Основатель

      Пережить первую и самую яркую вспышку ненависти всегда сложно, но если покрепче сжать челюсти, то дальше становится легче. Гнев и непокорство выстилают прямую дорогу к боли, смирение идёт рука об руку с отвращением. Такой нехитрый урок Сакура выучила, когда перестала сопротивляться Хиро Куроде и наконец-то опустила голову перед своей участью наложницы.       — Пока твоя печать на лбу бесполезнее детского рисунка, лучшее, что ты можешь делать, это раздвигать ноги перед нужными людьми, — слова Яритэ Оота привычно вызывали омерзение, как и сам генерал в целом. Известный воин, аристократ, друг даймё, охотник за редкостями и её личный надзиратель. Он открыл крышку резной шкатулки. В алом бархате блестел камнями гребень. — Радуй своего господина, и твоя жизнь станет хоть сколь-нибудь сносной.       Подарки напоминали заплывшее жиром тело даймё и спазмом сжимали желудок. Желание плюнуть в шкатулку соблазняло, но в прошлый раз это плохо кончилось. Яритэ не только надзирал за ней и пытался разгадать загадку сразу двух её печатей, но и учил манерам своим излюбленным методом — силой.       — Умница, — похвалил он, когда Сакура взяла гребень. Избрав путь смирения, она решила идти им до конца. До конца своей жизни или терпения — смотря что окажется короче. И если бы она знала, что зубья гребня вонзятся в шею даймё, то приняла бы подарок гораздо раньше.       Когда Мадара сказал ей остаться у костра, а сам ушёл в чащу леса, Сакура глубоко задумалась. Очень быстро его удаляющееся шаги заглохли, остались только звуки леса, треск костра, лизавшего жаром голени и ладони, да горсть сожалений о прошлом и тревог за будущее.       Вглядываясь в окружающую тьму, она едва ли уговаривала себя сидеть на месте, хотя все внутри неё нашептывало сорваться и уйти. Не зная собственного места в этом мире, Сакура была твёрдо убеждена, что оно точно не здесь. Точно не рядом с человеком, который делал примерно то же самое, что Яритэ Оота в замке даймё Травы: без церемоний брал необходимое силой и топтал то, что противостоять ему по определению не могло. И вновь перед ней вставал выбор: сопротивляться или смириться. Быть против, даже если на кону собственная жизнь, или закрыть глаза и сделать вид, что они не зрячи от рождения. Она вспомнила, как отяжелевшая чакра внахлёст, словно морские волны, повиновалась магнетизму глаз Мадары. И если рябь она сдержать была в силах, то поднимающегося цунами — нет. Сакура понимала одно: то, что тогда в монастыре она не разделила участь Шуу, не её заслуга, а осколок снисходительного милосердия, на которое, как ни странно, ещё был способен Мадара.       Момент мучительного одиночества длился недолго, за его время Сакура скрепя сердце решала: путь смирения до последней капли терпения был уже опробован, хоженые тропы часто выигрывают перед неизвестностью. Она не обернулась, услышав его приближение. Во дворце Сакура научилась определять, кто направляется к её покоям, когда шаги ещё были слышны в другом конце коридора.       В руках Мадары что-то было. Прямо как в тот день шкатулка в руках Яритэ. Когда он подошёл ближе и пламя пролило на него оранжевый свет, Сакура увидела деревянную посуду с крышкой, которую часто берут в походы. Он протянул один ящик ей. После затянутой паузы Сакура спросила:       — Сколько человек пострадало, прежде чем вы это забрали с собой?       Вместо ответа ей был послан тяжёлый, утомлённый едва начавшимися нравоучениями вздох.       — Я могу это выбросить, если не хочешь, — его глаза блеснули равнодушием к судьбе ужина.       Прежде чем Сакура смогла ответить, её желудок издал протяжный звучный стон. Услышав его, Мадара вновь протянул ящик ещё раз, и по решительному выражению его лица Сакура поняла, что последний. Она взяла посудину, палочки и в долгой нерешительности сидела со всем этим добром в руках, задумчиво пялясь в огонь.       — Если тебя так это волнует, — обратил внимание на её окоченелость Мадара, — то люди, у которых я это взял, даже получили деньги.       Сакура скосила разборчивый взгляд, выискивая в нём хотя бы каплю лжи, но находила лишь утомлённость и спокойствие. В вариант с куплей и продажей ей верилось с трудом.       — На наш след всё ещё могут выйти, — сдвигая крышку, объяснял Мадара. — Слухи о безоружном незнакомце с короткими волосами, который покупал еду, вряд ли наведут на мысли обо мне.       Они переглянулись. Её притаившийся взгляд стал ещё разборчивей прежнего. Сакура свела его к огню и сказала:       — Да, на вас мало похоже. И дело даже не в волосах.       Мадара поджал губы и сам себе кивнул. В каком-то смысле ему даже показалось это забавным и, промолчав от силы секунд десять, он не удержался и спросил, старательно сдерживая смешок:       — Если бы я сказал, что перебил ради риса всю деревню, ты бы умерла с голода?       Сакура задумчиво всмотрелась в рис и мясо, что виднелись за сдвинутой крышкой, а затем кивнула:       — Смерть отбивает аппетит, — ответила она и подняла взгляд: — У вас по-другому?       В задумчивости голова Мадары плавно склонилась на бок:       — Если бы так, я бы умер от истощения ещё в детстве, — его глаза угодили в капкан огня. — Её слишком много. Если терять каждый раз аппетит, то долго не протянешь.       Сакура вгляделась в его омрачённое мыслью, но озарённое пламенем лицо: тяжёлый взгляд и слегка наморщенный лоб. Сейчас он не пугал, как в монастыре и по дороге к этому месту. Да и отвращение сотый раз перегорело и уже не подступало к горлу. Он всё ещё оставался человеком, рядом с которым ей не было места, но что это за человек, после всего проведённого вместе времени она так и не смогла понять. Хаширама Сенджу знал, но и он раз за разом ошибался, так что возникал вопрос: а знал ли? Быть может, он помнил Мадару другим, но Сакура тех золотых дней священного спокойствия не застала, ей не было, с чем сравнить. Она лишь держала в голове в ясном холоде: он жесток, а за его спиной тёмное, непроглядное, полное загадок и грязи прошлое. Не оно ли ему мерещилось теперь в языках пламени?       После молчаливого позднего ужина, Мадара бросил деревянный ящик в пасть костра и подкинул ещё влажного хвороста, что сразу же недовольно зашипел. Он подал Сакуре флягу с водой и после снова сел.       — Я ни разу не видел тебя с оружием, — меньше всего Сакура ожидала, что он вновь заговорит.       — Плохо смотрели. Со мной всегда с десяток кунаев.       — С каких пор это называется оружием? — сев на землю, Мадара откинулся спиной о дерево и вытянул руки к огню.       — Ирьёнин не должен быть на передовой, — оспорила Сакура, припоминая наставления Хаширамы.       — Ирьёнин — да, — от его неожиданного согласия веяло подвохом, Сакура напряглась. — Что насчёт одинокой девушки с патологическим пацифизмом? Удивлён, что такие, как ты, тоже доживают до приличного возраста. Теперь просто интересно, как ты планируешь выживать дальше. Защищать тебя некому, — Мадара о чём-то задумался, затем добавил: — Пока не выйдешь замуж, конечно. Один Катоган ты пережила, но судьба всегда может подарить второй.       Мадара скосил взгляд. Вопросы злободневные, они кружили над ней, как падальщики, неделями и месяцами и потеряли её из виду лишь однажды, когда Сакура укрылась в листьях вместе с одной деревней. Стоило ей выйти из тени — и назойливые птицы быстро её нашли.       — Хаширама учил тебя сражаться?       Сакура покачала головой. Следующий вопрос был очевиден для него и для неё тоже. Мадара ждал, пока она решится заговорить.       — Он хотел, но я… — осеклась она, нужное слово упорхнуло в самый неподходящий момент. Её голова внезапно дёрнулась, как от неприятного воспоминания, а пальцы беспокойно сжали складки плаща. — Это всё не для меня.       — Для тебя или нет — какая разница. Искусство шиноби — это самое полезное, что может случиться в твоей жизни.       Сакура нахмурилась и дёрнула головой — не помогло. Воспоминания вновь встали перед глазами в своём грязном, зловонном и до ужаса жестоком образе. Ещё в замке она провела чёткую линию, что должна была разделить «их» и «её». Эта линия была руководством к действию. Она наглядно показывала, что надо сделать, чтобы избавиться от грязи, которой даймё её старательно пятнал. Там, где он смеялся, в её глазах была пустота. Когда он бил в набат, она довольно ухмылялась. Где он сеял боль, туда она приносила облегчение. И где он прятал свет, там она зажигала свечи. Сакура зажмурила веки.       — Между спасением жизней и их гибелью, я выбрала первое.       Глаза Мадары увязли в огне. Он мысленно связывал этот до ужаса занятный пазл, прожёвывал слова, которые могли бы вызвать снисходительный смех, если бы не глухая пустота внутри. Он гнался за миром слишком долго, он сбил себе все ноги и переломал не одну кость, прежде чем понял, что мира без оружия не бывает. Не бывает всеобщего единения без нависающей над всеми силы, способной уничтожать жизнь с континентов в мгновение ока. Сильный пожирает слабого. Сильный устанавливает правила. И всё же Мадара едва слышно усмехнулся, надеясь, что её убеждения никогда в жизни не станут его головной болью. Сложно и обречённо. Суровая действительность не выносит таких, как она. Она вообще мало кого выносит, но подобных невинных овец заглатывает вместе с костями. Раньше он думал, что Сакура по кальке перевела все идеи Хаширамы на себя, но и в Сенджу не найдётся столько трагикомизма, сколько было в ней.       — Курода был первым, кого ты убила?       — Да, — тихо ответила Сакура.       — Был кто-то ещё?       — Нет.       — Тогда не понимаю, в чём дело, — Мадара вскинул бровями, его ладонь дёрнулась. — Курода был мерзким человеком. Он заслуживал то, что получил, — он вновь обернулся к ней.       — Может быть, — неуверенно согласилась Сакура и задумалась. Родившийся в голове вопрос требовал определённой смелости и решимости. Решив, что терять нечего, она спросила: — А вы?       Обделённый даром чтения мыслей, Мадара обернулся и вопросительно посмотрел.       — Вы помните, кого убили в первый раз?       Взгляд Мадары неожиданно для него самого обвалился. Один вопрос вернул его на ступени дома, где молча роняла слёзы его мать. Раннее сырое утро, туман. Он, Изуна и отец. И Фудо, куда же без него. Свой первый бой он помнил смутно, свои первые трофейные трупы — и того хуже.       — Кого-то, — неопределённо ответил он и усмехнулся. Но губах не было и следа улыбки.       Тишине не суждено было длиться долго:       — Вы бы убили того монаха, чтобы разговорить Саншу? — всю дорогу она только об этом и думала, не находя возможности спросить, и вот теперь, ей показалось, был подходящий момент.       В задумчивом молчании скулы Мадары заточились.       — Этого не потребовалось бы.       — Он сгорал и молил о помощи.       — Сгорал? — его бровь насмешливо изогнулась, небрежность в голосе вернула высокомерие и цинизм, которых он уже давно не высказывал. — Ему показалось. Он просто не знает, что такое сгорать по-настоящему. Мне не нужна была его смерть, всего лишь пару искренних криков. Так что это было простое гендзюцу, — задумчивая тьма в его глазах сгустилась. Огонь, казалось, полностью овладел его вниманием, а затем он обернулся и посмотрел в глаза Сакуры глубоким прошибающим взглядом, на дне которого мерещилась опасность. — Иначе тебе не удалось бы его так просто снять.       По спине Сакуры прошёлся холод.       — Примешь совет? — вдруг спросил он так, словно бы существовал вариант отказаться. И всё же она коротко кивнула. — Не лезь под горячую руку. Это может очень плохо кончиться.       Он не шутил, его заточенный бритвой взгляд и вправду мог полоснуть достаточно глубоко. И пусть Сакура боялась, но страх всегда подвигал на самые отчаянные и опасные поступки:       — Если я могу остановить насилие, я буду это делать. Я пошла за вами, потому что Кагами верил, что насилие над вами со стороны клана несправедливо, а я доверяю ему, — не кривя душой, признавалась она. — Так что если однажды эти убеждения поставят нас по разные стороны…       Говорить дальше не было нужды, всё было и так понятно. Честно и безрассудно. Мадара не мог определиться с тем, что он испытывал; никак не получалось подобрать привычное клеймо вроде «разочарован», «удивлён» или что-то в этом духе. Он находился в очевидном замешательстве, и для ясности требовалось время. А ещё ответы на вопросы, которые ещё даже не наметились карандашом в его мыслях. Всё потому что она была странной? Теперь хотя бы понятно, на какой почве проросла столь сильная привязанность с Кагами…       Эти мысли затягивали, как зыбучие пески, и когда Мадара почувствовал, что его засасывает, он дёрнул головой в попытке вытряхнуть оттуда ненужное. В конце концов, его ждали дела несравнимо важнее, чем каша в чужой голове. Скорей бы дойти до столицы и сбросить этот груз, подумалось ему. Чем быстрее это произойдёт, тем больше вероятность расстаться в нейтральных отношениях и меньше шансов претворить в жизнь то, о чём говорила Сакура.       — Мы уже почти пришли, — она подумала о том же и решила поменять русло разговора. — Что мы будем делать в Кайдане?       Прежде чем ответить Мадара мысленно прикинул, где они находились сейчас, вспомнил карту местности, рельеф, прибавил их привычный темп и на всякий случай уточнил:       — Почти?       — День. Или около того, — поправилась Сакура и тоже задумалась. — Вы ведь уходили за едой в Янаги? Если так, то до Кайдана осталось, — она подняла взгляд вверх, пытаясь примерно определиться с расстоянием. — Километров сто…       Скрестив руки на груди, Мадара так нахмурился, что Сакура уже успела прикинуть, насколько она просчиталась в своих расчетах. Затем он посмотрел на неё, как ей показалось, с некоторым удивлением:       — У тебя есть карты?       — Нет, — покачала головой Сакура. — Но они есть у Хаширамы-сама и в библиотеках. А привычка их разглядывать осталась ещё со времён Мидори.       Мадара мерно кивнул, разгладив собранное в складку у переносицы напряжение.       — Хорошо ориентируешься. Хороший ирьёнин. И даже с гендзюцу неплохо справляешься. С остальным, правда, мимо, но всё равно не так безнадежна, как я о тебе думал, — поторопился добавить Мадара, приправив голос иронией, отчего Сакура так растерялась, что смогла лишь хмыкнуть и отвести взгляд. — Отвечая на твой вопрос, я отведу тебя к людям, которые мне по гроб жизни должны, так что на первое время у тебя будет крыша над головой. Считай это моими извинениями за то, что пришлось оставить дом. Кроме того, мы с тобой ещё успеем навестить нашего общего знакомого Абэ, — от упоминания имени Сакура резко повернулась с невысказанным удивлением. — Напомнишь ему о его предложении, которое, так уж вышло, сорвалось по моей вине. А потом наши пути разойдутся и я больше не буду портить твою новую блестящую жизнь.       Сакура понятливо кивнула, не став уточнять, что будет делать дальше он. И напрашиваться с ним ради печати на спине тоже желания в себе никакого не нашла. Может, подумалось ей, стоит оставить прошлое в прошлом и наконец-то начать жить в настоящем. Или хотя бы попробовать, раз выдалась возможность.       — Вот, — Мадара вдруг достал из сумки какую-то жёсткую неприглядную ткань и отдал ей. — Спрячь волосы. И надо избавиться от всего твоего «оружия». В городе оно вызовет вопросы и подозрения.

***

      У самого сердца Огня местность всё чаще собиралась в складки холмов, укрывая столицу от враждебных глаз. Следующим вечером спустя день непрерывного пути Мадара и Сакура с горстью оставшихся сил взобрались на свой последний холм и замерли. Оттуда открывался чарующий вид на низину, окружённую иссиня-чёрными холмами вдали, шёлковую ленту безмятежной реки, отражающую лунное серебро, а у берегов её, за мощными крепостными стенами виднелись оранжевые огни ещё не спящего города. Россыпь ярких звезд нежно смотрела на него свысока и, казалось, тоже любовалась.       Кайдан был третьей по счету столицей, которую увидела Сакура за два минувших года. Мидори, как и вся Страна Травы, внушали отвращение, Намихара — восторг от обилия огней и небольшую оторопь от тесноты и хаотичного движения, Кайдан же в ночном мартовском очаровании пленял ещё издалека и заставлял забыть о накопленной изнурённости.       Делиться впечатлениями вслух не стали, хотя у Мадары сил не доставало даже для впечатлений. Стены города он воспринял скорее с облегчением, чем с радостью, зато Сакура едва оживилась и стала идти вниз с холма чересчур быстро, желая скорее увидеть город изнутри.       Полночь ещё не пробила. Чем ближе они подходили, тем яснее очерчивались вековые стены, самураи на их высотах и снующие у врат люди. Мимо врат, остановившись лишь на мгновение, проехала двухколесная повозка с впряжённым в неё возницей — в ней сидели богато одетая пара. Сакура с любопытством щурилась и приглядывалась к ночному шевелению, представляя, сколько же мимо врат проходит людей днём, если и ночью их немало. Когда до ворот оставалось чуть меньше ста метров, Сакура стала идти медленней и неуверенней, завидев, как стража останавливает прохожих.       — Спокойно, — тихо сказал Мадара и жёстко схватился за её плечо, возвращая утерянный в моменте темп. — Легенда та же.       — Они нас не пропустят, — вздрогнула Сакура. Если волосы ей удалось спрятать под мешковиной, как под платком, то с бьякуго всё было сложнее.       — Пропустят, — Мадара прошипел так, что Сакура втянула шею.       Стоило пройти несколько шагов, как, не выдержав собственного напряжения, она вновь заговорила:       — Разве нас не должны искать? Разве дворец и даймё не предупреждены, что вы…       — Меня ищут, — нисколько не сомневаясь, сказал Мадара. Его уверенность, с которой он шёл к страже, поднимала дыбом волосы на её голове.       — Мадара-сама… — взмолилась она, ведомая точно к месту казни.       — Если ты ещё раз… — утробно начал Мадара и сильнее сжал её плечо так, что Сакура едва скривилась от боли. Для закрепления эффекта он тут же обжёг взглядом — только он один и напомнил ей, что вблизи чужих ушей никакого Мадары больше не существует. Только Даичи Гото.       К глазам мужчин, что стояли по обе стороны от входа и бесконечно раздавали приказы проходящим, подходили вздутые вены — признак напряжения от всевидящего бьякугана. Сакура вгляделась в их еле выделявшиеся от белков зрачки, они устрашающе метали искры в разборчивых взглядах. Они изучали каждое входившее в город лицо и в первую очередь на предмет изменения тока чакры. Город мог спать спокойно, зная, что никто в него под маской чужого лица не проберется. По крайней мере, вражеской разведке это действительно было некстати.       — Стоять. Откуда, кто и куда? — дежурные вопросы сыпались слажено и не старались зацепиться колючими подозрениями. Должно быть, стражник стоял здесь не первый год.       — Даичи Гото из района Го-Ши, — Мадара даже почтительно наклонил голову. — С женой возвращаемся от родственников из Саноса. Везём дар местных мастеров для Кина Хираты.       Не дожидаясь, пока спросят, Мадара достал из-за пояса катану и протянул её дозору. Последнее имя как-то изменило лица стражи. Они переглянулись, вновь с ног до головы оглядели Мадару, затем Сакуру. По тому, как их взгляд замирал, она догадалась, что они ищут какое-нибудь оружие, помимо катаны. Один из мужчин взял клинок и, вытащив его из ножен, всмотрелся в гравировку.       — Кин-сама не в городе, — пробасил мужчина и вновь спрятал оружие в ножны. Его взгляд остановился на лбу Сакуры.       — А его семья? — поинтересовался Мадара.       — Понятия не имею, — шиноби протянул обратно оружие и сухо обронил: — Проходите.       С облегчением вздохнув, Сакура вместе с Мадарой миновала врата и ещё долго не могла поверить, что все кончилось так быстро и легко. Они не успели отойти за ближайший поворот, как вдруг за их спинами гаркнул громче обычного стражник. Они обернулись. В воротах застрял мужчина средних лет с чёрными длинными волосами. Сакура вгляделась в его курносое испуганное лицо, он лепетал что-то с жаром:       — Нет, я даже не знаю, кто это такой! Я живу здесь всю жизнь, можете опросить всех в моём квартале! Я даже не знаю никого из клана Учиха…       Искреннее недоумение возымело какой-то эффект.       — Ладно, — сбавил напор стражник и дал ему какую-то бумагу и грифель. — Имя, фамилия, род деятельности, адрес. Утром проверим.       Мужчина взял в руки пергамент, прислонил к стене и начал усердно писать всю свою подноготную.       Сакура беспокойно подняла взгляд к Мадаре, его хмурое лицо не выдавало ни одной эмоции, только усталость и желание свалиться с ног. Она вдруг с грустью опустила глаза. Искали только Мадару, хотя нашли бы гораздо быстрее, если бы не доброта одного важного человека.       — Пойдем, — как ни в чём ни бывало он развернулся и пошёл по вымощенной брусчаткой дороге.       По количеству электрического освещения Кайдан во много раз уступал Намихаре, но в светящихся живым огнём бумажных фонарях, развешанных на столбах и крышах домов, была своя прелесть. И дома, и фонари хоть и завлекали взгляд Сакуры, но уже не будоражили. Ноги еле плелись. Она с нетерпением ждала последний поворот, который приведёт их к конечной точке.       Они ещё не раз встречались с часовыми: те спокойно разговаривали между собой и даже смеялись о чём-то своём, поглядывая на ночных прохожих. Послав всякую осторожность куда подальше, Мадара подошёл к часовым и о чём-то спросил их. Сакура следила за этим издалека и краем уха вновь услышала фамилию Хирата.       Шлейф улыбки самурая, оставшийся от разговора с напарником, медленно исчез. Усатый войн нескромно и бех особого доверия окинул Мадару взглядом. Вид у Учиха, видимо, был невпопад к статусу искомого человека.       — Кина-сама нет в городе, — наконец-то сподобился он сказать хоть что-то.       Мадара что-то ответил, Сакура услышала слова «жена». Самураи переглянулись и что-то ворчливо и невнятно стали говорить друг другу. Вид Мадары оставлял желать лучшего, хоть в монастыре и пытались почистить его одежды, некоторые пятна от земли, травы и крови въелись основательно, а количество стежков и вовсе поражало. В лучшем случае он тянул на ремесленника, в худшем — на беднейших из крестьян, что только что оставил в поле плуг и теперь зачем-то ищет дом важного господина. Поворчав, стража с треском сдалась и показала, в какую сторону идти. Мадара ещё что-то спрашивал, ему так же из-под палки с зубным скрипом выдавали по крохам информацию. В конце концов, кивнув на прощание головами, они разошлись. Самураи, которым уже не очень-то хотелось смеяться, ещё долго провожали их взглядами в спину.       Они вышли на улицу с большими домами, огороженными белыми каменными стенами, — просторный и, видимо, не бедствующий квартал. Соколиные глаза Мадары выхватывали один фасад за другим, силясь найти нужный. И вот что-то похожее на то, о чём говорили самураи, нашлось. Мадара подошёл к мощной деревянной двери, прорубленной посреди стены. Тень венчавшей стену крыши скрыла его лицо. Он громко постучал.       Тишина сменилась шорохом, а затем недовольным голосом:       — Кто там? Чего надо?       Самурай по ту сторону сдвинул заслонку и в дверной прорези показались суженые в подозрительном прищуре глаза.       — Мне нужна госпожа Чинэтсу Хирата, — ответил Мадара.       — А чего ещё изволите? — язвительно прыснул самурай и резким движением захлопнул заслонку. — Луна на небе вам о чём-нибудь говорит? Завтра приходите, — голос удалялся.       Мадара вновь постучался, но уже гораздо громче и настойчивей.       — Проваливай! — гаркнул самурай.       Мадара продолжал стучать. Дверь наконец-то рывком отворилась, а за ней — угрожающее остриё заточенной катаны и взбешённый взгляд вояки. Бойня, способная перебудить половину квартала, совсем не входила в планы, Мадара показательно поднял руки вверх.       — Убирайся к чёрту! — злобно прошипел самурай, но весьма искренняя злость Мадару не трогала, его лицо оставалось вымученно-спокойным, что несколько охладило самурайский пыл.       На голове хранителя ночного покоя госпожи была выбрита полоса прямо по середине, остальные волосы собраны в пучок. Загорелое лицо, лет сорока, с густыми бровями, в доспехе — если кто не знал, как выглядит образцовый самурай, следовало показать этого. К счастью, Мадара знал, чем орудовать против последователей Пути.       — Я приду завтра, — спокойно произнёс Учиха, — но тогда выбери заранее место под вишней для сеппуку, потому что завтра после моего короткого рассказа твоя госпожа прикажет тебе его совершить.       Они сцепились взглядами, самурай пробовал на прочность незваного гостя, угадывал, пыль ему пустили в глаза или правду. Но Мадара ничего не пытался ему доказать и это настораживало. В конце концов, переселив себя, самурай убрал катану в ножны, смерил Мадару ещё раз высокомерным взглядом, и всё ещё приценивался. Учиха медленно опустил руки.       — Как представить? — с тем же обречённым и вынужденным видом, что и часовые, спросил самурай.       Мадара не сводил с него глаз.       — Скажи, что пришёл родственник.       Самурай хмыкнул.       — Ждите, — настороженно бросил он, закрыл дверь и ушёл.       Сакура была заинтригована не меньше, а то и больше.       Спустя какое-то время из главного строения кто-то вышел: узнаваемый голос самурая чередовался с встревоженным женским бормотанием. Они спустились со ступеней и быстро шли к воротам. Женские шаги были гораздо легче самурайских, но не уступали им в уверенности.       — Кто там? — спросила она резко и не особо гостеприимно. В прорези сдвинутой заслонки показались глаза и нахмуренные брови, что не скрывали воинственного настроя. Чёрные, как сама тьма, они хищно выглядывали из отверстия, рассматривая Мадару.       Она смотрела и не узнавала. Прошло так много лет.       — Как тебя зовут? — требовательно спросила она и приказала: — Отойди дальше.       Мадаре эта игра даже нравилась, он искренне ею наслаждался. Шаг назад вновь окунул его в лунный свет, где обособились черты лица. Он наблюдал, как враждебный взгляд надломлено погружался в растерянность, как слабла воинственность и как разум убеждал её, что быть того не может.       — Меня зовут Даичи Гото, — солгал Мадара. Напряжение в его глазах обнажало ложь. —Память подводит, Чи?       От имени, которым звали её в далёком детстве лишь самые близкие, её глаза округлились. Закрыв заслонку, она открыла дверь.       Чинэтсу стояла в ночной рубашке, которую скрывало наспех накинутое кимоно. Она держала в руке оголённую катану — видимо, встреча с родственниками не настраивала её на мирный лад — а затем от ненадобности сунула её в руки опешившего самурая. Чёрные, пышные волосы волнами спускались на плечи и спину. Красивое лицо с линией скул выражало то ли ужас, то ли изумление. Она готова была броситься к нему в объятия, но вместо этого Чинэтсу с тревогой всматривалась в его лицо и искала в нём подсказки. Зол ли он или нет? Ради ли этой встрече и для чего он пришёл сюда после стольких лет. И всё же, прилагая усилия, она сделала шаг, затем ещё один, подходя ближе, рассматривая тщательней. Мадара понял, что она точно его узнала.       — Ками! — приглушённо обронила Чинэтсу.       Они так изменились. И выросли. От вчерашних детей в них не осталось ничего, кроме стёртых черт и глаз, что не меняются с годами. Произойди их встреча через тридцать или сорок лет, Мадара всё равно узнал бы в морщинах и седине бровей эти угольные глаза, что давным-давно приказывали его сердцу замирать и биться. Глаза, чей взгляд однажды вознёс его ввысь, а затем, не дрогнув, разбил о землю.