Основатель

      Во всех своих женщинах он искал её. Мадара понял это почти сразу и, не найдя в себе сил бороться, смирился.       Он искал светлую кожу и чёрные густые волосы, к которым особенно тяготел. Такие ниспадали по плечам Джины, когда её мудрёные причёски расползались. Она была ближе всех к недостижимому идеалу женской красоты, который был ему привит в отрочестве: та же бархатистая кожа аристократичного оттенка, длинные ресницы, густые брови. Чего ей и не хватало — так это глубоких чёрных глаз, чей взгляд прошиб бы его насквозь. Его одержимость чёрным родилась вместе со звонким смехом одной девчонки. С жаром её ладоней, которые ложились ему на веки, предупреждая вопрос «угадай кто?», с её тёплыми объятиями и бесконечной болтовнёй, от которой — удивительно — никогда не вяли уши. Даже когда она щебетала откровенно глупости.       Её любили все, но он особенно. Мадара точно не помнил, во сколько лет началось это «особенно»: разумнее всего полагать, тогда же, когда его мальчишеское тело вырастало в юношеское или даже раньше. До того как сломался голос, она была двоюродной сестрой. После — просто Чинэтсу. Чи.       Зайдя в дом, Чинэтсу, не найдя под рукой спичек, зажгла свечи с помощью дзюцу огня. На кухне, в спальне и ванной суетилась поднятая прислуга, готовясь принять гостей со всем радушием, но и сквозь их шум ощущалась неприятная и тяжёлая тишина, в которой стрекотало напряжение. Чинэтсу поставила подсвечник со свечой на комод и зачем-то сказала:       — Обещают электричество, но пока что оно добралось только до замка, — она обернулась и посмотрела в глаза Мадаре, где без лишних слов прочла, как же глупо это прозвучало. Излишне. Не к месту.       Кое-как стянувший обувь Мадара сделал первые исследовательские шаги. Небольшая комната казалась больше за счёт распахнутых в гостиную и столовую сёдзи. Он мрачно окинул стены взглядом, где висели фотографии образцовой счастливой семьи Хирата: он, она, и трое их детей. Кое-где даже бабушки с дедушками.       — Где Кин? — вдруг спросил Мадара и сам удивился, как жёстко прозвучал со стороны.       Притаившаяся Сакура старалась даже дышать тише, ощущая что-то неладное. Оказаться меж молотом и наковальней ей совсем не хотелось, а в сцепленных взглядах ощущался жар кузниц. Они были когда-то близкими людьми, так не посмотрят друг на друга простые знакомые. Очевидно, расстаться в мире не вышло, иначе в напряжённом стане Чинэтсу не угадывалась бы готовность отбиваться: немигающим взглядом она ловила каждое движение Мадары, наперёд угадывала настроение в холоде черт.       — Зачем он тебе?       Мадара коротко выдохнул, на секунду растянув губы с издёвкой.       — Не волнуйся, если бы я хотел мести, я бы пришёл гораздо раньше.       Чинэтсу нахмурилась.       — Зачем ты пришёл сейчас? — спросила она, сведя брови к переносице. — После стольких лет…       Мадара устало потёр лоб, куда выстрелило резкой болью и тут же всё утихло. Во всех своих женщинах он искал ту, что перед ним стояла. От одного её вида подогреваемая злобой кровь начала вскипать, приходилось сжимать челюсти и глушить те разрушительные импульсы, выпуская которые, он сеял вокруг лишь смерть и разрушение.       — Я пришёл забрать с тебя твой долг.       Он не сказал, какой и за что, но они оба поняли, о чём речь. Взгляд Чинэтсу вдруг провалился.       — Для начала мне надо куда-то упасть, я сутки не спал, — он не стал пересчитывать, сколько бессонных ночей было до этой. А ещё он не хотел объясняться: не было сил и терпения сдерживаться. Внутри него разыгрывалась буря и для всех лучше сейчас разойтись по разным комнатам. — Я не один, это Сакура. Сакура, это Чинэтсу. Моя…       Не без удивления Мадара обнаружил, что во всём его лексиконе не нашлось слова, которое не вызвало бы брезгливости, связав их вместе.       — Сестра, — вместо него продолжила женщина, не особо мучаясь выбором. — Двоюродная.       Мадара усмехнулся. Хотел обойти эту тему стороной — не вышло. Пытался не ощутить брезгливости, но почувствовал её всем ртом так, что чуть ли не вырвал прямо на начищенный пол.       — Такой же родственник, как собака удаву, — не смог смолчать он, но отвращения не убавилось.       Сакура приподняла удивлённо брови и, едва ли переварив откровение, поклонилась хозяйке дома. Та преклонила голову в ответ.       — Поговорим утром, — обрубил Мадара и с поразительной уверенностью двинулся в открытые сёдзи вглубь дома, не дожидаясь приглашений.       — Весь город стоит на ушах, — тревожно бросила ему вдогонку Чинэтсу. — Все ищут Учиха Мадару. Как так вышло?       — У меня была сложная неделя, — он не обернулся, свернув в какой-то коридор: — Две недели.       — Как же еда и ванна?       — Всё потом.       — Налево, первая дверь, — только и успела крикнуть Чинэтсу. Ещё некоторое время задумчивость клубилась над ней, а затем, она словно случайно вспомнила о Сакуре и виновато на неё посмотрела. — Простите за… — Чинэтсу потерянно взмахнула рукой, будто пыталась поймать улетевшую мысль. — Прошу, чувствуйте себя как дома, — её губы дрогнули в улыбке — единственное, что дрогнуло так явно и выдало нервозность.       Сакура понимающе и благодарно кивнула.       Его родители тоже были двоюродными. Во времена, когда над головой сгущались тучи, Мадара всё меньше хотел походить на отца, но чем больше он противился собственной крови, тем больше поддавался её волнению. Как трепетало сердце Таджимы перед звонкой и яркой Рен, так же быстро оно колотилось у Мадары от Чинэтсу. Семейное проклятье, передаваемое от отца старшему сыну по наследству.       Утро Мадары выдалось глубоко за полдень. Он долго лежал с закрытыми глазами, чувствуя за веками обилие весеннего света, которого не помнил уже месяцев пять, если не больше. За окном переливались в щебете птицы, за тонкими стенами разливалась мерная болтовня Чинэтсу и Сакуры — в том, что связь у них быстро наладится, Мадара не сомневался. Чи даже мёртвого разговорит, в гибкости языка ей равных нет и не было, а Сакура… Её болезная сердобольность в довесок с женской солидарностью сделают своё дело. Мадара повернулся на бок, прячась от калёного солнца, и тут же ощутил боль в спине — спать на полу, презирая расстеленную постель, чревато последствиями, особенно когда позади почти что тридцать прожитых лет, но марать собранной в дороге грязью чистые простыни Мадара ненавидел. Лучше боль, чем беспорядок. Свыкнувшись с ней, он вновь провалился в собственные мысли.       И до чего же странно было вновь с ней встретиться. Мадара вспоминал первые секунды их столкновения: острый насторожённый взгляд сквозь глазную щель, затем она открывает дверь и становится понятен её воинственный настрой по катане в руках. По дороге в Кайдан он не раз думал, как это всё произойдёт и что в этот момент почувствует. Радость или, может быть, даже восторг? Ползаньем мурашек, замирание сердца, растекающееся изнутри по рёбрам тепло? Видят Ками, как он ошибался. Весь трепет от её вида порос мшистыми порослями минувших лет, он остался далеко в юношестве и теперь остался лишь едкий мрак.       Глупо было надеяться, что детская влюблённость была до сих пор жива. Как она могла выжить, если сам Мадара висел над пропастью и не ровен час ожидал встречи со смертью — оставалось только разбиться в лепёшку внизу. От него самого мало что осталось, куда уж там светлому хрупкому чувству? Но как бы ясно он ни отдавал себе отчёт, удивление не покидало его.       Она стала ещё лучше, чем он её помнил. Ей недавно стукнул тридцать один год, хотя лёгкость в движениях не отличалась от её подростковых с той лишь разницей, что приобрела окрас женственности. Симбиоз ещё зачаточной женственности и воинственности — вот что покорило его тогда. Сейчас же Чинэтсу, пожалуй, была в самом расцвете: возраст ещё не оставил на лице морщин, но подарил зрелые и благородные черты. Последнее она хорошо чувствовала, гордилась талией после трёх родов и широкими бёдрами, которыми важно раскачивала, проходя неторопливо и с достоинством.       Он мог бы потерять голову минувшей ночью, но от одной мысли о ней Мадара закипал. Может, если бы тогда он не играл в благородство, а вместо этого выпустил всех демонов, сейчас было бы легче. Может, если бы он не укрывал её позор в юношестве, сейчас бы не приходилось осаждать внутреннюю бурю — то неотгремевшие грозы и некоротнувшие вспышки молний. Они рвались отгреметь так, чтобы все вокруг оглохли от их раската. Когда-то разряду необходимо было вспыхнуть на чёрном небе и озарить первобытный хаос внизу, и эта весна, видимо, была отведена свыше для непогоды.       Разбираясь в истоках клокочущей злобы, Мадара неизбежно возвращался в ту самую точку пятнадцать чертовых лет назад. Отцы просто решили, что их дети друг для друга станут отличной партией. Как водится, обручённых не шибко донимали вопросами, всё ли их устраивает, не предлагали альтернатив. Между обручёнными и обречёнными разница всего в одну букву, и не каждый глаз её разглядит. Одно мужское рукопожатие определило судьбы двоих людей. И вот тогда она изменилась. С того самого решения, она начала отстраняться. «Как скажешь», — сказала Чинэтсу отцу, не смея ему перечить. Она всегда побаивалась его жёсткости. «Буду рада исполнить свой долг», — сказала она Мадаре и, сама того не ведая, глубоко полоснула его этим чопорным холодным словом — долг. С тех пор её жаркие ладони его не касались, даже чтобы взлохматить макушку. Она улыбалась, но делала это будто из-под палки. Мадара долго тешил себя иллюзиями, но, в конце концов, сдался и признал: она бережно и нежно любит в нём только брата. В то время в их деревню приехала самурайская делегация, посланная Хогэном, и задержалась на несколько недель.       Стояла ранняя осень — Мадара помнил, точно это было вчера. Ждали свадьбу: она в покорном смирении, он, как и полагается влюблённому, с трепетом. Все представлялось настолько предопределённым, что с трудом верилось в крушение одним днём. Два месяца прошло после отъезда людей даймё. И затем она пришла ночью. Бледная, словно увидела призрака, и подавленная. Из её сбивчивой речи Мадара не сразу понял, а затем не сразу поверил в то, что она беременна.       От кого и почему — разбираться никто бы не стал, и уж тем более её строгих взглядов отец.       «Хочешь, убей меня, — она всучила в ослабшие руки Мадары кунай, — пусть лучше меня убьёшь ты, а не моя семья…»       Ему было четырнадцать, он ещё не умел убивать отцов и душить неверных женщин. Мадара мало что соображал тогда в браках и тонкостях человеческих уз, но уже тогда он понял, что если возьмёт её в жёны, то потеряет уважение к себе. Если не возьмёт и оставит здесь, то отец Чинэтсу сам смоет семейный позор дочерней кровью. Будет ли он, Мадара, о том горевать — вопрос хороший, но тогда он им не задавался. Тогда оторопь повела кругом голову и заложил в уши вату: он не слышал и половины её бессвязного лепета. «Убирайся», — единственное, чему удалось протиснуться сквозь стиснутые челюсти. И она ушла. Не сразу, но ушла. Ещё неделю он держал преображенный клон на виду у всех, а затем увёл того в лес и уничтожил его. С тех пор Чинэтсу считали погибшей: то ли от рук Сенджу, то ли от лап зверя. Её тело искали, но не нашли.       Мадара долго думал о том, кто мог это сделать и один замеченный взгляд навёл его на разгадку. Этот взгляд он запомнил особенно хорошо, потому что он соединял глаза Чинэтсу и самурая Хогэна — Кина Хираты. Украдкий, но колкий, хранящий какую-то тайну между ними. Мадара хорошо его запомнил. Этот взгляд открыл ему глубину жгучей ревности.       Безумие, но мало того, что она выжила в бегах, так ещё и дорвалась до столицы. Два дня пешего пути сквозь леса, заполненные Сенджу, разбойниками, и зверьми — это не шутки. И всё же она нашла своего самурая. Но и это ни в какое сравнение не шло с тем, что всё закончилось свадьбой, как в старых сопливых сказках.       А Мадара исходил раздражением и ничего не мог с собой поделать. Меньше всего в жизни он желал видеть себя обиженным и оскорблённым, но отпустить всё и не вспоминать оказалось не так просто.       От долгих размышлений померкло солнце, раздражал птичий щебет за окном. И вот минутой назад сносное пробуждение теперь походило на воткнутые в кожу иглы, к которому присоединился дикий звериный голод. Напротив пустого желудка встало покрытое испариной и грязью тело. Расставив приоритеты, Мадара решил сперва избавиться от скопившихся по дороге пыли и пота, чтобы потом сполна отдаться еде. Для этого нужно было выйти в люди, чего ему делать категорически не хотелось. Будь возможность не выходить из этой комнаты, он ближайшую неделю с радостью воспользовался ею, но в этот раз нужда, не спрашивая, вытолкала наружу.       Сколько бы он ни провалялся, проснуться окончательно так и не смог: ватные ноги, тяжёлые веки, вязнущий во рту язык, что едва ли мог говорить. Он завернул из коридора в столовую, где царила весенняя свежесть, вливавшаяся через едва раздвинутые на террасу сёдзи. Шёл он изо всех сил тихо и вряд ли отдавал себе отчёт в том, что на самом деле крадётся. Постепенно сквозь арку ему открылась занятная картина. На обеденном столике нараспашку лежала книга, на её страницы приклеили фотоснимки — то, что пока можно представить только в прогрессивных столицах, как и электричество.       — Вот тут мы поженились, — Чинэтсу одной рукой показывала снимок, другой держала и прижимала к себе маленькое молчаливое создание с круглыми глазами и едва начавшими расти волосами. Одетый в рубашку ребёнок сидел на руках матери молчаливо и тянулся крохотной рукой в сторону, где сидела Сакура. — Его мать сразу меня невзлюбила, считала меня безродной, хотя я бы поспорила, кто из нас ещё безродный. У нас, увы, взаимная нелюбовь. Но внуков любит. Старшая дочь сейчас гостит у неё.       Мадара осторожно заглянул глубже в комнату и наконец-то увидел и Сакуру: на ней была нежно-розовая юката, отросшие волосы каскадом спускались на спину. К этим самым волосам и тянулись цепкие пальчики ребёнка.       — Ну, Йоко-чан, — вовремя заметила Чинэтсу и, чмокнув в темя, переложила ребёнка к другому плечу. — Это сокровище выдирать нельзя, играйся с моим веником, его не жалко.       Но волосы матери Йоко не интересовали. Она была удивительно молчалива для своих лет и даже звука ни проронила, когда у неё забрали розовые локоны, подсунув пористую чёрную шевелюру. Вместо этого чёрные зрачки стали с интересом рыскать по комнате, пока не нашли Мадару. Что же она сделает, подумалось ему. Заплачет? Подаст какой-либо звук или вовсе проигнорирует? Девочка дёрнула рукой, как будто её длины хватило бы, чтобы дотянуться до него. Может, этот жест был приветствием — Мадара плохо понимал детский язык, у него всегда был на такие случаи переводчик в лице Наобы. Затем Йоко вновь дёрнулась, но уже всем своим пухлым тельцем, выскальзывая из рук Чинэтсу. Отвлечённость матери беседой, способствовала освобождению. Когда девочка подползла к нему, Мадара бросил вниз взгляд и всмотрелся в по-детски пухлое лицо. Она вытянула руки: может, страсть к волосам привела её к Мадаре, хотя он в этом сомневался. Прошлый его образ ей пришёлся бы по вкусу, на голове у него остались остатки былой роскоши.       — Возьми на руки, — подсказала Чи.       В попытках расшифровать детские устремления Мадара совершенно упустил момент, когда их разговор с Сакурой сошёл на нет. Йоко стала подпрыгивать и продолжала тянуться руками.       Он отрицал это, как и множество других очевидных вещей. Его отрицание порой доходило до абсурда. В ребёнке от брака, который вызывал у него искреннюю тошноту, текла частично его кровь. Как и в Эриноэ. Он заглянул в круглые глаза и на окраинах своей бескрайней души почувствовал то же шевеление, какое впервые ощутил, взяв на руки Эри. Смешался порок и святость. Его раздражение кратно умножилось.       Мадара ничего не ответил. Он не собирался спускаться вниз и как-то реагировать на детское мельтешение, что поднимало его на дыбы. К тому же воспоминания об Эри и Шинье омрачили и без того испорченное настроение. Он метнул в Чинэтсу такой взгляд, что та вмиг подошла и взяла Йоко на руки.       — Ручная обезьянка, — она со всей нежностью, на которую способна только хорошая мать, поцеловала макушку дочери. — Вода должна быть ещё тёплой, — Чинэтсу многозначительно прошлась взглядом по Мадаре. — Ванна в конце коридора, где твоя спальня. И выброси всё это тряпьё, смотреть больно. Я распоряжусь, чтобы тебе принесли нормальную одежду. И застелили, наконец, матрас.       Мадаре поморщился от обилия слов.       — Нравится спать на полу? — не останавливалась Чинэтсу.       — Меньше слов, — прорычал он в ответ и ушёл.       Чинэтсу хмыкнула. Она не спала всю ночь, и сна по-прежнему не было ни в одном глазу, хотя время близилось к пяти вечера. Жажда всё выведать не подпускала дремоту близко. Невнятный лепет Йоко заставил её запружинить.       — Знакомься, маленькая, это твой дядя, — склонив голову, сказала Чи и вернулась к Сакуре. — Кажется, он встал не с той ноги.       Она не могла не улавливать исходящее от него напряжение, оно скрипело, как скрипят тормоза. Только по нему и стало понятно, каких сил ему стоило держать себя в узде, не говорить всего, что приходит в голову. Чинэтсу знала, что его так душило. Эти щупальца и её лишали воздуха.       — Это его нормальное состояние, — поспешила утешить Сакура.       — Нет, он просто меня ненавидит. И моих детей. Может, вообще всех детей, я не знаю. Видела, как он на неё посмотрел?       Чинэтсу пригладила по спине дочь и вновь её поцеловала.       — Он много чего не любит, — продолжила Сакура. — Но за ненавистью к детям ещё не разу пойман не был. Своих, по крайней мере, любит.       — Своих? — брови Чинэтсу изумленно взметнулись вверх. Она вновь уселась на остывшую подушку и вцепилась в Сакуру алчущим взглядом.       — То есть это дети его брата, но...       — Изуны? — всё её тело напряглось, а глаза затвердели, когда Сакура кивнула.       Йоко вновь выпрыгнула из ослабших рук. Дитя рвалось ползать, а Чи не могла уже за ней следить.       — Разве вы не знали? — удивилась Сакура.       — Откуда же? — горько усмехнулась женщина. — До меня доходят только те слухи, которые достаточно значимы, чтобы колыхнуть столицу и дворец. Семь лет назад все только говорили о том, что война между Учиха и Сенджу окончена. Я не могла поверить, — она дёрнула головой. — Мой отец, дед и прадед воевали с Сенджу, а тут… — бегающий отрешённый взгляд искал ответы. — Я недолго ломала голову. Люди быстро заговорили, что поводом стала гибель Изуны.       Затуманенные печалью глаза всё больше наливались блеском. Затем они обратились к Сакуре:       — Расскажи о них, — с внезапной мольбой обратилась Чи, подвигаясь ближе и касаясь своими тёплыми пальцами холодных ладоней Сакуры — прикосновение неожиданное, но такое естественное и искренне, что Сакура никогда бы не сказала, что у этой женщины порочное сердце. — Мальчик или девочка?       — Мальчик и девочка. Шинье около двенадцати, Эриноэ пять. Была ещё Нацуми, но она не так давно умерла…       — Расскажи мне о них!       — Чинэтсу-сан…       — Зови меня Чи.       Сакура выдохнула улыбку:       — Боюсь, я не смогу вам что-либо сказать, я никогда не была близка ни с вашим братом, ни с его семьёй.       — И как же тогда вас обоих занесло сюда?       У Чинэтсу были свои мысли на этот счёт, но вслух она озвучивать это не собиралась, хотя они иногда просачивались блеском в угольные глаза. Молчание могло бы затянуться в неловкость, если бы не упавшая с комода вазочка: Йоко потянула за полотно, на котором она стояла, и обронила всё на пол. От громкого звука битого фарфора, девочка, как и взрослые, испугалась и наконец-то сделала то, чем были заняты большую часть времени дети её возраста, — зарыдала.       — Йоко! — взлетела на ноги Чинэтсу и стремглав понеслась к ребёнку. — Ну что разревелась, дай посмотрю, — она оборачивала ладони и, не увидев порезов, облегчённо выдохнула. — Всё хорошо, тише. Мэй! — громко позвала Чи, и скоро из двери, ведущей в одну из боковых пристроек, вынырнула морщинистая полуседая женщина.       — Святые Ками! — воскликнула она. — Йоко-чан не поранилась?       — Нет, все в порядке, — заверила Чинэтсу.       Началась суета. Мэй, видимо, была старшей над прислугой, по её указаниям молодые девушки охотно брались за работу: одна убирала осколки, вторая, наконец-то, застилала кровать в комнате Мадары, третьей посчастливилось отнести ему одежду. Неловких казусов удалось избежать благодаря перегородке, что прикрывала ванну. Так же быстро и ловко на столе появился поздний обед, Сакура даже не поняла, кто именно приложил руку к его сервировке.       Перед тем, как Мадара вернулся, Чинэтсу разогнала прислугу из дома в пристройки: разговоры предстояли тяжёлые и о наболевшем. И хоть она была уверена в верности каждого человека, что работал у неё, но рисковать лишний раз не хотелось, иначе за укрывание преступника на семью именитого самурая ляжет такая тень, что померкнет блеск всех его прежних трофеев. Стало тихо.       За столом Мадара не разговаривал. Чинэтсу говорила что-то отвлечённое, но всегда на её речь откликалась лишь Сакура. Мадара даже не поднимал взгляда. Весь вечер он вёл себя угрожающе тихо. Тишину Чинэтсу на дух не переносила, поэтому взяла на себя ответственность и нарушила её:       — Ты, вижу, не особо разговорчив, — попытка выбить из него хотя бы слово состоялась.       — Что ты хочешь от меня услышать?       Резкость в его ответе звучала примерно теми же донами, какими вдребезги разбилась ваза.       — Столько всего произошло за последние дни, неужели нечего сказать? — она нарочно держалась спокойно, хотя уже чувствовала, чем закончится их разговор. — Глава клана в бегах! — возмутилась вдруг она, не жалея голоса. Не для шёпота она заранее разогнала всех людей.       — Больше нет.       — И ты до сих пор считаешь, что говорить нам не о чем?       Мадара посмотрел на неё с отчуждением, близкому к жестокости. Это был толчок от себя без прикосновений, призыв убраться прочь от того, что он считал личным. Как только Чинэтсу приоткрыла рот, чтобы что-то сказать, он понял, что одного только взгляда мало, и опередил её:       — Это дела семьи, частью которой ты уже не являешься.       Чинэтсу замерла с надломленностью в глазах и сжала покрепче палочки. Сакура покосилась на неё, но вмешаться в их конфликт не собиралась: так же глупо, как совать руку в огонь или кипящую воду.       — Ты пришёл в мой дом, чтобы напомнить, кто и к чьей семье принадлежит? — она прожигала в нём дыру одним выразительным взглядом.       — Я пришёл не потому что очень скучал, — в тон отвечал Мадара, оставив чашки, чай и всё, что раньше его занимало. — Из всех отношений между нами теперь только обменные. Я помог тебе. Ты поможешь мне.       Чинэтсу с вспышкой глухой ненависти сверлила его глазами и, кажется, эта вспышка была взаимной. Затем что-то резко изменилось, взгляд женщины начал обмякать, а челюсти посильнее сжались.       — Ты всё ещё злишься, — сказала она уверенно и не сводила с него взгляда, чтобы увидеть признаки своей правоты. Но с годами Мадара отточил навык бесстрастия до мастерства, его лицо оставалось до ужаса собранным и непроницаемым. — Ты злишься на меня, — повторила она, но ни один его мускул не дрогнул.       И вдруг Мадара от величины бурлящего в него гнева не сдержался и усмехнулся. Улыбка крепко села на его губы и никак не хотела сползать. К горлу подступал ещё один смешок, который он едва ли сдерживал. И тут всем стало понятно, что есть что-то более зловещее, чем его молчание.       — Я злюсь? — спросил он, усмехаясь. Эмоции крыли его внахлёст, а он едва ли с ними справлялся. — Я не злюсь, Чи, я в бешенстве, — подавляя всеми силами всё, что в нём вскипало, он встал и собирался уйти, куда глядят глаза, но почти в одно и то же время следом поднялась Чинэтсу.       — И что мне теперь с этим делать? — вдогонку крикнула она и тут же его остановила. Мадара замер, а затем резко обернулся. — Мы будем собачиться до конца жизни?       — Может быть, — смех таял в глазах, уступая место злобе. Та была не так страшна от уместности. — А может, и в Ёми перегрызём друг другу глотки.       — Жалеешь, что тогда не убил меня? — отчаяние и страх заставили её спросить это.       Мадара развернулся, чтобы уйти прочь от неё и от ответа, но она схватилась за его плечо и рывком заставила обернуться:       — Жалеешь? — снова спросила она, бледнея. Ужас предстоящего ответа убивал её.       Он не хотел говорить, но она его вынудила:       — Жалею ли я? — его голос гремел, хоть был и не громок. — Может быть. Произойди всё это сейчас, даже не сомневайся, что я убил бы тебя собственными руками!       Чинэтсу поджала губы, но не двигалась с места. Смотрела в его глаза, настырно, пронзительно, и надеялась увидеть то, чего в них отродясь не было — лжи.       — Думаешь, меня злит то, что ты раздвинула ноги перед первым встречным, как шлюха?       Чинэтсу собиралась влепить ему смачную пощёчину, но движение её было столь предсказуемым, что Мадара поймал руку. То же самое произошло и с другой. Мадара свысока смотрел на неё, сжимая запястья до острой и заслуженной боли.       — Хочешь поговорить? — он придвинул её ближе к себе. — Хочешь знать, как мне жилось? — сквозь зубы прорычал он. — Я убил собственного отца, Чи. Взял и этими руками вогнал в его сердце кунай, а потом сидел с его телом, пока не вытекла вся кровь.       Глаза Чинэтсу расширились в ужасе, она дёрнулась в попытке вырваться, но его хватка стала каменной.       — Куда ты, мы не закончили, — оскалился он. — Ты хотела, чтобы я говорил, теперь слушай. Когда Изуну ранили, умирая, он умолял забрать его глаза. Я вырывал их на живую. И от боли он скончался. Не от ран. Боль убила его.       Взгляд Мадары остекленел, он случайно сам упал в вырытый им самим же котлован, в котором прятались ужасы его жизни.       — Хотела узнать, как мне жилось? Мне жилось тошно, а как жила ты, Чи? Шёлковое кимоно, саке, фотограф, мечты об электричестве, — с небрежностью перечислял он. — Тебе самой-то от себя не тошно? Твои родители оплакивали тебя десятилетиями и вспоминают до сих пор. Ты сломала им жизнь, ушла, когда была нужна. Ты ушла, когда нужна была мне.       И вдруг ей стало до ужаса страшно смотреть в глаза, чьи белки покраснели от напряжения. Их лихорадочный блеск её мучил. Стекло в них треснуло, маска, которую он талантливо держал на лице столько лет, разбилась. От всей нечеловеческой боли, что открылась ей тогда в десяти сантиметрах, её горло схватил спазм. Бросив запястья, Мадара огрел её самым враждебным из всех своих взглядов, уходя прочь.       Уничтоженная, Чинэтсу ещё некоторое время стояла, а потом заплакала и ушла.