Основатель

      Ей снился тревожный шёпот тёмного леса и скрип раскачивающихся стволов под гнётом зачинающейся бури. Кроны смыкались над головой, переплетались ветвями, словно артерии и вены, и плавно раскачивались на фоне серого мрачного неба.       Ветер касался листьев. Нарастающий шорох мелодично переливался, удаляясь влево, затем внахлёст приближаясь справа. Бескрайний лес дышал и о чём-то взволнованно старался поведать на своём языке. Слов его не разобрать — только настроение. Он готовился к шторму.       Нура стояла посреди него: своя и чужая в то же время. С закрытыми глазами она внимала, о чём говорит ей ветер. Важный и пыльный, он порывами бился в щёки и тяжело ложился на грудь. Он был тревожен и она тоже. Гнущиеся стволы беспокойно трещали, и осколки их треска занозили её. От тяжести печали Нура тоже могла бы согнуться в треске. То была уже не печаль, а скорбь. Сердце изнемогало тянущей болью, будто чьи-то руки рвали его мышцу на волокна, а они зачем-то продолжали сокращаться, продлевая страдание.       Она не могла понять, что же произошло, но боль и печаль подползли к горлу, наполнили её до краев; она задыхалась. Сквозь боль в горле выбирался из груди стон, сдерживать его уже не осталось сил. Как только губы её приоткрылись, лес оглушил звериный вой. Нура распахнула глаза и беспокойно огляделась вокруг. Тот рёв выдавал в себе опасную близость хищника. Нура испуганно пригнулась, почувствовав себя жертвой. Надо было бежать, но куда? Рёв исходил ни справа, ни слева. Позади что-то треснуло. Не тратя время на раздумья, Нура побежала вперёд, прорываясь сквозь кустарники и перепрыгивая мощные корни.       Животное выло, и в том вое слышалась боль — не ранено ли оно? И могут ли раненые звери, превозмогая боль, бежать так быстро, что Нура не чувствовала меж ними весомого расстояния. Оно было здесь, за её спиной, дышало прямо в затылок и трепало перепонки истошным рёвом.       Нура бежала без оглядки, не жалея сил, пока животное вдруг не умолкло. Тогда она наконец-то обернулась и увидела лишь папоротники, что колыхались за ней следом и больше ничего и никого… Дыхание тяжёлое и сбитое. Она боязливо озиралась по сторонам, но и там не было ни одного признака чьего-то присутствия. Напряжение не отступало, где-то рыскал зверь — сомнений не было. Нура пригнулась к земле и затихла: вновь шёпот леса и бури.       Она прошла чуть дальше, прячась в папоротниках и за стволами, и вышла к тёмному пруду. Вода напомнила о жажде, которую вычеркнул из памяти страх. Нура подошла к берегу и нагнулась, готовясь зачерпнуть воду, но её руки в странном онемении не могли этого сделать, точно разучились. Она посмотрела на них, но увидела белую шерсть на мощных лапах. Отказываясь верить собственным глазам, она заглянула в ровную водную гладь и, как в зеркале, встретилась с тигриными глазами.       Она отшатнулась, страх выдавил из лёгких воздух и всхлип. Но в ушах послышалось лишь рычание.       Ужас отключил разум и разжёг безумие. Потеряв рассудок, она метнулась от пруда, вновь взвыла. Она вновь бросилась бежать, пока не закончился лес и не открылся скалистый утёс. Оказавшись у его края, она взглянула в лицо открывшейся пропасти. Невыносимая боль и горечь… Яд растекался внутри неё, душил, мучил… Ей было так несносно, что оставаться наверху казалось проклятьем и, оттолкнувшись лапами о край, она полетела в объятья пропасти, обещавшей утешение. Она падала вниз.       Ещё в полёте она проснулась. Без резких движений, судорожных вздохов. Она просто открыла глаза и подумала о том, что этот сон видит уже не в первый раз и даже не второй. Он всегда оставляет на сердце тоску — то несброшенный сонный шлейф, что рассасывался сам по себе через минуту или две. И эти минуты она не планировала шевелиться.       Сон застал её за документами Додзэна в его кабинете. Здесь было много важных бумаг, пыли, а ещё переписок: от личных писем родственникам и особо приближенным к даймё семьям до прошений о найме армии Дождя из разных сторон света. Но всё это не шло ни в какое сравнение с теми письмами, где мелькали знакомые имена. Эта часть бюрократической трапезы вызывала наибольший аппетит и, в конечном итоге, сморила её в сон.       Письма Куроды сохранили в отдельной папке— с той войны миновало два года. Более бессмысленной и беспощадной бойни Нура и не могла бы вспомнить. Странное ощущение возникало вместе с покалыванием в кончиках пальцах: она видела всё своими глазами, участвовала в этих сражениях, а теперь смотрела на него иначе. Цифры, буквы… За сухими словами «Катоган взят с незначительными потерями» не слышалось агонии, не чувствовался запах гари и солёный привкус крови. Тем, кто начинает войны, не видна смерть. Они знают лишь язык чисел и отчетов.       Всё это осталось в прошлом. С тех пор Додзэн семимильными шагами, в тени, в абсолютном беззвучии и незаметно чужим глазам шёл вперёд. Переписка с Исидой Учиха и несколько заключений министров открыли Нуре все тайны Страны Дождя, где было, казалось, всё, но в действительности всего недоставало. Мало плодородных земель, руды, цветных и чёрных металлов, древесины. Бесконечно питаться войнами, несмотря на успехи последних кампаний, не получалось. Армия сама себя не вооружит, не скуёт доспехи из воздуха. Всё стоит денег, больших. И чтобы не тратить казну на еду и ресурсы, было принято смелое и волевое решение, которого Страна Дождя за всю свою историю почти никогда не предпринимала: расширять территорию, подминая под себя соседей. Додзэн планировал нападение на Страну Огня и для этого собирал армию, искал биджу и союзников. Надо признать, по всем фронтам преуспел. Армия по численности побила все свои предыдущие рекорды, удалось обнаружить трёххвостого демона и запечатать его в свиток, который Нура бережно забрала из Дадзая. И в одну линию с поимкой первого биджу можно было поставить союз со старейшиной сильнейшего клана шиноби на континенте. «Подбираясь к Кайдану, мы, несомненно, встретимся с камнем преткновения в виде Конохи. Мы можем попробовать взять деревню числом, но всё равно много потеряем и увязнем, открыв спину для других кланов и армии даймё Хогэна. Продвижение к столице Огня возможно только при условии уничтожения деревни одномоментно, за ночь. Насколько я знаю, политикой сближения кланов довольны не все, в том числе старейшина клана Учиха. Крепости падают быстрее, если их врата открываются изнутри», — на отчётах Канды Нура задерживалась. Он был всегда посвящён в самые тайные дела страны, но никогда не проронил ни единого лишнего слова. Додзэн покупал его верность по баснословным расценкам.       Нура села на полу. Тело будто разбили накануне вдребезги и пару часов назад спешно кое-как собрали и склеили. Потерев шею, она взглянула на столик: там осталось расплывшееся восковое пятно с остатками фитиля и последние письма Исиды. Старейшина доносил новости о том, что Мадара в бегстве и обязательно станет помехой в поимке биджу.       В этот момент в двери постучались.       С тех пор, как она вернулась сюда и истязала Додзэна одним своим присутствием, замок опустел — одно из её условий, если даймё желал возвращения своей дочери. А он только об этом и молился по ночам. Нехотя, скрепя сердце, он разогнал прислугу и стражу. Осталась только сиделка, лекарь и кампаку Айамэ, против которых Нура одно время не возражала. И вот в окнах опустевшего замка уже не зажигался свет, в его стенах стояла плотная тишина, почти могильная. От неё было не по себе, но волосы становились дыбом именно от звуков. Нура редко выходила в коридоры, но если делала это, то по полам разливался жидкий туман — так она проверяла, есть ли здесь лишние. И пока этот туман клубился в ногах, никто не решался покинуть свои комнаты. Иногда туман выливался наружу, и тогда все знали: Демон Чёрного Замка всё ещё внутри.       Это стук был особенным: три коротких звука чередовались с тремя длинными. Круглое лицо кампаку показалось в щели раздвинутых сёдзи. По обыкновению он разглядывал комнату и обязательно лицо Нуры, прежде чем зайти. В этот раз он был напуган больше, чем когда-либо, но помимо малодушия, в его большой, как он сам, душе, были светлые и даже героические порывы.       — Разрешите, — его вежливость кроилась десятилетиями службы, к ней невозможно придраться, даже если очень хочется. Нура кивнула. Айамэ коротко поклонился и задвинул за собой сёдзи. — Я пришёл поговорить о даймё, госпожа.       Обращение уже стало обыденным. Айамэ усердно её уважал из страха и неопределённости. Он не мог не разглядеть, как расползалась волокнами нынешняя власть, стало быть, на смену ей придёт другая. Власть меняется, а мудрые советники всем нужны — так поговаривал покойный отец Айамэ. Власть меняется, но то, что до крушения внушало уважение всему миру, нужно сохранить любой ценой — только благодаря этим принципам Айамэ вскарабкался так высоко.       Пустые глаза Нуры обратились к нему. Ничего не произнесли губы, и прошедший сквозь кампаку взгляд тоже остался немым. Слова о даймё не пробудили в ней интереса. Нура поднялась с пола, ощущая изнеможение в напрягающихся мышцах. Тяжесть в груди, перекинулась на всё тело — всё оно задыхалось под невидимым завалом. Она молчала. Её оцепенение и тишина придали Айамэ уверенности: перед ним ужасное чудовище, но от бессмысленности собственного существования почти что убитое. Добить, конечно, никто не решится: чудища этого вида опасны в своей внезапности, но, приходя к ним с миром, есть шанс остаться невредимым.       На стенах висели гобелены с золотыми пальмами. Нура бегло прошлась по ним взглядом, явно не планируя останавливать внимание, но вдруг, сама не зная почему, задержалась. Кампаку, недолго думая, решил поделиться:       — Золотые пальмы — не просто красивый символ. Несколько сотен лет назад Страна Дождя прозябала в чудовищной бедности, столица походила на большую разбитую деревню. Правящая династия угасала, наследников не оставалось. Это стало хорошей почвой для межклановых войн, где каждый хотел править. От войн усилилась бедность, в стране почти не осталось золота, так что люди красили медь золотой краской и расплачивались ею. Путём силы, дипломатии и переговоров Юдай Накамура сумел прекратить вражду великих кланов и даже заключить между всеми ими перемирие. Сейчас вы и с огнём не сыщите в стране пальмы, их осталось слишком мало. Говорят всех их срезали в день объявленного мира, перекрасили в золото и принесли к порогу дома Накамура.       Нура не двигалась.       — Всё, что высоко взбирается, обречено на падение, — без лишних чувств ответила она. — Ничто не вечно.       Айамэ глубоко вздохнул. Её немногословность подводила его к неизбежной теме, ради которой он сюда пришёл:       — Вы выгнали всю стражу, но она стоит на стенах и на пороге замка. Они стоят смирно, потому что так им приказал Додзэн-сама. Но… — Айамэ старательно щупал почву. — Это не может продолжаться вечно. Скоро они узнают…       Кампаку обдавало жаром и холодом, когда он думал о том, что произнести напрямую был не в силах. Взгляд Нуры окостенел, собрался в тонкое жало, что пронзило его с такой ясностью, что кольнуло меж рёбер.       — Ты им скажешь? — спросила она, нахмурив брови. Один лишь шаг в сторону Айамэ чуть ли не остановил его сердце.       — Если бы я хотел, то давно бы уже так сделал, — и всё же голос его не дрожал, а взгляд не кренился, куда угодно, лишь бы не угодить в чёрную ловушку бездушных глаз. Айамэ вобрал в грудь побольше воздуха, чтобы задавить им нервы. — Если позволите, то я прекрасно осознаю, где моё место в этой пищевой цепи. Моя смерть будет быстрой и во многом глупой. А я ещё нужен здесь, так что умирать не намерен. Делать бессмысленные и не имеющие иного исхода, кроме как летального, глупости тоже не буду.       Нура взглянула на кампаку и с полувзгляда поняла, что он не лжёт. Поэтому он всё ещё жив: на этой лысой голове держится порядок замка и всей страны. Он знал всех министров, которых она отослала подальше, все их дела, все их планы. Он ведал казной, знал о нуждах и проблемах армии, волнениях народа. О планах Додзэна ему было известно больше прочих. А вокруг неё обитал сплошной хаос, несуразица и раздробленность. Она не знала, что делать и куда смотреть. Куда направиться и надо ли вообще отдаваться движению. Куда ей идти? Чего ей хотеть? В это смутное время ей меньше всего хотелось сечь ясные головы.       Она вновь ничего ему не ответила — не нашла никаких сил, выдавить хотя бы слово. Вместо этого Нура прошла мимо, оглянулась, как бы приглашая пойти следом, и скрылась в коридоре. Оставаться здесь уже не осталось сил: после дурных снов нужно было идти хоть куда-то, иначе тяжесть на груди раздробит ей рёбра и размозжит сердце.       Хорошо известный путь был устлан туманом. Ещё не рассвело, коридоры были темны, но и это не мешало увидеть Айамэ перекошенное в ужасе лицо служанки, что пыталась бежать, но была тут же поймана и убита прямо у дверей покоев даймё. Бледное тело лежало на полу, и даже боги затруднялись сказать, сколько ещё здесь пролежит. Нура отворила двери и зашла внутрь. Айамэ нервно сглотнул, задержавшись на пороге. Спальня наводила на него животный ужас.       Грудь Нуры всё ещё давило. Она сделала глубокий вдох, но воздух будто не доходил до лёгких, не просачивался в кровь, хотя запах разложения проникал исправно. Нура обвела покои взглядом и, к глубочайшему сожалению, почувствовала звонкое ничего. В памяти ещё жило впечатление, которым она кормилась первое время. Она приходила в ночи и бросала Додзэну в постель пальцы. Маленькие человеческие пальцы летели на одеяла даймё каждую ночь, и это убивало его так, как не убьёт ни один клинок на свете. Он кричал и проклинал, обещал уничтожить, замучить до смерти, придумать самую страшную казнь. Он вопил и стонал, он плакал, когда на следующий день она принесла ему кисть, лишённую пальцев. «Ей было так больно, что ты даже представить себе не можешь», — шептала Нура ему на ухо и широкая улыбка на её растрескавшихся губах пугала всех, кто был рядом в этот час. Сердце даймё окончательно разорвалось, когда одним ранним утром он проснулся, а рядом с ним лежала его мёртвая, разрезанная по частям дочь. Нура стояла рядом, слушала его глухой хрип, который так и не смог вырасти в крик. Додзэн хватался за сердце и задыхался. А Нура звонко рассмеялась.       Она посмотрела на два тела в постели: отец и дочь. Ещё одно свалилось где-то рядом — лекарь. Нура надеялась, что придя сюда, найдёт хоть толику облегчения, которое ей давали вопли даймё, но в тишине она лишь чувствовала, как расползается дыра внутри неё. И нечем дышать. Подойдя к окну, Нура подняла его. Ночная прохлада повалила в затхлую комнату. Она вдыхала часто и поверхностно, но и это не помогало. Обилие воздуха не избавляло от удушья. Обилие чужой боли больше не перебивало собственную. А внутри всё растягивалось, ныло, всё чего-то требовало. Болело горло, и глаза тоже болели. Ей как никогда необходимы были слёзы, но внутри неё зияла ужасающая пустота. В ней не было чувств и сил, не говоря уж о слезах. Только бесконечная и бескрайняя боль.       И вдруг Нура поняла, что и всего горя Даймё не хватило бы, чтобы заполнить собой бездну. Погибла возлюбленная дочь, падёт Намихара, а вместе с ней династия Накамура — горя для одного Додзэна так бесконечно много, но бездна Нуры отнюдь не мала. В её растянутом нутре места гораздо больше, оно способно поглотить боль не одной семьи, а сотен. Падение не одного рода, а тысяч. Если плакать не может она, нужны чужие слёзы, вопли и боль. Нужен огонь. Пусть всё горит и сгорает — к утру пусть прах разлетается в воздухе. Пусть хаос накроет целый мир и все сойдут с ума, погрязнув в крови. Пусть войны подомнут континенты. Пусть все потонут в собственных слезах и, может быть, тогда бездна внутри заполнится и в сытости уснёт…       Нура сжала крепко раму, так что пальцы побелели.       В тот момент Нура поняла, что больше не может выносить этот мир и жизнь вместе с ним. Она ненавидела его несправедливость и жестокость, тьму и бесчеловечность — всё, что привили ей за последние годы, вызывало отчаяние и отвращение. Ничего и никогда не поменяется, если не помочь переменам прийти и установить новый порядок. Такой, что принесёт мир и безмятежность, тишину и покой, даже если ценой тому будет гибель человечества. Людей и законы поменять не получится, да и не нужно: смерть принесёт возмездие плохим и подаст милосердие хорошим. Нура обернулась и посмотрела на тело даймё. У него был один хвостатый, теперь владеть им и прочими будет она. Он был в союзе с сильнейшим кланом Огня, теперь это её союз. Собранная Додзэном мощь будоражила до мурашек, но надо было больше. Нужна сила на грани с божественной, ярость на уровне с демонической. Ей необходим человек, что познал такую же боль, какую познала она, может, даже больше. Ярость и боль, сила и могущество — вот те столпы, способные стереть с лица земли всё живое…       Ей нужен Учиха Мадара.       До этого мёртвые глаза зажглись жадным блеском.       — Додзэн предлагал Мадаре союз, — отрешённо, сквозь задумчивость сказала она.       После долгой тишины неожиданные слова заставили Айамэ вздрогнуть:       — Что? — переспросил он.       — Почему старейшина Учиха на стороне Додзэна, а глава клана нет?       — Мадара… — Айамэ вскинул бровями, прикидывая, как бы поудачней выразиться, — неуправляем. Он не работает на кого-то. Сам по себе.       Нура задумчиво хмыкнула. По Мадаре с первых секунд было видно, что сотрудничество — не самая сильная его сторона. Что ж, она и не тешила себя надеждами на его благосклонность. Работа с Мадарой по одну сторону баррикад не принесёт желаемого результата — только по разные.       — Кто остался у него из близких? — спросила она.       Айамэ тут же заметил в ней опасные и угадываемые перемены.       — Вы собираетесь играть с огнём…       — Семья? — раздраженно перебила Нура. — Любимая?       Кампаку знал, зачем ей это. В действиях Нуры появлялся узнаваемый почерк.       — Больше всех ему дорога племянница, дочь от младшего брата. Её зовут Эриноэ, — сдался под натиском Айамэ. — Кроме неё есть племянник Шинья, но он больше под влиянием Исиды, поэтому с дядей не ладит. Исида говорил, что сослал их вместе с бабушкой в Санос.       — Насколько сильно она ему дорога? — поинтересовалась Нура. — Эриноэ.       Айамэ скосил задумчивый взгляд, а затем ответил:       — Если учесть, что это ребёнок его любимого брата… — начал он издалека. — Полагаю, очень.       Нура взглянула в окно и посмотрела на снующую в растерянности армию, разрываемую приказом господина и предчувствием беды. В её мрачных глазах блеснула решимость. В комнате вокруг постели даймё сгущался туман. Нура вошла в его молочную завесу и на мгновение пропала. Ещё до того, как она из него вышла, Айамэ услышал гул стукнувшей о пол трости — по звуку похожа на ту, на которую опирался Додзэн. Затем звук повторился, но в этот раз ему в унисон простучало сердце кампаку. А затем вышла Нура, от которой остался лишь мёртвый полупустой взгляд, а остальное от морщин до седины — всё было украдено у Додзэна. Она опиралась на трость, прямо как он. И держала за волосы голову его дочери, вылепив из тумана на её детском лице свои черты.       Из покоев вышла уже другая Нура. Грудь всё ещё томилась, воздуха всё ещё не хватало, пусть не так остро. Мышцы на любое движение отзывались дискомфортом, но её дух был куда-то устремлён и нёс на себе кости, мышцы и всё прочее. В движениях появились тусклые признаки жизни.       — Подождите! — вдогонку прокричал Айамэ, ужасаясь столь резкой перемене. Нура остановилась в коридоре и обернулась. От её обличия даймё у кампаку сохло в горле, в этом было что-то зловещее. — Вы погубили великий род… — сказал он вдруг сердечно, глаза его силились хоть как-то заглянуть к ней в душу, но та была под непробиваемым базальтом.       — Этот род сам себя сгубил, — ответил ровный голос.       От тщетности своих усилий кампаку расстроенно повёл головой.       — Что ты будешь делать, Айамэ? — неожиданный напор в голосе сулил беду за ответ, который для неё был неверным.       Айамэ поднял взгляд. Он знал, о чем её вопрос.       — Служить своей стране, — покорно поклонился кампаку. — Всеми силами стараться уберечь её от смуты и, если возможно, содействовать процветанию.       — Меня не интересуют ни смута, ни процветание, — испытующий голос продолжал напирать. — Я несу твоей стране хаос и разрушение, что сделаешь ты?       Кампаку дышал часто, и сердце его билось дробью, пусть круглое лицо и сохраняло подобие спокойствия. Он печально опустил глаза:       — Боюсь, что с вами или без вас, теперь мою страну ждёт разрушение, — горестно признался он и с тенью сожаления оглянулся кругом, словно прощаясь с тем, что было ему дорого. — Вы встряли в этот механизм слишком резко. От вас теперь слишком много зависит, поэтому… пока всё будет так, вы можете рассчитывать на мою поддержку. Только… позвольте кое о чём попросить, — Нура пристально следила за ним, затем коротко кивнула. — Вы убили Додзэна-сама и химе. Судя по тому, что вы учинили в крепости Дадзай, сомневаться в ваших способностях я не могу, поэтому просто обращусь к вашему великодушию. Оставьте в живых наследного принца.       Тишина неприятно исколола кожу.       — Где он? — поинтересовалась Нура.       Сколько бы Айамэ ни пытался прочесть её настрой, не выходило. Обманывать — всё равно, что подписать смертный приговор, а потому у него оставалась только правда:       — В Стране Молний. Быть может, он вам принесёт восьмихвостого.       Она вновь задумалась.       — Найди мне мастера фуиндзюцу, — после томного молчания произнесла Нура. — Если он сможет запечатать во мне трёххвостого, то принца не трону.       Кампаку отвесил поклон:       — Уверяю, — с живой готовностью заговорил он. — Я не усну, пока не отыщу лучшего.       Нура развернулась и ушла. От напряжения и страха, кампаку достал платок и утёр выступившую росу на лбу.       Среди самураев на улице волной поднялось волнение, когда запертые центральные врата отворились. В волнении они повставали с насиженных мест и щурились, чтобы сквозь сумерки рассмотреть того, кто к ним пришёл. Кто-то оголил катану.       — Отставить, — тут же среагировал Канда и шагнул вперёд.       Трость настукивала глухую размеренную мелодию, которую все, кто стоял ближе слышали. Из дворцовой тьмы отделился силуэт даймё, все сразу выпрямились и в ожидании замерли. Додзэн встал у порога и, опёршись на трость, поднял другую руку, в которой держал голову. В темноте не разглядеть лица. Он бросил эту голову, та покатилась по ступеням, пока не упала в ноги генерала. Стопой он повернул её, чтобы разглядеть.       — Это Демон, — шепнул кто-то рядом, и новость тут же расползлась по самураям.       Канда всматривался в лицо Нуры у своих ног, а вокруг роем жужжала радостная весть: Демон Чёрного Замка теперь в преисподней. Люди отбивали победный марш, ударяя кулаками по груди, славили имя даймё. В оцепенении Канда поднял взгляд к дверям и столкнулся там с мраком, что становился ещё черней под крики всеобщего ликования. На него смотрели глаза Додзэна. Протяжно, не мигая. И он отвечал им тем же взглядом.       Зал для переговоров отличался избыточным пространством. Если океан изобиловал водой, то это помещение — воздухом и ничем не заставленным местом. Стены с окнами, потолок, чистый пол, устланный татами. Что на нём и выделялось — так это приподнятая площадка в центре с обитой бархатом подушкой да низкий столик с дымящим чайником. На стене за этой площадкой висел гунбай и два герба Накамура по сторонам — здесь восседал во время приёмов сам Додзэн, напротив него стояли сильные миры сего, а за их спинами — самураи. Представив это, Нура поняла, что мебели здесь не место.       Напротив окон висели гобелены. Солнце тронуло горизонт, пустив в мир свои робкие лучи. Те расплывались по глубоко-синему небосклону и стрелами попадали в окна.       Сюжеты на гобеленах хранили в себе память великого самурайского клана. На первом огромном полотне был выткана эпоха межклановых войн: в баталии видно множество гербов на знамёнах. Лошади, доспехи, раненые, убитые, сражающиеся — мешанина тел. На следующем полотне под священными вратами тории некто держит в руках свиток, рядом с ним люди со знамёнами в руках и множество других, что кланяются ему и несут золотые пальмовые ветви. Третье посвящено Юдаю Накамура: в боевой позе, с катаной в руках, полностью закованный в доспех, он храбро сражался с разъярённым белым тигром и, бесспорно, одерживал победу. Нура замерла напротив полотна. Чем больше она смотрела на него, тем выше поднималось солнце и тем лучше были видны детали.       Шорох сзади не застал врасплох, она слышала шаги ещё издалека. Нура обернулась и ничего не выражающим взглядом вперилась в того, кто зашёл. Канду вызвали по приказу Додзэна, но, явившись, он встретился с ней, что, кажется, большого впечатления не произвело. Он бы и в жизнь не поверил, что кто-то вроде прихрамывающего даймё сможет одолеть кого-то вроде Нуры.       — У входа нет охраны, — заметил Канда. — Неправдоподобно. У даймё всегда толпы защитников на пороге.       Взгляд Нуры оставался таким ровным и бесцветным, что он начал сомневаться, она ли это вообще.       — Победивший Демона, в защите людей не нуждается, — её голос был тих. Нура вновь обратила взгляд к гобелену. Её увлечённость заставила Канду подойти ближе и всмотреться в полотно.       — Кажется, на гербах клана Мацудо тоже есть белые тигры?       — Есть, — ответила Нура. — Они водятся в горах Восточного Склона.       — Не думаю, что этот гобелен как-то отсылает к твоему клану, — Канда поджал в задумчивости губы и нахмурился.       — Если бы отсылал, тигр одержал бы победу.       Нура увела взгляд к окнам. На небе было не просто зарево, а виднелся уже солнечный диск. Она взглянула на столик и чайные принадлежности и, слабо взмахнув рукой, пригласила Канду сесть. Он с удовольствием устроился на подушке, дождался, пока сядет она, и замер. Опущенный на столешницу взгляд Нуры пропадал в неизвестности. Начинать церемонию она, очевидно, не спешила, тогда Канда взял чайник и принялся разливать чай по пиалам.       — В последний раз мы так сидели в Саносе, если не изменяет память, — Канда поднёс пиалу и вдохнул ароматный пар.       — Да, — глухо отозвалась Нура. — Это было в Саносе. Но сидел ты там не со мной.       — Разве? — нахмурился Канда, вспоминая, и отхлебнул. — Точно, — чай словно бы освежил его память. — Учиха. Но ты была рядом, так что, можно сказать, с тобой.       Отчего-то её взгляд резко поднялся и собрался на нём: от упоминания Саноса или названной фамилии. Нет, там было что-то третье, и, едва ли Нура успела сказать, Канда догадался:       — Ты подумал над тем, что я тебе предлагала?       Канда прочистил горло и отложил пиалу в сторону. Предстоял важный разговор, к которому он подготовился длинным вдохом и нахмуренным взглядом:       — Помнится, ты обещала, что истребишь весь род Накамура, но, насколько знаю, наследный принц всё ещё жив, а это значит, что род жив вместе с ним.       — Он не был наследным. Всего лишь сын наложницы. Наследство было в руках дочери.       — Когда она жила, так и было. А теперь твоими стараниями всё изменилось, — он задумчиво отбивал дробь пальцами о столешницу. — Видишь ли, жизнь при Додзэне меня более чем устраивала. Но этот мир так изменчив. Так легко упасть с самой верхушки вниз и разбиться насмерть. А я разбиваться не горю желанием, — он вкрадчиво заглянул ей в глаза и потёр подбородок. — Пока жив сын Додзэна, а твоё положение так шатко, что ты даже вряд ли себе это представляешь, всё может по щелчку пальцев измениться. Раз, — для наглядности Канда щёлкнул. — И наследный принц отсекает твою голову, а вместе с ней всем тем, кто тебе помогал. Понимаешь? — Канда вспомнил про чай и вновь его отхлебнул, но теперь уже без лишней манерности. — Мой тебе совет, Нура. Уходи. Ты получила, что хотела. В больших играх главное поймать момент, когда нужно остановиться.       Сомкнув челюсти, она ждала, пока он закончит.       — Меньше часа назад прилетела птица с юга Страны Молний. Новости распространяются быстрее, чем я думала. Принц был ими очень обеспокоен, порывался вернуться домой.       — И когда вернётся, вся армия преклонит ему колено. Как только он поймёт, что произошло.       — Не поймёт. Когда он вернётся, он увидит своего отца и младшую сестру.       — Перевоплощённая ты и клон. Однажды ты дашь осечку, долго претворяться не выйдет.       Едва заметно Нура кивнула, взгляд вновь растворился.       — Пойдём, — она встала, и в тот же момент на неё лёг покров даймё. Без вспышек и шума. Мастерство тумана было тихим, и даже повидавшего многое Канду это заставляло насторожиться.       Она, прихрамывая, повела его коридорами вниз. Замок оживал. Ходила встревоженная прислуга, стояли часовые: и те, и другие, склонялись в трепете. Дворец чистили и намывали после всей вылившейся на него грязи. Выносили трупы на носилках: под простынями две служанки и лекарь. Никого не смутило, что в самом начале сиделка была лишь одна. Не успела выбраться, когда все покидали в спешке замок, подумали они и сожалели. Встретившись с этой процессией на первом этаже, Канда молча проводил её взглядом. Вопрос, кто из этих служанок покрытая туманом химе, а кто — Додзэн, мучил его недолго и перестал сразу же, как пришло озарение, что это навсегда останется неразрешимой тайной. Нура повела его ещё ниже.       В тёмных катакомбах стражи становилось всё больше. Подойдя к массивной двери, Нура достала с пояса ключи и открыла дверь.       Освещение внутри скудное, но и в нём Канда рассмотрел крытые тканью валы в два его роста. Поборов лёгкую и, надо сказать, приятную оторопь, он оглянулся по сторонам. Подойдя к одному из валов, Нура дёрнула за ткань, и та послушно слетела, открыв за собой поблёскивающие на факельном свету золотые слитки. Алчность вспыхнула в глазах Канды. Он постарался прикрыть её напускной безразличностью, но вышло плохо. Следя за его борьбой, Нура захрипела голосом Додзэна:       — Айамэ отправил принцу ответ, что слухи распускают злые языки, а дворец проживает одни из славнейших своих времён, так что ждать его прибытия нам придётся ещё нескоро.       — Доля Айамэ тоже лежит где-то здесь? — Канда кивнул вглубь будто бездонного подземелья.       — Нет. Все золото здесь в твоём распоряжении.       Канда звонко присвистнул.       — Я и не сомневаюсь, что твоя прошлая жизнь тебя целиком устраивала. Я не собираюсь вырывать тебя из неё с корнем. Всё останется, как прежде, Канда. Только жалованье увеличится.       — Хочешь сказать… — он косо взглянул на закрытую дверь, за которой стояли и караулили лишние уши, и приглушил голос. — Будешь теперь Додзэном? И что ты собираешься делать?       — Всё то же самое. Хвостатые, Коноха, Страна Огня, — перечисляла Нура.       — Зачем тебе оно? — спросил Канда, не увидев в лице запала.       Она подошла ближе. Канда смотрел в глаза старика, но из них струился её илистый взгляд. Взяв его руку, она вложила в неё ключ.       — Не задавай лишних вопросов. Служи мне, как служил ему. А после меня продолжишь служить принцу, как ни в чём не бывало.       Колебаний в золотой яме у Канды не было. Сжав пальцами ключ, он выпрямился, как по приказу, а затем резко поклонился. Чем, как не поклоном скреплять подобные сделки.       — У меня будет к тебе просьба.       — Хоть две, — усмехнулся Канда, взбудораженный своим новоиспечённым состоянием.       — Мне нужно, чтобы ты привёл ко мне Эриноэ Учиха. Она в Саносе.       Услышав знакомое имя, Канда нахмурился. Молчание давалось ему тяжело: с одной стороны, предупреждать об опасности было его долгом, с другой, всем своим видом Нура показала, что не хочет ни вопросов, ни предостережений. Ковыляя тростью, она ушла. Желание её остановить вспыхнуло и, перебитое золотым сиянием, тут же погасло. Сотни тысяч слитков были ему отданы за верность и, казалось, пара из них шла отдельной платой, чтобы предупреждения и вопросы он оставлял при себе. Канда оглянулся. Гора золота его утешала. И вдруг ему стало всё равно, что будет с Эриноэ Учиха, Конохой, Дождём, Огнём. Всё равно на всё, кроме одного: как бы побыстрее вынести отсюда максимум и спрятать для чёрных времён, в наступлении которых он не сомневался.