Основатель

      И всех своих женщин он в своё время возненавидел так же, как ненавидел её. На пропитанное горючим сердце падали искрой их улыбки и взгляды, зажигали, горели так, что, казалось, сгорит всё на свете. Затем пламя исчезало так же быстро, как появлялось, и кроме пары остывающих ожогов на сердечной мышце ничего не оставалось. Было и прошло. Жгло и вдруг остыло. Мадара думал, что смог избежать самого большого пожарища в своей жизни. Думал, что уберёг себя от того ожога, который останется мёртвым белым пятном на его багровеющем сердце. И теперь, когда пламя карабкалось вверх и обжигало глотку, понял, что в очередной раз ошибся.       Одно воспоминание искрой упало в пороховую бочку и рвануло. Оглушило так, что он не слышал больше ничего кругом, ослепило, лишило последнего здравомыслия, гнало невесть куда и чего-то требовало. Всё проклятье этой чёртовой женщины заключалось в том, что она никогда не была отдельным явлением. Она представлялась на фоне декорации, как в каком-то дешёвом театре; на сцене она никогда не была одинока. За Чинэтсу всегда шёл шлейф памяти о самых тяжёлых временах, как и теперь. Война, смерть младших братьев, безумие отца…       «На колени! — демоны вновь кричали отцовским голосом. — На колени!»       Печать, что он старательно созидал, с треском надломилась, и сквозь её трещину из глубин памяти доносились голоса, вгонявшие в ужас и исступление. Истошные крики Изуны, проклятья отца... Демоны говорили голосами близких, разрывали сердце и терзали разум, вонзая иглы в череп. Бесполезные метания туда и сюда — потерянное время. Мадара точно знал, что как только бездна открывалась и тени из прошлого являлись в настоящем, надо действовать незамедлительно: промедление смерти подобно. Необходимо купировать криз. Необходимо спасаться, пока всё это не втянуло его туда, откуда он уже не выберется сам…       У этой болезни было выученное лекарство. Не исцеляло, но ослабляло терзания, позволяло потерять себя и время: прошлое, настоящее и даже будущее.       Он транжирил остатки денег на алкоголь в весёлом квартале и заливал в горло саке в надежде, что все его кошмары захлебнутся и передохнут под крепостью водки. Он вытравливал память, уничтожая малейшие проблески тех тяжёлых дней. Он стремительно шёл к забвению, но чем отчаянней он падал в него, тем сильнее ощущал, что перепутал тьму забвения с тьмой котлована. И он падал в его чёрную пасть.       Электрическая россыпь фонарей смазалась, вокруг невнятный шум и всё, что пыталась сказать ему темноволосая красавица с поясом вместо оби, доходило с задержкой, как будто звук преодолевал миллионы километров расстояния. Она коснулась его руки и приблизилась к уху:       — Здесь слишком шумно, — сказала девушка. Мадара вдохнул покрепче аромат масел с её шеи. — Пойдём.       Ему было всё равно, за кем идти тем вечером. Если она сможет вытащить его из ямы, почему бы и нет.       Её руки играючи скользили по его плечам и так умело скинули хаори, как будто это вышло случайно, как будто она не хотела. Но лисьи глаза говорили обратное. И так же легко эти белые руки скользнули вниз по животу, найдя там другое развлечение. Пульсация сердца перешла на пах, разливая там тепло.       Всё вокруг кружилось, расплывалось, но он желал, чтобы эта карусель прожевала его и выплюнула в бесчувствии. Незнакомка звала его за собой, и Мадара покорно шёл. Она раздевала его гораздо быстрее, чем себя, и ему это нравилось. Она обманывала его, обводила вокруг пальца, её взгляд говорил о страсти и любви, но она не любила. Да и не нужно было. Странно, но даже эта игра ему казалась излишней. В этот раз ему не нужно было ни искренности, ни её суррогата. Только физика. Только наука о двух соприкасающихся телах и силе их трения. Она касалась сотен мужчин, оттого безошибочно знала, что сделать, чтобы вызвать напряжённый спазм, требующий разрядки. Она маняще остановилась у его лица, подаваясь вперёд для поцелуя, но лёгшая на шею рука резко оборвала её движение, заставив припугнуто взглянуть на него.       — Вниз, — прохрипел он.       Девушка улыбнулась и опустилась на колени.

***

      Чинэтсу сидела на прихваченной с собой подушке на промёрзшей террасе и за всё проведённое здесь время ни разу не пошевелилась. Её пустой взгляд временами путался в разбитом подле саду, где росли пара стриженых кустарников, маленькая сосёнка да лежали гладкие валуны. Мэй ещё час назад уговаривала госпожу вернуться в тёплый дом, но та лишь качала головой и бурчала что-то глухим осипшим голосом. В конце концов, экономке пришлось смириться и укрыть плечи госпожи пледом.       Сакура долго не решалась к ней подойти, но когда вечер сменился ночью и город потонул во тьме, всё-таки вышла на террасу. Положив подушку, она пристроилась рядом и уже тогда поняла, что долго на ночном холоде не продержится.       Особенных слов, не смотря на огромное желание, не нашлось. Скрытые подробности семейной жизни Учиха ужасали. Пусть с частью из них Сакура и была по слухам знакома, однако в скандальности произошедшей сцены никакие слухи не могли тягаться. И что сказать на всё это — та ещё загадка.       — Чи-сан…       Из свежих ран сквозь глаза всё ещё вытекали слёзы. Чи поскорее их смахнула вместе с пеленой и угловатым движением обернулась к Сакуре, ломано улыбнувшись.       — Так неприлично, — вдруг виновато сказала она. — Прости, что всё это произошло на твоих глазах. Наверно, это смотрелось ужасно.       — Даже не думайте об этом, — спохватилась Сакура. — Уверяю, за две последние недели я успела привыкнуть ко всему, что он выбрасывает.       Чи кивнула, но с сомнением, а затем задумчиво поджала губы:       — Было хоть что-то хуже? — она шмыгнула покрасневшим на холоде носом.       — Почти всё.       Чинэтсу хмыкнула и увела печальный взгляд в сад.       — Несколько последних месяцев он планомерно уничтожает всех близких людей, — эти мысли Сакура никогда не осознавала, но обернувшись назад, вспомнила, сколько боли он приносил, куда бы ни шёл.       — У него есть близкие люди… Удивительно.       — Он в этом никогда не признается.       — И кто же эти «близкие люди»? Хаширама Сенджу?       После кивка Сакуры Чинэтсу взметнула взгляд к небесам, выбросив короткое, но доходчивое «а-а».       — Тот самый Хаширама Сенджу, который днями убивал наших людей, а вечерами делал вид, что он не Сенджу, а Мадара не Учиха? — она явно была не в восторге ни от Хаширамы, ни от их с Мадарой дружбы. — Как мило… — прыснула Чинэтсу с досадой. — Никогда этого не понимала. Мадаре от отца доставалось будь здоров, а теперь и любимые Сенджу из дома вытравили.       Пусть лесть в сторону сенсея не сыпалась, однако Сакура прекрасно понимала положение дел. Два клана враждовали слишком долго, чтобы по щелчку пальцев полюбить друг друга и прийти к согласию. И если изменить мнение о Хашираме ей вряд ли удалось бы, то пролить свет на детали было вполне в её силах:       — Его вытравили свои же. За нами сутки следовали Учиха.       Чинэтсу с досадой цокнула и в пылу повела головой в сторону. Откровения Мадары настолько выбили её из колеи, что в ней и под десятью лупами не найти было крохотного желания поверить всему, что сказал Мадара.       — Ками, надеюсь, он лжёт… — вдруг глухо проронила она, нервно зажав зубами щёку. — Это плохо. Это очень плохо.       Сакура не разделяла этих надежд, но говорить ничего не стала. Вместо этого снова заговорила Чи:       — О многих его словах я хотела бы думать как о лжи, но… Он хотел причинить мне боль. Нет ничего больнее правды. Он не стал бы лгать…       Лоб Сакуры наморщился от сдвинутых в сожалении бровей. Тишина становилась плотной и муторной, напряжение томно тянуло в груди.       — Он прав, — кивнула Чинэтсу с растворённым в пустоте взглядом. — Я поступила ужасно, вся эта ситуация… — она неловко запнулась, а затем посмотрела на Сакуру, боясь заметить там осуждение. Но Сакура внимательно и чутко слушала её. Бремя страстей человеческих вызывало в ней искреннее сочувствие. — Его родители были двоюродными друг другу, как и мы. Нас обручили, когда мне было шестнадцать, а ему четырнадцать. До этой помолвки всё было… проще. Я очень любила его и Изуну, они были мне, как родные. Мои братья никогда не брали меня с собой, не давали в руки ничего острого и опасного, держали в стороне и заставляли стирать за ними и готовить, — Чи с отвращением скривилась. — Честно, я не против всего этого, но… — она брезгливо дёрнулась. — Нет, — призналась она, перестав сочинять.— Ненавижу готовку, а стирка — это вообще сущий ад. Мне больше нравилось наблюдать за тренировками, носиться там, куда взрослые ходить запрещали, и болтать без умолку… Был Мадара, Изуна, Фудо вместе с ними всегда бродил Шинья. И я, — Чинэтсу замолчала, в глазах у неё наконец-то зажглись закаты и рассветы, прожитые в самое беззаботное время. Ночные костры и разговоры за ними, где вырывались наружу самые потаённые мысли и мечты. Бег босяком по согретой августом мягкой траве, жужжание стрекоз. Один на всех смех, одно на всех горе. Приключения, опасность, нагоняи от родителей. А затем взгляд стал тяжелеть. — Я знала, что он влюблён в меня. Когда нас обручили, я не сказала ни слова против — никто бы слушать не стал, — но с тех пор всё стало тяготить. Я любила в нём брата, но не мужа. Я пыталась смириться с этой участью, но не могла больше к нему относиться так же, как и прежде. Я всё реже с ними проводила время, а потом… — обречённый вздох прервал рассказ. — Потом в деревню прибыли посланники Хогэна и среди них оказался Кин.       — Это была любовь?       — Самая настоящая, — нежность в её глазах преломила печаль. — С первого взгляда, как мечтали все девочки тогда. Первый месяц я била себя по рукам, опускала глаза, которые без моего спроса везде его искали, ходила закоулками, чтобы не пересечься, но потом всё вышло из-под контроля…       Чинэтсу совершенно безоружно и беззащитно взглянула на Сакуру, подставляя себя под удар осуждения:       — Я знаю, что обо мне можно подумать, не пытайся меня убедить, что у тебя даже не закрались мысль о том, как я плохо поступила.       — Ну…       — Тшш! — жестом Чинэтцу призвала не перебивать её. — То, что Мадара сказал… я всё это заслужила. Я думаю об этом каждую ночь, закрывая глаза. Я предала его, смешала с грязью его чувства и свои тоже. Я опозорила всю свою семью, пусть даже об этом позоре знают только трое. Я принесла столько боли близким, что уже не надеюсь на их прощение, — её печальные глаза были полны раскаяния. Говорила ли она когда-нибудь вслух эти слова? Сакура сомневалась. Но то, с какой складностью произносилась исповедь, не оставляли сомнений, что она думала об этом ежедневно. Сакура вдруг обнаружила, как рука Чинэтсу доверительно держала её руку, и не смогла вспомнить, когда это произошло. — Ками послали мне большую любовь. То, как любим друг друга мы с Кином, — это благословение свыше. У нас хороший дом, достаточно денег, прислуга, трое прекрасных детей, в воспитание которых я погружена с головой, чтобы не думать о том, какой ценой всё это появилось в моей жизни…       И в одночасье тоска упала тенью на них обеих. Сакура крепче сжала руку Чинэтсу — впервые ей доводилось делать такие жесты, но их связь делила тоску пополам. В порыве своей сердечной благодарности, Чи придвинулась ближе и поделилась с Сакурой пледом, прислонившись к ней плечо к плечу.       — Расскажи о себе, — стряхивая с себя печаль, неожиданно попросила женщина. — Откуда ты? И как тебя угораздило связаться с кем-то вроде Мадары? Кто вы друг другу?       Последний вопрос был щекотливее прочих, Чи явно ожидала горсть всяких интересностей:       — С этим сложно, — улыбнулась Сакура. — На мне наложена печать, из-за которой я ничего не помню.       — Совсем ничего?       — Совсем. Два года назад я просто открыла глаза в месте на границе страны Травы и Земли.       — О, ками! — воскликнула женщина, точно её кто-то ужалил. — Два года назад! Говорят, столько жестокости ещё нигде не было, сколько свалилось на те земли.       Чинэтсу ждала, что Сакура что-то скажет. Та хотела, но слова застревали в горле.       — Только не говори, что… — Чи с сожалением посмотрела в застывшее маской лицо и сжала ладонь Сакуры крепче. — Ладно, не будем об этом, — она с пылкостью обняла оцепеневшую Сакуру. От одних воспоминаний тело коченело, а от объятий и вовсе впадало в ступор. Они почти друг друга не знали, но пылкое и глубокое сердце Чи было способно на удивительную искренность. В миг из памяти выветрилось лицо Куроды, трупы, разбросанные в Катогане… Сакура потянулась и обняла эту едва знакомую женщину. Не зная тепло семейного очага, она вдруг почувствовала его тут.

***

      Мадара проснулся в той же комнате публичного дома, где и заснул, хотя спросонья и не узнал преображенный солнечными лучами интерьер. Свет пробивался сквозь задёрнутую штору и целиком испепелял всю интимность и загадочность, что обитала здесь вечером. Обычная душная комната, где он лежал совершенно голый, еле прикрытый одеялом.       Голова, на удивление, не болела. Только жажда и под маской дурноты скрывалось опустошение, что было неизбежным следствием забвения. Он всё это знал наизусть, всякое знание было добыто собственным опытом и многажды проверено. То, что вчера разжигало страсть, теперь вызывало отвращение. Осознание собственной наготы в постели, где до него кто только ни лежал, нагоняло брезгливость. Хотелось поскорее от всего отмыться и вновь забыться от мерзости, зуда и ужасного послевкусия борделя.       Куртизанка была в комнате. Она сидела за столиком с большим зеркалом и расчёсывала длинные тёмные волосы гребнем. Мадара окинул её трезвым взглядом: на лице был нос, а это уже говорило о том, что она не безнадежно больна профессиональной болезнью. Он тут же обронил голову, с ужасом осознавая, насколько паранойя глубоко въелась в него. Всё оказалось гораздо хуже, чем он думал, когда мысли вырвались вслух:       — Скажи мне, что ты ничем не больна.       Куртизанка продолжила вести гребень по длинной пряди, не прервавшись:       — Нет, — ответила она без тени обиды в голосе. Видимо, этот вопрос поступал с завидной регулярностью. — Нас часто осматривает врач. Последний раз он приходил вчера днём.       От сердца отлегло.       — Я нашла в твоих хакама деньги, — сказала она с непринужденной простотой. — Их хватит, чтобы оплатить всю ночь и выпивку тоже.       — Забирай, — отмахнулся Мадара.       — Уже.       Он понял, что вопроса в её голосе не было, она ставила перед фактом.       Встав с постели, он подошёл к окну и одним пальцем немного отодвинул штору. От обилия света пришлось невольно поморщиться. Узкая улица с такими же домами напротив сохраняла контрастную тень: солнце только поднималось. Надо возвращаться домой и, к несчастью, единственный дом, где ему были открыты двери, — это дом Чинэтсу. Воспроизведя в уме вчерашние события, он на секунду засомневался в открытых дверях, но деваться всё равно некуда, дорога в этом большом городе у него только одна. Эта мысль подарила ему тошноты с лихвой, но выбора не оставалось. Ему надо было попасть в замок даймё и найти там остаток трудов Сохо, а вместе с ними вероятное место обитания девятихвостого. Для этих целей он собирался напомнить о себе Абэ Ямамото, но чтобы напоминать, необходимо к нему как-то подобраться. И сделать это так деликатно, чтобы тот не сдал его в темницу.       Шестерёнки в голове завертелись, их плодотворный на мысли шум куполом закрывал его от отвращения и даже внутренней пустоты.       — Как тебя зовут? — зачем-то начал Мадара издалека.       — Рен.       Он поморщился, словно от резкой головной боли.       — Тебе больше идёт Асуми.       Девушка отложила гребень и повернулась к нему, беззвучно ухмыльнувшись.       — За деньги я буду для тебя, кем угодно.       — Я не сомневаюсь, — Мадара нашёл где-то в углу хакама и принялся натягивать их на себя. — У тебя есть знакомые из дворца?       —Кто тебе нужен? — куртизанка утомлённо опёрлась локтём о столешницу. Солнце на небе значило, что ей пора на заслуженный отдых.       — Один самурай. Он служит даймё.       — Самураи здесь не водятся. По крайней мере, не те, что на службе у даймё. Торговцы, дипломаты, феодалы, но не самураи.       — И где же они водятся? — ритуал одевания был почти завершён, в одежде здесь было ещё душнее, Мадара торопился выйти на улицу.       — Ханамати. Окия, чайные дома…       — Ясно.       Мадара торопливо оглянулся, проверяя, ничего ли не забыто в складках одеяла, а затем спешно покинул комнату, оставляя ночную знакомую без прощаний.       Домой его вела жажда и желание отмыться, он, как лодка с широким парусом, мчался по направлению лёгкого ветра, изредка замечая, как всё кругом изменилось. Память о полуталом снеге с грязью ещё была крепка, это, казалось, было каких-то две или три недели назад. Прошёлся дождь, выглянуло солнце — и всё изменилось. Ни намёка на снег, зато деревья кругом с набухшими почками предвещали скорое цветение.       Стук в ворота, затем глаза самурая в прорези — пройденный этап. Мадара остался доволен тем, что зайти ему удалось, не проронив ни одного слова, с самураем он теперь общался на языке высокомерных взглядов.       Вопреки ожиданиям, осторожно входя в дом, Мадара не встретил угнетённой траурной атмосферы. Его встретило заливистое улюлюканье Йоко, что играла со служанкой в гостиной и звуки наводимой чистоты в столовой — то была другая девушка, она убирала стол, который остался после завтрака.       Мадара встал в арочном проходе гостиной. Молодая девушка с круглым лицом и крупным носом, заметив его, встала и поклонилась. Йоко тоже посмотрела на него и ещё радостнее прежнего заулюлюкала, готовясь ползти к своей неприступной цели.       — Где хозяйка? — спросил Мадара. Упавшим на пол взглядом он следил, как девочка ползла к нему, и был бы бесконечно счастлив, если бы не доползла. Шлейф похоти и алкоголя всё ещё нависал на его плечах и руках, не хотелось марать в нём ребёнка. К счастью, служанка вовремя и ловко подняла Йоко на руки.       — Госпожа отправилась вместе с Сакурой-сан на прогулку, — ответила девушка. — Если изволите, я подам завтрак.       Мадара покачал головой.       — Что прикажете?       — Ванну. И пить. Сначала пить.       Она поклонилась и вместе с Йоко на руках куда-то ушла. Девочка тянулась своей пухлой ручкой к нему, но неумолимо удалялась.       Это время могло бы стать временем золотого бездействия: никто не дышал в затылок, не гнался, не грозился кунаем или катаной. Не надо бежать, не надо спасаться. Его тело так устало от беготни, что за день в постели оно бы откликнулось чистейшей благодарностью, но тревожная душа всё ещё была в бегстве. От кого? От чего? Мадара полагал, что от всего.       Он сидел в своей комнате, подперев стену спиной, и жадно вчитывался в текст: тот, что он забрал из собственного архива, и тот, что удалось присвоить в монастыре. Для создания мира на земле ему нужны ринненган, десятихвостый и техника бесконечного Цукиёми — всего лишь три составных части должны разрушить древнейший механизм, приводящий в действие бесконечные войны. Все они, как одна, питаются чьими-то гордостью и амбициями — их просто так не вынешь, они прочно вошли в человеческий геном. Войны будут греметь. Смерть будет пожирать близких. Если хватит дипломатии или силы можно окончить одну войну, но на смену ей придёт другая — и так по бесконечному замкнутому кругу. В Мадаре накопилось достаточно отчаяния, чтобы перестать верить в союз между Учиха и Сенджу и довериться древним свиткам и каменной плите из архива. Если есть хотя бы один шанс разомкнуть порочный круг потерь и ненависти, он попытается это сделать.       Пальцы свободной руки перебирали бусины браслета. Все деревянные, кроме одной — какой-то голубой камень наливался почти бирюзой в ярком солнечном свете. Уставая читать, он всякий раз смотрел на него и вспоминал Эри. Тоска и тревога привычно мешались в её имени, особенно, когда она была так далека. В его жизни было слишком много людей, которых вдруг не стало. Теперь бросаться в любую авантюру, чтобы спасти тех, которых удалось каким-то чудом уберечь, не казалось безумием. Осталось только разобраться, где достать всех хвостатых и как пробудить полумифический ринненган.       Саншу сказал, что Учиха и Сенджу — то самое единое, что разделил единый бог. Верилось с трудом, но ничего не оставалось, кроме как довериться и принять тот дивный факт, что тысячу лет назад они произошли от единого потомка, а заодно первого обладателя ринненгана. Это приводило к будоражащей мысли: чтобы пробудить ринненган, необходимо соединить разделённое. Что бы это ни значило.       Мадара безуспешно ломал голову большую часть дня, пока наваренная каша не заставила его в бессилье рухнуть на матрас. Дело уже было к полудню, когда тишина за стеной сменилась на скребущийся шорох. Мадара привстал на локоть и перевалился через весь матрас, чтобы приоткрыть сёдзи. У порога сидела пухлощёкая гостья и просилась пустить её, не забыв улыбнуться самой обворожительной из беззубых улыбок.       Оставалось тяжело вздохнуть.       — Настойчивая, — оценил Мадара.       Малышка радостно взвизгнула и подпрыгнула, плюхнувшись на зад — видимо, так она радовалась. Мадара окатил её мрачным взглядом. Она не ползла к нему, сидела у порога и, по всей видимости, ждала, пока он соизволит сделать то, что делали все взрослые — возьмёт на руки. Мадара надеялся услышать шевеление её нянек, но в домне стояла глухая полуденная тишина. Деваться было некуда. Собирая разморенное тело по частям, он поднялся с постели и взял ребёнка на руки. Йоко с живым детским интересом рассматривала его лицо и даже не стеснялась трогать цепкими пальчиками, растягивая и играя с ним, как с пластилином.       — Это лишнее, — он убрал её руки.       — У! — сложив губы в трубочку, пожаловалась Йоко. — У-у! — повторила она и требовательно подпрыгнула.       — Даже не думай, — на корню пресёк Мадара. — Если хочешь, чтобы я тебя понял, надо ещё хотя бы годик подождать.       — У-у! — продолжала требовать она.       — Может, два.       Девочка цеплялась за ткань хаори и била кулачками, но и это не способствовало пониманию. Мадара томно вздохнул:       — Пойдём поищем переводчика, — он вышел в коридор и отправился на поиски хоть кого-то. — У тебя же есть спальня? Разве дети не спят в полдень?       — У-у…       — Вот и я о том же, — согласился Мадара незнамо с чем.       На полу в гостиной лежали раскиданные игрушки и задремавшая круглолицая служанка.       Пока Мадара оценивал масштабы своего бедствия, Йоко вновь начала прыгать и хватать воздух рукой. От первой и самой очевидной идеи прервать милое полуденное сопение и сбросить лишние тяготы на служанку, Мадара неожиданно даже для себя отказался. В хорошо проветренной гостиной его чугунная голова наконец-то полегчала. Во дворе пели птицы и светило солнце, там в свежем воздухе ощутимо разливалась весна. Ему нужно было отвлечься от свитков и хотя бы на несколько минут подумать о чём-то другом, кроме как о своём неразрешимом тупике.       — У-у!       Мадара оглянулся. Йоко показывала рукой на входную дверь.       — Хочешь гулять? — догадался Мадара о тайне этого загадочного «у». — Есть с собой часы? У нас не больше часа, потом мне надо кое-что доделать.       — А… — прокряхтела девочка новый звук.       — Не ври мне, — он осуждающе покачал головой и пошёл к выходу. — Живёшь в столице без часов? Ну-ка посмотри по карманам.       Она довольно загоготала: то ли от того, что её наконец-то поняли, то ли от количества уделяемого внимания.       — У нас в деревне у каждого они есть, то же мне городская… — он укрыл её хаори и вышел наружу.       Чинэтсу и Сакура вернулись, когда солнце перевалило за зенит и начало медленно крениться к горизонту. Их прогулка затянулась посещением подруги Чинэтсу, которую они встретили, прогуливаясь по одной из центральных улиц. Милая женщина, большая любительница перемыть кости всем соседям, она предложила обедать у неё, а Чинэтсу уговаривать не надо было. Под конец прогулки Сакура чувствовала себя слегка измотанной обществом двух активных и общительных людей. Молчать в обществе Мадары оказалось вдруг не так напряжённо, как она всегда об этом думала. Всё познаётся в сравнении.       На подходе к дому Чинэтсу заметно нервничала: она чувствовала, что Мадара уже выпустил всех своих демонов и по всем её расчётам должен был вернуться домой. На пороге Чинэтсу и Сакуру встретила круглолицая служанка и с заметным беспокойством поприветствовала их. Проснувшись днём, она не нашла ни Йоко, ни Мадару, отчего так сильно распереживалась, что подняла всех на уши. Благо, самурай на входе сразу всё рассказал. Вернувшись, она с белым, как простыня лицом, умоляла Мадару не говорить госпоже о её рассеянности, но тот отмахнулся от неё, как от мухи. Ему и в голову не приходило стучать на её сладкое сопение.       — Где Йоко? — глаза Чинэтсу рыскали по комнатам, выискивая дочь.       — Она в комнате Даичи-сана, — отрапортовала служанка.       Глаза Чинэтсу расширились. Она быстро скинула с себя обувь и широким шагом, какой только позволяло сделать ей фурисоде, понеслась к его комнате. От резкости служанка съёжилась.       Распахнув сёдзи и едва ли не сняв их с реек, Чинэтсу буквально сразу же встретилась с глазами Мадары. Тот по топоту понял ещё издалека, кто и с каким настроением идёт. Секунды их скрещенные взгляды выбивали искры, пока Мадара резким движением не отложил свиток в сторону. В этот же момент Чи заметила рядом с ним сопящую Йоко, укрытую хаори. Ожидая увидеть всякое, но не это, она вдруг смягчилась и движением головы пригласила его выйти, чтобы не будить малышку.       В гостиной стояла в ожидании Сакура. Вид её был столь непривычен выученной Мадарой повседневности, что против своей воли он задержал на ней взгляд. Одно кимоно из гардероба Чинэтсу сменилось на другое: светло-зелёное, с вышитым пляжем и прибоем. Из низкой простой причёски после тяжёлого дня выбилось несколько прядей, что, в общем-то, нисколько не портило вид. Больше всего Мадару удивило то, с каким спокойствием и уверенностью она на него посмотрела, совсем не разделяя тревоги Чинэтсу. А ведь по тому, как влетела Чи в комнату, он чуть ли сам не поверил, что на ужин предпочитает детей.       — Как день? — тонкие губы Чинэтсу строго сомкнулись в линию. Не женщина, а сокол. Мадара плавно перевёл на неё взгляд.       — Судя по тому, как ты ворвалась, смею предположить, что ты думала, что от твоей дочери не осталось и мокрого места, — с подчёркнутой холодной вежливостью он сразу перешёл к делу.       Чинэтсу не собиралась отнекиваться.       — Ты изменился. Теперь я не знаю, чего от тебя ждать.       Если бы осталась дома, то, наверняка, знала бы. А если бы даже так не разглядела, то Наоба никогда не откажет подсказать. Мадара усмехнулся собственным мыслям, затем, поглядев Чинэтсу прямо в глаза, решил посвятить её в большую и важную тайну:       — Мне не нужны твои дети, чтобы сделать тебе больно.       В тишине вдруг что-то лязгнуло. Как будто грохотнули его слова, но то что-то выпало из рук служанки, которая увлеклась чужими разговорами больше, чем подносом в руках. Мадара и Чинэтсу долго смотрели друг на друга. Их визуальный диалог был бессловесен, но доходчив. Первой не выдержала Чи.       — Скажу Мэй, чтобы сделала чай, — она опустила взгляд и ушла.       Сакура смотрела ей вслед. Когда они остались с Мадарой в оглушающей тишине, она обратилась к нему:       — Долго будете тиранить?       Её руки были скреплены в замок. Зачем-то Мадара посмотрел на них, затем на тонкие запястья.       — Что удивительно, ты ещё ни разу не бросилась на помощь, — он находил это забавным. Испытующий взгляд ничего ему не дал, не было ни одной догадки, куда подевалась вся её сердобольность.       Сакура стояла спокойно, даже слишком. Скорее, утомлённо. Без нервозного заламывания пальцев казалась фальшивой, а потому Мадара сделал маленький шаг вперёд: всё же держать в тонусе чужие нервы было частью его работы, за которую ему не платили, но которую он делал исправно только ради удовольствия.       — Я думал, вы теперь лучшие подруги, — съязвил Мадара и вновь коротко шагнул.       За тем спокойствием, что он выставлял, как на витрину, могло таиться всё что угодно, но ни интуиции, ни знаний не хватило, чтобы понять, что было здесь и сейчас. Неизвестность заставляла нервничать. От волнения одна её рука соскочила на запястье другой.       — Я ещё не определилась, — Сакура плавно шагнула в сторону, так что между ними оказался стол. Не крепость, но главное делил пространство и разделял их. — Может, я должна бросаться на помощь вам.       Мадара оценил остроту поднятым вверх уголком рта. Услышать от кого-то вроде Сакуры иронию было забавным. Как и увидеть её страх от его приближения.       — И всё же, — продолжила она, — иногда прошлое лучше оставить в прошлом и не оборачиваться.       Изломав губы дугой вверх, он картинно задумался:       — Ты своё уже оставила?       — Я много об этом думала, — Сакура вдруг обнаружила, что горло у неё высохло. — Решила, что прошлое в прошлом. А это неплохое место, чтобы начать новую жизнь.       — Разумно, — согласился Мадара, убрав руки за спину, — но я о Катогане и Мидори.       Её взгляд разрядом вонзился в него. Уже по нему он узнал ответ.       — Говорить проще, чем сделать. Но если у тебя это получится, дай мне знать. Поговорим.       На столе из носика чайника валил пар, что собрал вокруг себя всех домочадцев. Чинэтсу принялась молча разливать чай по пиалам, Мадара так же молча наблюдал за её едва трясущимися руками. Закончив, она поставила чайник и больше ничего не касалась. Вновь неуютная и неловкая тишина, вновь напряжение, которого она терпеть не могла.       — И какие твои дальнейшие планы? — Чинэтсу постаралась сделать голос как можно ровней.       — Хочешь спросить, как скоро я уберусь отсюда? — насмехаясь, перефразировал Мадара.       Чинэтсу осуждающе сморщилась от этой выходящей за все рамки прямоты.       — Если серьёзно, то Сакура останется здесь. Некоторое время вам придётся потесниться.       — Полдома пустует, — Чи обвела стены взглядом, — я буду рада разделить с тобой кров, — она тепло взглянула на Сакуру и та ответила ей благодарным кивком. — Что насчёт тебя? — тепло слишком резко сменилось на холод, им можно было бы обжечься, если бы не приобретённая устойчивость Мадары к чужой неприязни.       — Мне понадобится твоя помощь. Надо, чтобы ты привела меня к Абэ.       Она вылупилась на него, как на ненормального.       — Абэ Ямамото? — переспросила Чинэтсу и в ответ получила кивок. — А почему сразу не к даймё? Абэ ведь только недавно был с визитом в Конохе. Не думаю, что он успел тебя забыть, так что не сомневайся, он возьмёт тебя и сдаст Конохе.       — Во-первых, — Мадара кашлянул в кулак, — взять меня не так просто, как тебя.       Глаза Чинэтсу полыхнули, челюсти сжались.       — А во-вторых, мы с ним расстались на хорошей ноте. А такое случается крайне редко.       — Ты бредишь! — взорвалась Чинэтсу и скрестила руки на груди в знак протеста.       — У меня все просчитано, — уверенность Мадары в себе сшибала с ног. — Говорить с ним будет Сакура.       Услышав своё имя, девушка выгнула в удивлении брови. Единственное, о чём она чуть ли не молилась за этим столом, чтобы её в разговоре вообще не касались.       — Ты спасла ему жизнь. Так что рычагов давления на его честь у тебя хоть отбавляй.       — Даже если так, — вмешалась Чи. — С чего ты взял, что я могу тебе помочь? С ним пересекался Кин, но он вместе с нашим сыном на учениях и вернётся нескоро.       Мадара пожал плечами:       — Скажи мне, что ты не водишь дружбу ни с одной из самурайских жён, и я тебе отвечу, что ты мне лжёшь.       Чинэтсу поджала губы.       — Чем скорее ты вспомнишь, кто из них может знать Абэ лично, тем скорее я уйду.       Желание поднять со дна даже замшелые связи резко умножилось. Мадара довольно хмыкнул и взял горячую пиалу.