       Исида пожал плечами. Каждый его жест был не более чем актёрской игрой.       — Найти убийцу. Следить за ним. Докладывать о каждом его шаге нам.       — А если я откажусь? — Кагами не любил испытывать судьбу, но интереса ради спросил.       Исида опёрся рукой о стол и выпрямил спину:       — Тогда, надеюсь, ты успел проститься с дедушкой. Чувствует он себя неважно, ему осталось недолго, а дальше этого дома тебя никто и никогда не пустит, если я того не позволю.       Сердце Кагами забилось быстрее, глаза полыхнули жаром. Он чувствовал впервые в своей недолгой жизни, что теряет контроль над собой. Из глубины души к груди поднималось новое и непознанное чувство — ярость. И чем больше он сознавал свою беспомощность, тем ярче она загоралась и дымила чёрными клубами, застилающими разум. Слишком много было потеряно, слишком много стояло на кону. Дабы удержать эту бурю внутри, он сжал в кулаки руки, спазмом сомкнулись челюсти.       — Хорошо, — коротко выдохнул Кагами.       — А чтобы не заскучал, займёшься поисками как можно быстрее вместе с Рёгуном.       Имя Рёгуна вставало поперёк горла костью. Это предложение не терпело споров, оно ставило точку, как и взгляд старейшины, опустившийся на бумаги. Давя внутренний мятеж, Кагами поклонился и пошёл к выходу.       — А ты, я вижу, не шибко рад, — болтал вслед Рёгун, когда они покинули кабинет старейшины. Пусть юноша шагал широко и быстро, разница в росте с голову позволяла им идти почти наравне. — Я тоже, но ты же быстро справишься, да?       — С чего вы взяли? — Кагами сам не замечал, как сохранял субординацию. Все силы уходили на погашение враждебности и неприязни.       — Не знаю. В прошлый раз ты быстро его нашёл. А вообще странно, что ты не знаешь, куда он ушёл.       — С чего вдруг я должен? — Кагами резко, в тон внутреннему настроению, остановился и всмотрелся в Рёгуна. Тот опешил от неожиданности. — Меня он презирает так же, как и вас.       Рёгун закивал, а затем с серьёзным видом произнёс:       — Тогда у тебя и, правда, беды с головой.

***

      — Прошу, — мужчина сделал приглашающий жест.       Кагами заглянул. В зеве дома открывался мрачный коридор.       — Давай, — хлопнул по спине Рёгун, проталкивая юношу внутрь. — И не в такую задницу с охотой бежал.       Не ожидавший помощи Кагами споткнулся о порог и кубарем влетел в прихожую, едва удержав равновесие. Тут же он почувствовал себя непрошеным гостем здесь. Зато Рёгун вошёл, как себе домой.       — Что ты хочешь здесь найти? — спросил он, осматриваясь. — Мы уже раз пять здесь всё проверяли.       — Что угодно, — отозвался Кагами.       Пройдя вдоль по коридору, Рёгун с сомнением хмыкнул. Кагами долго смотрел на стены, те казались ему дикими, не одомашненными. Уже с порога этот дом отличался от других. Он был голым, от стен веяло не физическим, а душевным холодом. Здесь не было ни намёка на семейный очаг или теплоту воспоминаний. Этот дом был глух и слеп для всего человеческого. Здесь обитали сквозняк и мрак.       Кагами медленно шёл по коридору, заглядывая в каждую комнату: по малому их количеству он понял, что дом не строился в расчёте на семью. Кагами был здесь впервые. Прислушиваясь к внутреннему чувству, он пытался завершить портрет хозяина этой бездушной постройки и, дойдя до кабинета, остановился. Перевёрнутая верх дном комната выглядела плачевно, по полу растеклись и давно уже высохли чернила.       — Мы ничего здесь не трогали, все вещи лежат так, как он оставил, — предупредил Рёгун.       Недалеко от опрокинутой чернильницы валялись скомканные листы бумаги. Кагами присел на колено, взял один и постарался расправить. Там были символы, знакомые, но читаемые с трудом. Подобные символы доводилось ему не раз видеть в книгах дедушки, и хотя он достаточно был с ними знаком, однако мало понимал. Кагами взял ещё один лист, затем ещё. Разворачивал их, вчитывался, но так и не смог уловить посыл. Что это? Откуда?       — Читаешь на древних? — подал голос из-за спины Рёгун. — Мы пытались узнать у твоего деда, но, кажется, ему сейчас не до этого.       Кагами нахмурился. Напоминания о дедушке больно щипали его. Взяв листы, он сложил их в стопку и пополам и спрятал в набедренную сумку.       — Читаю, но это прочесть не могу, — не стал скрывать юноша, поднимаясь на ноги. — Синтаксис тот же, смысл не ясен. Думаю, тут другая лексика. Либо другой диалект. Нужно найти первоисточник.       Рёгун опирался о косяк плечом и крутил в пальцах блестящую безделушку.       — Что это? — спросил Кагами.       Остановив движение, Рёгун усмехнулся и посмотрел на средней длины спицу из серебра или белого золота, украшенную дорогими камнями.       — Шпилька, — ответил он. — Для волос. Нашли здесь ещё при первом обыске.       — Никогда не замечал, чтобы Мадара-сама…       — Ты меня поражаешь, — Рёгун ехидно усмехнулся. — Разбираться в древних языках и ничего не знать о жизни. Вот он тот самый святой Кагами, которого я всегда знал, а я всё думаю, куда он делся.       Кагами поморщился, как будто повеяло душком. Слышать что-либо о себе из уст Рёгуна для него было всё равно, что обваляться в грязи.       — Это принадлежит его женщине, уже года два вертится вокруг да около.       — Она ещё в Конохе? Вы знаете, где её искать?       Губы мужчины довольно и загадочно растянулись в улыбке.       — Сначала разберёмся с символами, — решительно заключил он. — Вообще-то у нас были кое-какие соображения на этот счёт…

***

      Это было странно: вернуться в старое селение, где ещё недавно они бились по разные стороны, а теперь стоять плечом к плечу и молча смотреть на следы бойни — разруху и гарь.       — Сколько воспоминаний... — если бы Рёгун промолчал, он не был бы Рёгуном.       Если бы, в свою очередь, Кагами не промолчал, он не был бы Кагами.       Хмыкнув, Рёгун пошёл к старому храму. Печать на дверях архива была сломана — уже давно. Впустив внутрь Рёгуна, Кагами замер напротив печати и, словно под гипнозом, коснулся её пальцами. «Так вот вокруг чего было столько шума», — подумалось ему.       — Давай быстрее, — поторопил голодный и замученный Рёгун: совсем недавно он вернулся из очередного скитания сквозь дождь, ветер и бездорожье в поисках Мадары.       Кагами не торопился, боясь пропустить что-то важное. Усталость тела его не мучила — только усталость души. Желудок не желал пищи, зато голова требовала ответов. А где ещё найти ответы, как не в месте, с которого всё началось. С вожделенного старейшиной архива. Кагами заглянул в его чёрное подвальное нутро и осторожно спустился вниз. Рёгун по-хозяйски зажег светильники на стенах.       Запах сырости был едким, ядреным. Кагами впервые увидел ряды стеллажей, на полках которых хранились тысячелетия знаний Учиха, передававшихся от первых к последним — и всё это сокровище гнило в сырости.       — Ого! — выдохнул Кагами облако пара. — Оно же всё сгниёт здесь...       — Прям как он и хотел, — эхом отозвался Рёгун, уже скрывшийся из вида.       — С чего вдруг? — возмутился Кагами.       В ответ от стен отскочил смешок:       — Святая простота, — умилялся Рёгун. — Без этих знаний мы никто. Уничтожь эти свитки — и ты уничтожишь одну из самых древних и сильных семей. Мадара только этим и занимался последние годы...       Кагами хотел возразить, но не нашёл что-то весомое и промолчал.       Не прошло и минуты времени, чтобы он не подумал о том, что должно произойти, чтобы так искалечить собственную жизнь, как сделал это Мадара. Что должно произойти, чтобы поднять катану против родного отца? Как можно вырвать у собственного брата глаза и смотреть ими на его оставшихся в живых детей?       Дети... Кагами вспомнил Шинью и Эри. Совсем недавно Эри серьезно болела, на уши подняли не то что клан, а целую деревню. А после целой деревней благодарили Мито, которая почти поселилась в восточном квартале. Не нужно было пять пядей во лбу, чтобы увидеть, как много для Мадары значат остатки его семьи, неужели так было не всегда?       Кагами не сомневался, что брата Мадара любил. Иначе бы не любил и его детей, не терпел бы Наобу. Все дело было в шарингане и его тайнах. Мангекё забирал зрение и давал силу. Кагами стало жаль, что он не помнил тех дней, не вникал в дела взрослых. Образ Изуны для него был блеклым, не говоря уж о характере. Дедушка припоминал, что младший из братьев всегда был против перемирия. Оставить войну без победителя значило для него, что все погибшие погибли напрасно. Несмотря на безобидный вид, у Изуны был поистине воинственный дух. И если с братом все было понятно, то с отцом... Кагами терялся в догадках.       Все дело было в его неосведомлённости. Никого из действующих лиц громкого дела он не знал. Всё было бы иначе, увидь он всё своими глазами, будь он на десять лет старше или... Кагами вдруг остолбенел, поражённый собственной мыслью, которую он в голове не успел озвучить до конца.       Или увидеть прошлое чужими глазами.       — Кагами, будь чуть поинициативней. Такое ощущение, что работаю только я, — из ниоткуда явился Рёгун.       — Да... — рассеянно кивнул юноша и ринулся с лихорадочной резкостью искать нужный, горячо желанный старейшиной свиток. — Здесь все свитки?       — Нет, — довольный активностью отозвался Рёгун. — Большинство у старейшины. Ищешь что-то конкретное?       — Нет, — мгновенно ответил Кагами.       Ятагарасу но дзюцу.       — Тогда смысл каждый свиток перебирать, — Рёгун отбросил свёрток на место и утомленно обвёл взглядом их работу на ближайшую неделю. Копаться в старом барахле было для него сродни тяжелому наказанию. — Нужно завтра попросить старейшину выделить ещё человек пять... или десять. Да, лучше десять...       Пока Кагами активно создавал шум, Рёгун талантливо лавировал меж стеллажей. Активированный шаринган с тремя томоэ помогал искать следы, а точнее констатировал их отсутствие. Только их с Кагами. Да а чего он ждал? Только он собирался запричитать о тщетности их поисков, показался мутный, едва различимый след, больше похожий на разыгравшееся воображение.       — Эй, — позвал Рёгун, не сводя взгляда. — Ты чувствуешь чью-либо чакру?       Кагами разогнул спину и прислушался к ощущениям:       — Только нашу.       Цоканье Рёгуна выражало крайнее недовольство:       — Кажется, я вижу чьи-то следы.       Кагами нехотя оставил свитки и впервые активировал мангекё. По ощущениям — не отличишь от обычного шарингана, хотя след он видел чётче, как и прочие, что остались незамеченными Рёгуном. Юноша завертелся — следов много. Часть оставлены шиноби после бегства Мадары, но что-то, возможно, осталось и от самого беглеца...       По тому, как Кагами завертелся, Рёгун понял, что тот видит больше него. Вглядевшись юноше в глаза, он не без удивления понял почему.       — Здесь воздух стоит, следы остаются долго, — вслух сообразил Кагами.       Те, что друг на друга лепились у стеллажей — явно появились уже после. Они более или менее отчетливые, их хорошо видно. Кагами пошёл по тому, что еле попадал в диапазон мангекё — обычный шаринган такое не увидит. След уводил вглубь архива, в самую тьму. Туда, где заканчивались стеллажи и виднелась глухая стена. Но чем более сгущалась тьма, тем яснее намечался след. И вот он остановился. Впереди стена и камень.       — Здесь что-то есть, — сказал Кагами, щурясь.       — Камень, — сказал Рёгун, а затем принёс зажженную свечу и присмотрелся к его поверхности. — Это же... Это те же символы или я ошибаюсь?       Мужчина был неуверен. Кагами удивлённо на него обернулся.       — Эти или нет? — нетерпеливо переспросил Рёгун, чуть ли не треся Кагами за плечо.       Вопрос показался странным. Странно, что легко читаемые слова Рёгун называет символами. Шутка это или нет, но Рёгун от него требовал ответа, а Кагами не понимал, какого, ведь всё и так написано.       Внезапная догадка осенила его, очередная идея пробила молнией насквозь. Кагами сменил мангекё на шаринган и увидел вместо только что читаемого текста древние символы, не поддающиеся переводу.       — От мангекё так быстро не слепнут, Кагами! — всё больше раздражался Рёгун.       — Да, минуту, — юноша суетливо достал бумагу, найденную в комнате Мадары, развернул и сравнил. — Один в один...       Он в замешательстве активировал мангекё и вновь посмотрел на камень: "В поисках спокойствия, единый бог разделился на инь и ян, и действуя вместе, эти две противоположности порождают всё сущее".       Всё это вводило в оцепенение, волосы на руках поднялись дыбом. Рёгун что-то говорил, а Кагами не понимал, как всё прочесть, понять, вслушиваться в слова Рёгуна и при этом не подать виду, что большинство слов на этой доске ему ясны, как и родной язык.       — Кагами!       Окрикнул Рёгун, заставив вздрогнуть. Кагами кое-как отлипал взгляд от камня и посмотрел на мужчину потерянным взглядом.       — Надо найти что-то, что пишет, — спешно пробормотал он. — Я отнесу это дедушке, он должен что-то знать...

***

      Стоит сказать, что прятать любовницу в деревне, подобной Конохе, — гиблое дело, поэтому Мадара никогда её не прятал и не открещивался от их связи. Это было бессмысленно. Деревня маленькая, здесь все знают друг друга в лицо. Появление нового всегда становилось новостью, тем более такого утончённого и хорошего собой. У Мадары не было жены и детей, как мужчине ему всё сходило с рук и никак не ложилось на и без того худую репутацию, в отличие от Джины. Как только стало ясно, зачем она здесь появилась в преддверии несостоявшейся свадьбы Мадары, по деревне расползлись грязные слухи, что, впрочем, нисколько её не оскорбляло. Оскорбляться слухами деревенщин было ниже её достоинства.       Отряд Исиды существовал официально уже больше года. Знать всё обо всех было одной из его обязанностей, так что сопроводить Кагами к нужной двери для Рёгуна не было проблемой. Тишина, плотно стоящая в коридоре, была обманчива: это чувствовал Кагами и по какому-то своему наваждению знал Рёгун. Оба не ошибались. После стука ничего не изменилось: безмолвие в воздухе лишь стало плотнее. Рёгун постучал ещё раз, громче и настойчивей, после чего уверенно произнёс:       — Я знаю, что вы дома, Джина-сан. Надо поговорить. Обещаю, мы не успеем вам надоесть.       Тишина продолжала звенеть в ушах, но теперь продолжалась недолго.       — Вы и в гробу меня достанете, Рёгун, — по ту сторону раздался раздражённый голос. — Я уже всё вам сказала, уходите.       На губах мужчины расцвела самодовольная улыбка: ему льстило, как ловко она его узнала. И тем не менее результат диалога и близко не приблизился к желанному.       — Я всё улажу, — почти шёпотом заверил он Кагами, а затем громче заговорил с Джиной: — Джина-сан, ваш отказ вынуждает меня снести эту дверь с петель…       Сложно сказать, имели ли под собой почву угрозы, однако не потребовалось и минуты, чтобы нарочито громкие шаги приблизились к двери, а затем щёлкнул замок. Дверь отворилась. На пороге стояла бледнолицая Джина в тёмно-синем кимоно и выцветшими полупустыми глазами смотрела на Рёгуна, не моргая.       — Надеюсь, принесли мою шпильку? Или уже успели подарить её жене? — она не была настроена на дружеский лад. Всмотревшись, Кагами разглядел под её глазами залёгшую темноту от слёз и недосыпа, совсем как у него. Чёрные волосы спадали по плечам и прикрывали шею.       — Не пригласите войти? — Рёгун привычно делал вид, что в его венах течёт противоядие к её яду.       Джина скрестила на груди руки. Её цепкий взгляд долго занозил Рёгуна, прежде чем соскочить на Кагами. Вид взъерошенного юноши почему-то заточил взгляд ещё острее. Она осмотрела его с головы до ног, после чего с вымученным тоном произнесла:       — Учиха...       Она взметнула глаза к потолку, словно посылала утомлённый вздох Ками, развернулась и прошла внутрь квартиры, небрежно и без особого желания бросив:       — Заходите.       Рёгун и Кагами переглянулись и проследовали за ней.       Пусть мебели здесь было немного, зато во всем чувствовался порядок. Джина остановилась у окна в гостиной, что выходило на оживленную улицу, и там замерла. В окно ей смотрелось гораздо охотней, чем на незваных гостей.       — Я не знаю, куда он пошёл, не имею ни малейшего понятия, — начала сухим отчётным голосом Джина то, что уже многажды говорила. — Он никогда не делился своими планами и…       — Это мы уже знаем, — перебил Рёгун.       Джина медленно развернулась.       Кагами, молча рассматривавший пустынную комнату, невольно взглянул на хозяйку.       — Не возражаете? — она подняла сигарету и зажигалку. Рёгун развёл руками, словно разрешал ей разом всё в этом мире. Джина закурила. — Ну так что насчёт шпильки?       — Если она хоть немного скрасит вам настроение, — Рёгун достал из кармана штанов украшение и протянул ей.       Раскрасневшиеся от напряжения, дыма и слёз глаза Джины заблестели, как мокрое стекло. Она нервно сглотнула, чтобы сбить подкрадывающийся к горлу спазм, резким движением вырвала украшение и вновь повернулась к окну.       — Дорогая вещица, — оценил мужчина.       — Только по стоимости, — отрезала Джина и чуть мягче добавила: — Бесценна по значению.       Она повертела шпильку в руках, а затем спрятала её в рукав и грусть в глазах вместе с ней.       — Как и все подарки Мадары? — съёрничал Рёгун.       Джина с жалящим прищуром обернулась к нему.       — А что дарите вы своей жене? — вдруг спросила она. — Поводы для ревности?       Остроты в свой адрес от неё для Рёгуна были что мёд.       — Вы уезжаете, Джина-сан? — спросил вдруг Кагами. В щёлке раздвижных дверей он увидел нечто очень похожее на чемоданы.       Она посмотрела на плохо запертые сёдзи и вздохнула:       — Да, — смысла врать не было.       — Возвращаетесь в Дождь?       — Нет, — она резко качнула головой и так же выдохнула клуб сизого дыма. — Я сбежала оттуда, никому и ничего не сказав, так что меня там вряд ли кто-то ждёт, кроме Додзэна и его злопамятства, — она подошла к комоду и стряхнула сигарету над пепельницей. — Хотя я приносила столько денег... Больше, чем кто бы то ни было, — она замерла, и взгляд её расплылся. — Я могла бы выступать в замке Даймё и зарабатывать столько, что открыла бы свой окия и жила бы себе, не зная горя…       — И вот вы здесь, брошенная и обнищавшая, — насмешливо подытожил Рёгун.       Джина взяла себя в руки и вонзила в него броский взгляд:       — Не забывайте, что у меня в рукаве шпилька. Она достаточно острая и, если постараться, ею можно убить.       — Если она хотя бы на половину такая же острая, как ваш язык, то у меня действительно нет шансов.       Она фыркнула, но не ответила, что дало Рёгуну возможность развязать на минуту связанный язык:       — И что любовь с вами сделала, — он игриво зацокал, скрепив руки за спиной. — Ещё больнее от того, что она невзаимна.       — И кто вам это сказал? — она уверенно вздернула бровь, словно в рукаве было не украшение, а козырь.       — Таким людям, как Мадара, не ведома любовь.       Громкое заявление малость охладило пыл Джины.       — Тот Мадара, о котором вы говорите, и правда не может… — твёрдый взгляд как мог компенсировал дрожь в голосе. Она глубоко вздохнула, возвращая самообладание. — Но я встретила его другим.       — Вы встретили его, когда его отец и брат были уже мертвы, — был непреклонен Рёгун.       Непоколебимая в своей правде Джина хмыкнула и покачала головой.       — Да, — она глубоко затянулась. — И всё же, он был другим. Он был влюблён.       — Любовь зла, — едко вставил Рёгун, но Джина оставила его без ответа.       На секунду Кагами вспомнил то, что ощутил в полудрёме в кабинете БиДи. Всего на секунду, но слова Джины напомнили ему, почему он полез наперекор здравому смыслу Мадаре на помощь. Он был другой. И даже больше — этот «другой» всё ещё в нём. Как мрачна в нём ни была бы тьма, там есть место столь же яркому свету.       И как в нём всё это вмещалось…       — Мы нашли в его доме вот это, — Кагами достал из сумки листы бумаги и показал их Джине. Она всмотрелась и ожидаемо вынесла вердикт:       — Я ничего не понимаю. Он часто что-то писал, читал… до позеленения сидел в своём подвале, у него под глазами синяки посерели, но ему что говори, что не говори — всё бестолку… Он весь пропах сыростью, — она вдруг принюхалась и сквозь завесу табачного дыма угадала тонкие знакомые ноты: — От вас ею тоже несёт.       Кагами и Рёгун переглянулись.       — Напрасно вы на себя наговаривали, Джина-сан. В этот раз вы нам очень помогли.       — Очень рада, — совершенно безрадостным тоном ответила Джина. — Надеюсь, вы уже уходите.       Рёгун улыбнулся в ответ на «любезность» и поклонился. Кагами тоже поторопился согнуться в вежливом поклоне.       — Кагами, верно? — вдруг спросила Джина.       Юноша разогнулся и робко на неё посмотрел, ощущая неловкость.       — Простите, я не представился, — тут же извинился он и сразу же нагнулся.       — Разрешите пару слов о личном с молодым человеком? — столько вежливости в сторону Рёгуна, сколько было в этих словах, не насобирается во всем их диалоге. Она даже мягко изогнула губы в улыбке. Всё вместе сработало безотказно. И хоть покидать комнату дальше, чем на пару шагов от порога Рёгун не собирался, он вежливо откланялся и вышел в коридор.       В комнате стало так тихо, что слышались негромкие шаги Рёгуна. Они заглохли слишком быстро. Джина не сомневалась, что каждое их слово будет услышано так же хорошо, как и она чуяла присутствие ушей Рёгуна в комнате.       Наконец, она одарила разборчивым взглядом Кагами и вновь стряхнула пепел. Тишина стала затягиваться и прервалась только тогда, когда она для себя ясно решила, что лишние уши её не беспокоят.       — Ты не такой, как Рёгун, — наконец сказала она и шагнула навстречу, сокращая расстояние и приглушая голос. Её цепкие холодные голубые глаза разглядывали его, прощупывали так, что Кагами физически ощущал их взгляд. — Ты не такой, как все они, — шёпотом сказала она.       — С чего вы взяли? — непонимающе нахмурился Кагами, слегка обеспокоенный столь очевидным вниманием.       — У тебя на лице все написано, — хмыкнула она, пройдясь по его шее взглядом и обнаружив там шрамы. — Говорят, ты помог ему бежать.       Её глаза вновь промокли и заблестели так болезненно, что Кагами тоже стало не по себе.       — Послушай, — Джина заморгала, чтобы не расплакаться и ненадолго запрокинула голову. — У тебя доброе, очень храброе, но безбожно наивное сердце. Есть правда в словах Рёгуна: Мадара жесток и бесчеловечен, но, клянусь, так было не всегда. Семь лет назад мы были счастливы, — её взгляд расплылся и прозяб. — Он любил меня, — робко кивнула она. — Последние два года изменили его, от него ничего не осталось. Я думала, виновата другая женщина — её голова затряслась. — Нет. Теперь я знаю, что его изменило. Я знаю, кто его изменил, — её брови многозначительно поднялись.       Сбитый с ног Кагами молча смотрел на неё. Джина убрала чёрные волосы и открыла шею, на которой остались синяки, оставленные с ненавистью её любимыми руками. Криво и болезненно усмехнувшись, она приблизилась к Кагами так близко, что он уже ощущал её угольное тёплое дыхание на своей шее:       — Они и в тебя пустили свои когти, — прошептала Джина. — Они не остановятся. Будь осторожен.

***

      Кагами и впрямь поверил, что дедушку он увидит нескоро. Поздно вечером, проходя мимо собственного дома, он с тоской вгляделся в тусклый свет, льющийся из окон, и понял, что больше не сможет сделать и шага прочь. Может, Исида дал распоряжение глядеть по результатам дня, может, то был жест исключительно рёгунского великодушия, если внутри него хоть что-то осталось от души. Мужчина слегка толкнул Кагами в плечо:       — Что встал, как вкопанный…       Кагами сжался, словно ожидал удара, затем оглянулся, не поняв, что от него ждут.       — Иди, давай, — выразился яснее Рёгун и для пущего понимания кивнул на дом. — Он не виноват, что ты олухом вырос.       Кагами окатил Рёгуна долгим разборчивым взглядом.       — Я сейчас передумаю….       В ногах Кагами ощутил импульс: что-то пришпорило его, гнало в родные стены. И он послушно побежал.       Распахнув дверь настежь, Кагами встретился с травницей Рури. Статная высокая дама, с загорелым лицом, порезанным глубокими морщинами, и проседью в чёрных волосах. Она взглянула на него свысока и со всей строгостью — с этим взглядом она, казалось, родилась. Кагами замер, а затем сообразил, что нужно поклониться.       — Доброго вечера, Рури-сан.       — Доброго, — как будто через силу выдавила она. Табачный дым, который она вдыхала с молодости, сделал её голос низким и дребезжащим. — Хочешь спросить о дедушке?       Кагами выпрямился и в нерешительном согласии на неё взглянул.       Рури вышла, одним своим взглядом отодвинув Кагами в сторону, и вдохнула свежий вечерний воздух.       — Постарайся больше не делать глупостей. Ещё одной он может не пережить.       Сердце в ужасе замерло и тут же облилось кровью от незатянутых ран. Спешно отвесив травнице поклон, Кагами рысью влетел в дом и тремя шагами пересёк всю гостиную. Ладони взмокли, внутри опять поселилась трепещущая дрожь. Осторожно раздвинув сёдзи, он всмотрелся в тёплое нутро дедушкиной спальни. Догорала единственная свеча, свет ее проходит сквозь разноцветные стёкла плафона и разлетается красными, зелёными, синими пятнами по полу и стенам. В постели немощно и без движения лежал его старик, а над ним кто-то сидел и присматривал.       И вновь сердце защемило. Оно звало его войти внутрь и раскрошишься от своих терзаний окончательно.       Кагами раздвинул сёдзи и на шорох голова Кайоши дёрнулась. Старик не спал, он ждал. Худой и ослабленный, он полузрячими глазами нащупал силуэт Кагами и вгляделся в его лицо:       — Кагами? — спросил он, всё ещё не веря.       Впервые так сильно засаднило горло, и сквозь его ссадины Кагами ответил:       — Я.       Старик улыбнулся, протянул руки, и юноша, упав на колени, тут же к ним прильнул.       Кто-то третий, чьего лица Кагами так и не увидел, оставил их вдвоём.       Костлявые руки Кайоши накрыли курчавую голову внука и пригладили. Они чувствовали мелкую дрожь, в которой рождались сдавленные всхлипы и слёзы.       — Прости, — прошептал Кагами. — Я не должен был... прости меня...       — Тише, тише, — отвечал дедушка. — Ты жив. Значит, боги всё ещё слышат меня...       И на какое-то время всё замолкло и настало блаженное ничего. Ни единого звука, ни одного человека. Кагами лишь видел тьму под закрытыми веками и чувствовал руки дедушки, с любовью гладящие его голову. Сквозь великий разлом в его душе, не переставая, текли слёзы. Не препятствуя им, он вдруг осознал, насколько сильно он устал.       — Ты как? — Кагами шмыгнул носом, зачем-то пытаясь взять себя в руки. Разогнулся, сел, но спина немощно согнулась дугой.       Улыбка Кайоши была искренней, но вялой. Не осталось и половины сил, которые в нём обитали раньше. Храм его тела оскудевал, сквозь дыры в его стенах, сквозняком выдувало душу.       — Всё хорошо, — отвечал старик, словно это действительно было так. — Ты здесь, рядом со мной. О большем я и мечтать не мог.       Кагами утёр рукавом мокрый нос. Видеть одновременно улыбку и угасание на родном лице было больно. Ему вдруг вся эта жизнь показалась несносно болезненной. Начиная Саносом, продолжая бегством и Футодама но дзюцу и заканчивая этой комнатой.       — Я… — вдруг резко выдохнул юноша и передумал. Утёр слёзы с глаз, хорошенько подумал, и передумал вновь: — Я не должен был… — прошептал он почти отчаянно и покачал головой.       Дедушка утешающее прихлопнул ладонью по его бедру.       — Боги дали нашему клану великий дар любви. И ты пользовался им, как велело тебе сердце, — морщинистая рука старца нашла опустившуюся ладонь Кагами и сжала его солёные пальцы       Кагами упрямо покачал головой.       — С тех пор, как я помог ему бежать, я не могу ни спать, ни есть, — разрушая недолгую тишину, признался он о том, о чём уже долго молчал. — Я верил в него, как верил ты. Но, кажется, со мной вера сыграла злую шутку. Я выпустил монстра на свободу. И вот последствия, — влажный взгляд юноши упал на белую постель и тонущего в простынях Кайоши.       — Потерялся, — слабо улыбнулся старик и крепче сжал руку Кагами. — Совсем заплутал…       — Прости меня, я так виноват…       — Тш-ш! — шикнул Кайоши и прикрыл глаза. — О чём ты так сокрушаешься, Кагами? — он распахнул веки, и его высохшие губы дрогнули. — О моём страждущем теле? Понимаю, выглядит оно совсем плачевно, за ним не разглядеть радующегося твоему возвращению духа. Не трать слёзы о моей плоти, загляни глубже и ободрись.       Кагами глубоко вдохнул и на выдохе покачал головой, не найдя в себе сил искренне отозваться на призыв.       — Когда страдало моё тело, твоё не выдержало этих страданий.       — Не сравнивай. Ты молод, я уже слишком стар. Каждой моей болезнью боги зовут меня в покой, твоими мучениями лишь куют себе оружие. Я чувствую, что мне недолго осталось, Кагами, но не вздумай о том жалеть и плакать, лучше порадуйся со мной.        В словах дедушки как всегда обитали боги и демоны. Он был старой книгой с легендами, чей голос напоминал шелест страниц: тихий, вкрадчивый.       — Ты бредишь, — нервно усмехнулся Кагами, боясь, что проклятие мангекё уже легло на него и теперь сводит с ума.       — Однажды, прожив много лет, ты поймёшь, как тяжело бремя жизни, — улыбка, застывшая на губах Кайоши, не опадала, лишь глаза подёрнулись задумчивой дымкой. — Над мертвецами плачут, но мёртвые не понимают скорби. Познав покой, меньше всего они хотят обратно на землю. Под ней всегда тише.       Кагами вновь глубоко вобрал воздух, затем резко и рвано его выдохнул. Рот исказила нервная усмешка:       — Твои слова меня добивают.       Добрая улыбка Кайоши окутала его теплотой:       — Все мои дети погибли на войне, но ни одного из них я не винил в этом, хотя каждая смерть отрывала от меня душу. Как и тебя, Кагами. В том, что моё сердце не выдержало твоих мучений, нет твоей вины.       — Но…       — Нет твоей вины, — повторил Кайоши и так глубоко проник своим взглядом, что сердце перестало кровоточить и исходиться болью. В усталых глазах Кагами виднелся перегоревший раз десять уголь. Теперь его проще было назвать прахом, что трепетно собрали в горсть морщинистые руки дедушки в надежде на перерождение.       — Я выпустил наружу монстра, — прошептал Кагами свой самый страшный грех.       — Так тебе сказал Исида?       — Так мне сказали все.       — А Кагами? — вдруг спросил старик. — Что сказал Кагами?       Понурый смешок юноши сменился тяжёлым вздохом.       — Кого ты слушаешь, Кагами? Людей, которые думают так, как приказал им думать Исида? Людей, которые никогда не знали нас и, заглянув в наш омут, увидели только ужас?       — Чем я лучше? С чего вдруг мне доверять себе? Меня там не было, я понятия не имею, что там происходило.       — Значит, пришло время, — Кайоши свёл задумчивый взгляд на стенку и прибитые к ним захламлённые полки. — Настала твоя пора оставить своё гнездо.       В тишине комнаты вдруг стало тревожно.       — Я не могу оставить тебя здесь, — живо возмутился Кагами. — Я не хочу тебя оставлять здесь совсем одного.       — Я не останусь один, — улыбнулся дедушка. — Днями сюда приходит много людей.       — Я не оставлю тебя, — решительно стоял на своём Кагами.       — Но тогда рождённый летать будет всю оставшуюся жизнь пресмыкаться, — впервые за весь разговор Кайоши пропустил в голос искреннее сожаление. Его отяжелевший взгляд печально остановился на внуке и слегка продавил. — Природа очень жестока, но почему-то только так свыше было постановлено свершаться переменам. Чтобы научиться летать, птицы сбрасывают своих птенцов с деревьев или скал. Кто-то взлетает сразу, кто-то переламывается в труху на камнях. Есть небольшое количество тех, кто так и не полетел, но и не разбился насмерть. Им сложнее всего. Нужно отбросить свой страх и сомнения, забраться на гору и вновь спрыгнуть вниз, расправив крылья… Понимаешь? У тебя много вопросов, Кагами. Но здесь нет никого, кто на них бы ответил.       Поджав губы, Кагами смотрел в блестящие угли в дедушкиных глазах и чувствовал внутри себя нарастающий ужас перед огромным омутом невообразимой величины, что звалось будущим. Он свёл взгляд в сторону и вдруг потонул в тех чёрных водах, пошёл ко дну под тяжестью окаменевших мыслей.       Тишина накрыла их обоих одеялом. Тишина за окном, тусклый разноцветный свет, выветренный запах благовоний... Как будто за окном неизвестность и ужас, а здесь безопасно. Как будто сейчас страшно, но завтра будет ещё хуже, а в этой комнате замирало время, позволяя "сегодня" побыть подольше. Как будто здесь и, правда, обитали боги.