Основатель

      Ночью Сакуру мучили кошмары, хотя днём ничего не предвещало их появление. Холодный липкий пот росой лёг на сморщенный лоб, приоткрытые высохшие губы роняли короткие тревожные звуки. Тело не могло успокоиться и вздрагивало.       Её вновь держали сильные руки: пара с одной стороны и пара с другой, а она всеми силами им сопротивлялась, бесплодно дёргаясь, как рыба в рыбацкой сети. Её предплечья прижали к столешнице, ноги развели в стороны. Она поочередно взирала с отчаянием на двух самураев, что сдерживали её и, веря в чудо, искала в их глазах хотя бы намёк на сострадание, но находила лишь животный оскал и жажду зрелищ.       Хиро Курода наслаждался её беспомощным и унизительным положением. Ему нравилось, как слёзы собирались на её глазах и как она истошно кричала, когда он нависал над ней и касался её живота своим обвисшим пузом с кучерявыми редкими волосами. В нос врезался резкий запах его тела. Когда он приставлял головку своего члена к её промежности, у неё всё сжималось: диафрагма, живот, мышцы бёдер и всё внутри. Она выгибалась, чтобы не дать ему войти, но самураи держали её в эти моменты с такой силой, что её руки белели и млели от недостатка в них крови. Курода всё же входил. Резко. Толчком. И тут же её горло раздирал крик ужасной боли, словно в ней оказался не член, а острый меч. Он начинал двигаться, а её глаза застилала пелена слёз, и лучшее, что могли сделать боги в тот момент, — погрузить её в забытьё.       — Такова уж твоя доля, — во сне сменились декорации и действующие лица, надежды Сакуры, что к этому моменту она уже проснётся, вдруг лопнули, как надутый шар. Её тело дрожало, живот сводило тошнотворным спазмом, а между ног так болело, что сложно было стоять. Она сидела на полу и с ужасом думала, почему ещё не проснулась. Может, это не сон? Может, она вновь в своей клетке? Она с ужасом подняла глаза на Яритэ, он держал в руках деревянную шкатулку. Поймав её взгляд, он продолжил: — В Катогане с тобой сделали бы то же самое, только хуже. Их было бы трое, может, четверо, а ты с одним еле справляешься…       Сакуру трясло, и она уже не понимала, от чего: от Куроды, что был в ней минут двадцать назад, или от Яритэ, которого она видеть не могла.       — Пытка в Катогане закончилась бы гораздо быстрее, — дрожь тела передалась её голосу.       Яритэ холодно и бесчувственно улыбнулся:       — Всему своё время, — в его глазах блеснуло что-то, отчего стало не по себе. — Подойди.       Встать на дрожащие ватные ноги было настоящим испытанием. Взбираясь по стене, Сакура не отводила взгляда от прошибающих насквозь глаз Яритэ. Как соколиные. Как будто на охоте, и она зачем-то добровольно шла в его ловушку. А здесь и бежать особо некуда: выход за его спиной.       — Посмотри.       Между ею и Яритэ оказалась шкатулка, крышку которой он медленно поднял. Сакура медленно опустила взгляд. В бархате обивки лежал до боли знакомый гребень — весь в крови. Сердце заколотилось слишком быстро, в глазах помутнело.       — Ты думала, я тебя не найду?       Сакура покачала головой, отказываясь в это верить. Это был всего лишь сон, убеждала она себя, всего лишь чертовски похожий на реальность сон. Вокруг она видела комнату, в которой были заперты она и её ужас.       — Смотри мне в глаза, Сакура, — пальцы Яритэ коснулись её подбородка и подняли лицо. Его зрачки были черны, как зловещая бездна. В них она увидела, что линия её жизни оборвётся в этой комнате самым мучительным образом. Сердце трепыхалось, не хватало воздуха.       Прежде чем глубокая тишина прервалась звонким ударом, Сакура проснулась.       Она рывком села в постели, держась за горло. Боль в нём и между ног была фантомной. Сакура тяжело дышала, роса пота стекала со лба, капли скользили по спине. Тело зудело, как будто по нему ползали жуки. Оторвав руку от шеи, она принялась расчесывать свои предплечья, оставляя на них налитые красным полосы, но зуд это не снимало. Нужно всё смыть. Подскочив на ноги, она выпала из спальни в коридор. В его тьме она кубарем понеслась в сторону ванны: отвращение от сна мешалось у ног, пару раз она об него споткнулась.       В ванной комнате стояло несколько вёдер с прохладной водой — ей было всё равно на температуру. Раздевшись, Сакура докрасна растирала руки и ноги и судорожно всхлипывала. Она крепко сомкнула губы, часто сглатывала, чтобы сбить засевший в горле спазм, но ничего не помогало. Плечи тряслись, на руках растянулись красные линии ссадин с подтекающей кровью. Кожа горела от расчёсов, но это горение не смогло перебить прикосновений рук из её сна. Она остановилась и взглянула на покрасневшую кожу, вдруг осознав, что ей не отмыться. Всё, что произошло, навсегда останется с ней. Это ни забыть, ни уничтожить. Оно продолжит будить её посреди ночи и требовать боли, чтобы заглушить скулящую душу. От безысходности Сакура обронила один всхлип, что проторил дорогу череде прочих. Она заплакала и, может быть, громче, чем хотелось бы. В дверь постучали.       — Сакура? — это была Чинэтсу. Сакура вздрогнула и подумала лишь о том, что хозяйская спальня была на втором этаже. Неужели она разбудила весь дом? — Сакура, всё хорошо?       Сакура ничего не могла ответить, один судорожный вздох менял другой, давя любое слово ещё в груди.       — Я зайду?       Молчание в ответ Чинэтсу сочла за согласие и осторожно приоткрыла дверь. На полу, обнимая себя за плечи, сидела Сакура и, медленно раскачиваясь, пыталась успокоиться. Пустые глаза обратились к Чинэтсу и блеснули отчаянием и слезами.       — О, Ками! — искренне воскликнула Чинэтсу и испуганно вошла в комнату. — Найди Мэй, — напоследок она бросила в коридор.       — Что там? — глухо спросил Мадара.       По спине Сакуры словно бы прошёлся электрический заряд. Она дико посмотрела на дверь, и Чинэтсу это заметила:       — Иди и найди Мэй, — уже звучало как приказ. Чинэтсу закрыла дверь и присела рядом с Сакурой. — О Ками… — чёрные глаза с сожалением рассматривали разодранные руки и трясущиеся плечи.       Сакура долго сдерживалась, Чинэтсу не знала, как к ней подступиться. Сакура молчала. Сжимала губы, не позволяя ничему вывалиться изо рта: будь то неуместная фраза или всхлип. Она самоотверженно держалась, пока её диафрагма не сжалась, выдавив из лёгких воздух. Вместе с ним намокли глаза, точно в них расплавилось стекло. Она держалась, сколько могла, а затем боли стало так много, что давить её внутри стало невозможно. Она заплакала. Чинэтсу обняла её и крепко прижала к себе.       — Я не знаю, — сиплый от слёз голос был обессилен. Сакура смотрела в чёрный угол спальни Чинэтсу и видела что-то своё. — Иногда мне кажется, что это никогда не пройдёт. Это всегда будет со мной.       Чинэтсу тепло и протяжно выдохнула в розовую макушку. После чая и успокаивающих капель Мэй, которые та принимала по совету лекаря, стало чуть легче, но спать они решили всё равно вместе: так было спокойней обеим. Если уж совсем точнее, то втроём. Рядом с постелью Чинэтсу было разложено для Йоко, что, не зная бед, видела уже десятый сон.       — Сколько тебе было? — спросила Чинэтсу, приглаживая холодное расцарапанное плечо.       — Я не знаю, — глухо ответила Сакура. — Может, пятнадцать. Или шестнадцать. Люди говорили по-разному.       Старшей дочери Чинэтсу совсем недавно стукнуло четырнадцать, отчего после всей этой истории накатывал ужас. Пришлось поморщиться, но полностью избавиться от наваждения не удалось. Чинэтсу крепче обняла Сакуру из-за спины.       — Не давай этому поглотить тебя, слышишь?       Сакура неуверенно хмыкнула.       — Я не знаю, что ты пережила, и мне даже сложно это представить, — честно призналась Чинэтсу. — Но мне знаком этот страх. Он парализует. Разбавляет цвета, пока они не станут серым или чёрным, лишь бы перестать выделяться и спрятаться. Исчезнуть. Так и проживёшь всю жизнь в страхе, а ты ведь так ещё молода. Впереди вся жизнь и это не просто слова. Половина в ней — кошмар, другая — восторг. Ровняя всё до серости, ты не убережёшься от возможной опасности, но лишишь себя возможности быть счастливой. И свободной.       Было так тихо и спокойно. За окном не было ни души, зато в комнате мягко сопела Йоко и мерно дышала её мать. В объятьях Чинэтсу Сакура ощущала тепло. Ощущала спокойствие, подаренное ею и волшебными каплями Мэй. Веки наливались тяжестью, закрывались. Она вновь проваливалась в сон, молясь неведомым богам о том, чтобы в этот раз он был чёрным, глухим и пустым.       — Чи-сан?..       — М?       — Сделайте завтра вид, что ничего не было.       Чинэтсу молчала: либо тоже засыпала, либо думала, получится ли. И только по её вялому «угу» Сакура поняла, что сон и усталость свалили её в сон.       Следующим утром она была ещё тише и задумчивей, чем прежде. Сакура не выходила из спальни Чинэтсу долго и стала приводить себя в порядок, только когда хозяйка постучалась в дверь.       — Всё в порядке? — в дверной щели показалась чёрная грива волос, которые Чинэтсу либо не хотела, либо ещё не успела усмирить. Она старалась сделать вид, что ничего не помнит, но давалось ей это притворство с большим трудом.       Сакура утёрла красные от слёз глаза и постаралась наладить голос на повседневный лад:       — Да.       — Мы с Йоко ждём тебя завтракать.       Мадара по обыкновению не завтракал. Он и обеды часто пропускал, за счёт чего существует его сохнущее тело — загадка даже для него самого. И в этот раз он не собирался осчастливить всех своим присутствием за столом, зато сёдзи на террасу были окончательно распахнуты, и его присутствие в обществе ощущалось сильнее, чем раньше. В дом проникала приятная весенняя прохлада и мелодичное пение птиц, что грелись в восходящих лучах солнца на крыше и деревьях.       Сакура зашла в столовую и без аппетита посмотрела на завтрак и дымящий чайник. Чинэтсу куда-то запропастилась, зато Мадара словно бы не покидал террасу со вчерашнего дня, продолжая свои попытки вернуть к жизни очередную несчастную птаху. Сакура вдруг вспомнила, как ночью, путаясь в ногах, шла в ванную мимо его комнаты. Вдруг разом всё сложилось: она шумела не так сильно, чтобы разбудить Чинэтсу на втором этаже. Её позвал Мадара. Собственная слабость вдруг окатила её отвращением. Столкнувшись с молчаливым взглядом Мадары, Сакура словно бы укололась им и отвела глаза в сторону. Она села за стол и не сказала ни слова, надеясь, что и он тоже ничего не скажет.       — Всех подгоняла и пришла последняя, — причитала Чи. Её голос хорошо аккомпанировал птичьему щебету. Усевшись на своё место, она взглянула на Сакуру и хотела сказать что-то будничное, как вдруг изменилась в лице.       Глубокий взгляд Чинэтсу с грустью лёг на стол. Проморгавшись, она постаралась сбросить эту печаль — по крайней мере, видимую её часть — и заговорила о чём-то будничном. Сакура вздохнула с облегчением и благодарностью.       Уже после полудня привкус утреннего напряжения окончательно разбился о принесённый Мадарой пригласительный свиток. Чинэтсу уже издалека приметила позолоченные украшения и бордовую сургучную печать — её глаза блеснули, словно ближайшими её предками были не люди, а сороки. Мадара передал его Сакуре, Сакура — Чинэтсу. Женщина со сверкающими, как алмазы, глазами бросилась в чтение.       — …на троих! — закончила она бубнёж громким восклицанием. — Тут написано, что приглашены трое! — с восторгом взвизгнула она и обернулась к Мадаре, прижав свиток к груди.       — Только не думай, что я хотел сделать тебе приятно, — Мадара возвращался на насиженную террасу.       — Не приведи Ками, ты бы подавился от одной мысли, — голос Чи снизился, она втянула щёки и огрела его своими глазами так, словно орудовала хлыстом. Затем она обернулась к Сакуре и широко улыбнулась. — У нас много дел и мало времени, дорогая, — Чинэтсу схватила её за локоть и повела к выходу.       — Но у нас ещё два дня! — от неожиданности пискнула Сакура, напоследок бросая Мадаре ищущий помощи взгляд. Он приподнял плечи, что значило «терпи, это скоро кончится».       — Не два, а полтора, — грозно поправила недопустимый просчёт Чи и с искренним удивлением добавила: — Что эти полтора дня для такого праздника?! Подумать только, мы встретим его во дворце!       Весь день прошел в жуткой суете. Если поначалу Сакура отчаянно ей сопротивлялась, то чуть позже поняла, что беготня по лавкам в поисках заколок и румян отвлекает не хуже, чем вылитое на голову ведро ледяной воды. В конце концов, они ходили по красивому городу, который, расцветая, становился ещё краше.       Люди вокруг сновали в той же радостной эйфории, что и Чинэтсу. Уличные торговцы оборудовали свои лавки под сладости, игрушки и разную мелочевку и зазывали, не дожидаясь начала торжества.       Суета заглохла лишь ночью. Сакура не торопилась спать: кто знает, ждет ли её под закрытыми веками отдых или очередной кошмар? Она долго лежала в постели, ворочаясь с бока на бок, а затем сдалась и вышла в поисках свежего воздуха на террасу.       — Я завидую вашей целеустремленности, — ещё на подходе она почувствовала его присутствие.       Мадара коротко на неё взглянул и убрал свечение с руки. Стало заметно темнее, свеча, очевидно, не справлялась с глубокой ночной чернотой.       — Сам себе завидую, — он растёр замёрзшие ладони. — Толку, правда, ноль.       — Совсем? — Сакура присела рядом, укутавшись в ночное кимоно плотнее. — Дайте руку, — её ладонь зажглась свечением, вслед за ней чакру сосредоточил и Мадара. — Горит хорошо.       — Если бы мне нужна была лампа, я был бы на седьмом небе, — его ирония звучала весьма миролюбиво. Сакура измученно от усталости и мыслей улыбнулась и приблизила свою ладонь, словно желая коснуться его, но вместо касания оба почувствовали отталкивающую силу. Мадара нахмурился.       — Если появился свет, значит, вы задействовали мелкие протоки, по которым циркулирует чакра, но чтобы лечить, нам нужны мельчайшие.       — Куда ещё мельче? — вздохнул Мадара.       — Нет предела совершенству, — Сакура пожала плечами, а затем свечение вокруг её руки потухло. — Ваша чакра ведёт себя так же, словно вы пытаетесь устоять на воде. Она отталкивает. А должна проникать.       Зелёный свет исчез, тёмная и холодная ночь сгустила краски. Прислонившись спиной к стене, Сакура задрала голову к небу. Сквозь голые ветви деревьев поблёскивали далёкие звёзды.       — Вы хоть иногда спите? — вдруг спросила Сакура и в ту же секунду пожалела разбитую собственными словами тишину.       — Несколько часов перед рассветом. И днём.       Его дневной сон нередко совпадал с дневным сном Йоко. Их почти всегда находили вдвоём — уже почти правило. Сакура глухо усмехнулась, но говорить не стала.       — А ночь?       — Ночью лучше думается, — из его рта вышел столп пара, который он проводил взглядом до исчезновения. — А утром спокойней спится.       — Сколько неспокойных ночей потребовалось, чтобы это понять?       Его взгляд ожогом почувствовался на замерзшей щеке.       — Достаточно, — чуть помедлив, ответил он.       — И это работает?       — Чаще всего да.       Она чему-то усмехнулась, выпустив из носа пар. Может, ожидала чего-то большего, чем бегство от кошмаров. Тем более от великого и ужасного, чьё имя гремит по всей стране и эхом раздаётся за её пределами. Его бегство сжигало лёгкие, царапало горло, сводило от напряжения мышцы. Он отдавался ему целиком, бросал все силы, лишь бы его никогда не догнали. Прямо как она.       Сакура не стала допытываться о его кошмарах: ей было уже достаточно того, что они есть. В старом селении Учиха он лихорадил и бредил, бесконечно бубнил себе что-то под нос, то ли проклиная, то ли вымаливая прощение у своих демонов. Он прятался в подвалах архива, делах, авантюрах вроде поездки в Намихару, иллюзиях, но одна лишь секунда промедления повалила его на землю. Даже великие проигрывают гонки, куда уж ей.       Она бы не спросила этого раньше, но теперь казалось, что терять нечего. Со дня на день наступит праздник, после которого они разойдутся раз и навсегда, продолжив каждый свой путь самостоятельно.       — Что вы видите, когда погружаете себя в гендзюцу?       Сакура обернулась и всмотрелась в его лицо. Надежды на откровенность были призрачные, она со спокойствием готовилась принять сухое «ничего». По тому, как он посмотрел, стало понятно, что её осведомлённость стала для него неожиданностью. Он отвёл взгляд и распылил его в пустоту, о чём-то задумавшись.       — Я могу показать.       Тихие слова оглушили Сакуру внезапностью. Усталость стёрла из неё неловкость и смущение, она доверчиво заглянула в чёрные глаза, пока те не налились алым шаринганом. Ничего не менялось.       — Закрой глаза.       Она послушала и закрыла веки. Сначала стало темно, а затем по глазам ударил жаркий июльский свет послеполуденного солнца. Она сильнее смежила веки. Щеки и промёрзшие руки соприкоснулись со знойным теплом.       Она вдохнула сухой запах скошенной совсем недавно травы. Стрекотали кузнечики, жужжали шмели, летая от клевера к клеверу, в небе кричали птицы. Открыв глаза, Сакура осмотрелась: вокруг холмы и леса, океан зелени, сквозь которую пробирался занавеской жёлтый свет кренящегося к горизонту солнца. Она не узнавала этого места и, кажется, вообще никогда его не знала. Вдалеке журчала река и отражала искрами свет.       В очередном глубоком вдохе вместе с запахом травы и цветов она захватила спокойствие, даже больше — умиротворение, которое она вряд ли когда-либо в своей жизни испытывала. Нет, во взрослом мире такого не бывает, только в далёких воспоминаниях о детстве, которых у неё не было. Но они были у Мадары. Она легла на мягкую перину зелёных трав, раскинув руки в стороны. Лицо щекотал мятлик, но бороться с ним не было никакого желания. Пусть будет так. Навсегда. На всю жизнь.       Сакура смежила веки, и вдруг горячее солнце куда-то подевалось. Исчезли холмы и леса, травы и хор кузнечиков, а вместо них появилась холодная энгава и дохлый воробей на столе рядом с Мадарой. Она посмотрела на него долгим взглядом, словно пыталась в почерневших зрачках отыскать хотя бы осколок утраченного тепла и спокойствия. Но глухой ночью для таких находок было слишком темно.       Основательная подготовка к празднику продолжилась и вечером следующего дня: Чинэтсу усадила Сакуру и принялась размышлять над её причёской. Рядом сидела Мэй с горстью шпилек в руках, своевременно подавала по одной Чи и косо поглядывала на играющую рядом Йоко.       По задумке Чинэтсу это должно быть что-то элегантное, лаконичное, но со столичным лоском. Сакура изредка сдавленно шипела от резко уткнувшейся в кожу шпильки.       — Терпи, дорогая, — с прищуром оценивала Чи свои старания. — Это событие ты будешь помнить всю оставшуюся жизнь. Надо выглядеть соответствующе.       Мадара продолжал покорять то, что покорялось ему с трудом, отчего нервы его нет-нет да и вскипали. Вот уже минут пятнадцать он метался: сначала по террасе, потом по дому, от кухни до гостиной, вновь до столовой с возвращением на террасу. Все уже привыкли к его мельканию и не обращали внимания. Следила за передвижением только Сакура, и то от скуки.       Вернулся на террасу он гораздо спокойней, чем из неё выскочил, и гораздо задумчивей. Он повернулся к женщинам и посмотрел на Сакуру. Их взгляды пересеклись.       — Что скажешь? — спросила Чинэтсу со шпилькой в зубах. Она отклонилась, чтобы увидеть причёску целиком. От всеобщего внимания Сакуру сковала неловкость.       Вопрос был риторическим, однако Мадара отозвался:       — Убери печать.       Это было не то, что Чинэтсу хотела услышать.       — Это потом! — отмахнулась она. — По-моему неплохо, — она достала шпильку изо рта и улыбнулась. — Само очарование!       — И волосы, — ляпнул неожиданно Мадара, и сиюминутное недоумение Чинэтсу заставило его объясниться: — Розовый… — От долгой умственной нагрузки он с трудом вспоминал слова и помогал себе жестами и щелчками пальцев: — Очень заметный.       — Чего? — Челюсть Чи отвисла. — У меня рука не дрогнет испортить это чудо, — Чи нахмуренно накрутила один выбившийся локон розовых волос на палец. — Да и в какой? Чёрный? Как банально… Посмотри на эти глаза и ты поймёшь, что чёрный здесь вообще ни к селу ни к городу. Да и…       Чинэтсу не жалела слов, чтобы высказаться от и до по взявшейся из ниоткуда проблеме. Аргументы она подбирала так лихо, будто в кармане держала справочник.       — Всё, меньше трёпа! — громче и категоричней обычного перебил Мадара. — У меня сейчас голова взорвётся.       В ритме подготовки, заданном Чи, время прошло так быстро, что даже становилось жаль. Скоротечность его ощущалась как никогда: через пять дней прекрасные цветы опадут под ноги прохожим, а уже завтра Мадара покинет дом Чинэтсу, оставляя их с Сакурой в жизни, которую запросто можно назвать спокойной и размеренной. Наверно, ему такая была не по душе, он рвался куда-то дальше.       В день праздника Мадара ждал Чинэтсу и Сакуру у дерева, расцветшего лишь наполовину. Рука Чи добралась и до него, хоть и не в полной мере: так же орудовать на своей голове, как на голове Сакуры, он не позволил бы, даже если это был вопрос жизни и смерти, но одежду он с радостью сменил на полностью чёрные хакама, кимоно и хаори с тёмно-красной вышивкой.       Глядя на наполовину распустившуюся вишню, мыслями он уходил куда-то в дебри. Красота цветения его занимала не так сильно, как мысли о риннегане и Цукиёми, однако он сознавался, что эта мысленная жвачка порядком утомила его за последние пару дней. Мадара постарался отдаться близившемуся закату, теплоте воздуха и розовым цветам.       — Мы готовы, — сзади прозвенела Чинэтсу и спустилась по ступеням.       — Хорошего вам вечера, — прощалась Мэй.       Тёмно-зелёное томэсодэ с оттенком бирюзы и вышитыми на подоле цветами было неожиданным в плане цвета, но сидело на ней хорошо. Холодный тон ткани подчеркивал её аристократичность, входил в контраст с характером и освежал. В собранных наверху непослушных волосах блестел гребень. Она готовилась покорять публику, и, вне всякого сомнения, та сдастся в плен её обаянию.       Мадара проморгался, сбрасывая наслоившиеся мысли, и обернулся.       На верхней ступени Сакура прощалась с Мэй и улыбалась. Сперва Мадара заметил улыбку, а затем безупречно чёрное томосодэ, стоящее, несомненно, баснословных денег. Чинэтсу ничего не жалела и даже больше — словно старалась добровольно отойти на второй план. Белый воротник выглядывал из-под угольной ткани. Сакура взялась за расшитый золотыми журавлями подол и спустилась вниз. Мельком показалась нижняя красная подкладка. Алые губы, бледная кожа. Аккуратно собранные в нижний пучок волосы выглядели просто и элегантно, золотая лента проходила поперёк лба и вплеталась в волосы.       — Глаза не сломай, — тихо прыснула Чинэтсу. Мадара понял, что взгляд его и впрямь перешёл все границы в долготе и рискнул сделать то же в глубине.       О своей безоружности перед красотой он прекрасно знал, это не было для него новостью. Он сражался до последней капли крови, но сдавался без боя, когда внутри него коротило всем известное чувство. Пять лет его сердце билось ровно и вдруг дало осечку.