Основатель

      На заре в храме Солнца зажглись благовония. Смежив веки, Кагами преклонил колени перед статуей Аматэрасу. Когда, оказавшись в тупике жизни, люди растерянно пожимали плечами, в игру вступали молчаливые боги. Они никогда не называли правильного ответа и не помогали выбрать из двух зол; не били по рукам, когда те тянулись к пламени, не избавляли от беды, не возвращали к жизни мёртвых. Они казались холодными и недосягаемыми. В каком-то роде слепыми и глухими к земным скорбям, но только в их тишине Кагами научился слышать то, что никогда не войдёт в мир словами. В монастыре их учили этому с первого дня — замирать и постигать покой. Замолкать и погружаться в тишину. Отринуть от себя все мысли и остаться с блаженным ничем, окунуться в пустое ничего. Тогдашним детям лекции монахов о ясности казались невозможным издевательством, но теперь Кагами понял. Последние дни он почти что провёл взаперти своего дома, но ни на секунду не переставал думать об Исиде, Конохе, Мадаре. Мысли окучили его голову, из их трясины он выбирался с трудом, по первости испуганно принимая, что он застрял здесь навсегда. Его не выпускали за пределы западного квартала, и он знал, что виной тому Тобирама. Он, как и все, знал, что учитель ждёт от него новостей, принести которые без лишнего шума будет сложно: его не выпустят, пока он не выполнит то, что хочет старейшина, а об желания Исиды даже демоны ломали ноги. Кагами разрывался на лоскуты со слышным одному ему лишь треском. Нельзя оставлять дедушку одного, но нужно идти. Нельзя склонять голову перед Исидой, но и поднять её обречено на верную гибель. Нельзя показывать взрощенный учителем дух в стане родной крови, которой этот самый дух претит.       — Ты много думаешь, Кагами, — сказал дедушка. — Перестань бросать камни в воду, и тогда ты увидишь дно.       И Кагами осенило. Это утро было последним, когда он застыл в глубоком поклоне под крышей храма. В нём шевелилось сердце и гонимая им кровь — больше ничего. Он выгнал из головы все мысли, вымел их метлой; поднялась пыль, опустилась, а затем наступила та самая тишина. Ясность, значения которой в детстве он не особо понимал.       Кагами поднял взгляд к богине: та держала в руках чашу с пламенем и молчала. Ему и не нужно было слов.       У порога стоял, опираясь о косяк, Кайоши. Он выглядел неважно, и хоть поднимался он с постели в последние дни часто, однако по тяжёлому дыханию угадывалась немощь, кажется, непоправимая. Встретившись с дедушкой на пороге, Кагами посмотрел на него слегка отрешённо. Теперь он увидел дно и готовился по нему пройтись.       — Я скоро вернусь, — пообещал Кагами, коротко кивнув для убедительности.       Кайоши улыбнулся и нечаянным жестом пригладил его плечо, словно стряхнул невидимую пыль.       — Я подожду тебя здесь.       Как будто он мог куда-то убежать. Может быть, месяц назад, когда он был в силах поднять ведро воды, но не теперь.       Повинуясь внезапному порыву, Кагами вдруг обнял дедушку и замер, чувствуя его руки на своей спине. Это последние мгновения той ясности, за которой он гнался. За порогом храма затеряется Аматэрасу, свежий утренний ветер принесёт тревожный запах перемен, в котором нет ничего общего с дымом благовоний. Каждый шаг отдалял Кагами от храма, богов, ясности и того, чьи выцветшие влажные глаза вмещали в себя всё и сразу.       У врат Конохи его уже ждала запряжённая лошадь, а рядом с ней фыркали другие с наездниками на спинах. Тэцу заприметил его издалека. Деваться было некуда.       — Чего такой хмурый, Кагами? — Рёгун был необычайно бодр для столь раннего часа. — Готовишься к важной и ответственной миссии, верно? — риторический вопрос не требовал ответа.       Кагами молча взглянул на Арату: единственный, чей взгляд его не обдирал до костей. Единственный, кто не мог слышать его крики в старом храме и отдал Тобираме без боя. На курчавой копне волос Араты будто бы гнездилась тревога. Чтобы скрыть её ото всех, Арата свёл взгляд в сторону.       Никто не говорил этого вслух, но все всё понимали. Когда Тэцу не наблюдал за Кагами напрямую, он следил за ним исподволь — кожа ощущала это так же явно, как и морозную свежесть утра. Они все наблюдали за ним, считывали малейшее колебание, выискивали намёки на предательство. Как только он дёрнется, его уже ничего не спасёт.       Кагами взбирался на спину лошади.       За непроницаемой маской на лице Тэцу водились те же демоны, что и в его отце. Их тени прятались в угольных глазах и тонкой паутине морщин у висков. Вглядываясь в них бегло и мимолётно, Кагами словно видел что-то, как видел краем глаза в полночь силуэты, которые были всего-навсего тенью раскачивающегося клёна за окном. Призрачное движение длительностью в мгновенье. Но иногда это больше, чем тень, опасней, чем воображение. Оно мелькнуло, сдвинулось с места и в моменте растворилось, когда Тэцу взглянул на Кагами.       Они выстроились в линию, хлыстнули вожжами. Готовясь погнать свою кобылу, Кагами вдруг ощутил чью-то близость: Арата сравнялся и приблизился. Кагами взглянул на него.       — Постарайся не делать глупостей, хорошо?       Что-то странное было в этих словах. В них не слышалась ни насмешка, ни приказ. Лишь совет, к которому Арата очень хотел, чтобы прислушались. Кагами не знал, что будет через пять минут или завтра, но всё же кивнул.       На недолгих привалах отдыхали лошади и спешившиеся наездники. Они были где-то между Конохой и Кайданом, но ни тем, ни другим в лесной глуши не пахло. Отряд развёл костёр. Кто-то грел взятую с собой еду, кто-то руки, грузный Коджи смотрел на жёлтое пламя издалека и изредка смещал свои молчаливые глаза на Кагами, что стоял в стороне и не горел желанием присоединяться к прочим.       — Что стоишь, как неродной? А, Кагами? — глаза Рёгуна с озорством блестели. Слова его говорили одно, интонация — совсем иное. Взгляд Кагами из-под полуопущенных век был вымученным и совершенно выжатым. Он чувствовал себя не более чем тушкой зверя, освежёванной и выпотрошенной перед готовкой и подачей на праздничный стол. Обронив в землю бледное лицо, Кагами повернулся и пошёл к своей лошади. В обществе животных он чувствовал себя спокойней. — Какие мы неразговорчивые, — вдогонку крикнул Рёгун, обнажая свою недоброжелательность вместе с верхним рядом зубов. — С Сенджу за словом в карман не полезешь? Конечно, куда же нам до Тобирамы.       Кагами резко обернулся, нахмурившись.       — Уже чувствуешь себя одним из них?       — Заглохни, — не выдержал Арата. — От твоей болтовни уши вянут.       Земля сыпалась под ногами. Это было новое чувство, открытое с неделю тому назад и до сих пор непривычное: быть чужим среди своих — привилегия, которой он удостоился не так давно, зато в полной мере. Одно связывало им руки — неразгаданная самим Кагами потребность в нём. Он был им нужен непонятно зачем, и, как только они получат необходимое, точки над всеми буквами будут расставлены и от ненужного избавятся, если, конечно, голова его покорно не согнётся перед любым «хочу» Исиды. Кагами не мог вообразить собственное покорство. Точно не перед старейшиной.       — А, и ты туда же… — Рёгун переключился на товарища, сузив подозрительно глаза.       — Просто заглохни. И так уже никаких сил нет.       — Ну конечно…       Кагами взглянул на Арату, но не встретился с его глазами. Тот, понурив голову, куда-то отошёл.       Стояла чудесная солнечная погода, её сочетание с серыми мыслями добавляло жизни привкус сна. Деревья готовились к цветению, но всё кругом шептало о разрушении. Пели птицы, а отряд Тецу гнал лошадей по дороге к Кайдану. День клонился к вечеру, а затем сумерки с голодом проглотили свет, что означало очередной привал, чуть дольше прочих. Ночью хотя бы три или четыре часа требовалось отдать в жертву сна, иначе гончие потеряют хватку, а их силы и прыть нужны в полной мере. Четыре часа спят одни, затем пересменка, и их сменяют другие — бдительность всегда во главе угла. Развели костёр, на сухую землю постелили плащи и устроились вокруг, разогревая воду и еду. Кагами свет не нужен был. Да и без тепла он прекрасно обходился. Он не успел изнежиться до того, чтобы всякий раз подогревать пищу, и холодная она охотно елась после долгой и утомительной скачки. Может, всё это было греющим душу оправданием. В конце концов, совести можно вешать на уши любую лапшу, лишь бы не мешаться в тесном пространстве рядом с людьми, которых раньше считал приятелями.       — Говорят, там будет неделю гудеть праздник, — говорил Арата, не дожевав кусок. В конце концов долгое молчание развязало ему язык в сумерках.       — Половина Кайдана засажена вишней, — отвечал с важностью знатока Рёгун, словно всю жизнь прожил в столице. — Кстати, сегодня должен быть первый день цветения. Народу навалит… — с искусственным ужасом протянул он.       — Чешет, как будто сам видел! — толкнул его в плечо Арата.       — Вообще-то видел, — ещё более важно возразил Рёгун и приосанился. — Тэцу-сама в свидетели, лет пятнадцать назад там были ещё при живом Таджиме.       Все покосились на Тэцу, а тот с поразительно безмятежным достоинством кивнул.       Кагами ненадолго провалился в сон, неглубокий, беспокойный, и проснулся ранним утром, больше похожим на позднюю ночь, в промозглом холоде. Он бы предпочёл проснуться над пропастью с лавой, но не здесь. Открыв глаза, Кагами стал искать взглядом, кто спит, а кто всё ещё дремлет. Все уже проснулись и готовились продолжить путь. Все как один в скверном настроении и мечтами о пропасти с лавой. Утро посреди промёрзшего леса с напитанным влагой воздухом было отвратительно. Даже Рёгун недовольно молчал, протирая глаза. Дороги оставалось на несколько часов пути.       Взобравшееся на небо солнце смогло выправить ситуацию, но не намного. Нутро Кагами свербело от предчувствия окончания пути. Он никогда не был в Кайдане, но по замедляющемуся бегу кобылы Тэцу понял, что столица близка. Командующий натянул поводья, и лошадь его послушно перешла на шаг, а затем и вовсе остановилась. Тэцу вытянул в сторону руку — знак, требующий осторожности. Кагами выглянул из-за спины обогнавшего его Коджи и увидел осёдланную лошадь без всадника. Она одиноко бродила меж деревьев и словно не знала, куда ей деться.       — И где наездник? — вслух спросил Рёгун то, о чём все задумывались про себя.       Тэцу вновь махнул рукой, требуя тишины, а затем спешился. Все последовали его примеру. Кагами плёлся одним из последних и был рад оставаться в хвосте, однако командующий, обернувшись, посмотрел на него. Не просто так. Тэцу качнул головой, призывая Кагами к делу. Кагами прибавил шагу и быстро оказался рядом с кобылой. Лошадь фыркала, не решаясь подпускать к себе незнакомцев. Пугливая или же испуганная. Видимо, этим большим глазам довелось много чего увидеть сегодня ночью. Ночь Кагами тоже нельзя было назвать сладкой. Он посмотрел в глубокие карие глаза, и вдруг его озарила идея, граничащая с безумием.       — Чего ждёшь? — гаркнул Тэцу.       Кагами дрогнул, а затем прикрыл веки. Наездник то был или нет, но он почувствовал кого-то и сам себе изумился. Эту чакру уже доводилось встречать раньше, но память упорно не выдавала ни лица, ни имени. Он словно с завязанными глазами пробовал на вкус что-то, что ел давным-давно в детстве. Образ дразнил его, из раза в раз ускользая. Игра, не обещающая прозренья — лишь раздражение. Чакра приближалась, словно решительно двигалась к ним. Кагами встал по направлению, откуда должен был выйти человек, и громко донёс Тэцу:       — Там.       Тэцу оглянулся, но особенно не впечатлился. Казалось, его не трогало чьё-то присутствие поблизости — очевидно, война с Сенджу в своё время искоренила в нём всякий страх. Что бы ни таил в себе лес, он раскрывал его тайны с непоколебимой готовностью и торжественной степенностью. Тэцу рассматривал сумку из чёрной кожи, прицепленную к седлу лошади, но искоса поглядывал туда, куда указывал Кагами. Пока что его больше занимала находка с вышитым чёрным по чёрному рогозу.       — Поблизости ещё четыре бродит, — голос раздался раньше, чем из-за ствола раскидистого дуба вышла женщина, Кагами сразу же узнал в ней пленницу, что напала на них по пути из Намихары. Она походила на не примирившийся с загробной участью дух больше, чем на человека. Серость кожи, от которой вздымался едва заметный пар, придавала ей вид восставшего мертвеца. Кагами активировал шаринган и понял, что это одна из техник, что походила на клонирование. Её чакра собирала распылённую в воздухе влагу в единый силуэт и держала его магнитом.       Отпрянув от замешательства, Кагами вынул из ножен танто и встал в стойку, готовясь обороняться или атаковать. Странно, но он не чувствовал поблизости присутствия самураев или других шиноби. Неужели она здесь была одна?       — Выглядишь не шибко живой, — это были первые слова Рёгуна за сегодняшний день. Кагами покосился на него и заметил, что никто и не шевельнулся. Боем здесь не пахло. Потрясённый Кагами повернулся к Нуре. Она заметила его и, судя по тому, как задержала взгляд, узнала.       — От наездников остался пепел, — сказала она и кивнула вглубь леса. — В метрах ста отсюда. Семь пепельных следов в форме человеческих тел.       Новость, нимало не обязанная заинтересовать Тэцу, благодаря правильно расставленным акцентам, заинтересовала. Командующий вдумчиво сузил глаза.       — Самураи Травы… Пришли за биджу?       — Посол Куроды прибыл три дня назад в Кайдан. За биджу ездят куда угодно, но не сюда, — она мягко улыбнулась с тенью самодовольства.       — Какого чёрта тогда жечь самураев Куроды? — сдавленно чертыхнулся Тэцу, явно не довольный. — Как будто без этого проблем мало…       Пепельные силуэты людей могли быть чем угодно, но тонкое чутьё подсказывало командующему, что это след Аматэрасу. След Мадары, который выводил международную вражду всех со всеми на новый уровень. И как же прав был Исида, когда призывал убить Мадару при первом удачном случае. Если бы не амбиции и чаяния Додзэна, может, так оно и было бы. Ещё в Саносе.       — Все проблемы лягут на голову Хогэна, — согласилась холодно Нура, а затем добавила: — Чем больше у него врагов вокруг, тем проще нам будет взять своё.       Вдруг Кагами явно ощутил, что вокруг пахло не весной и влажностью, а самой настоящей государственной изменой. Давя в себе импульс встать поперёк всем здесь собравшимся, он сжал до побеления кулаки и нахмурился.       — Девятихвостый у Западных Хребтов, где-то рядом с Бездной. Или даже внутри, — продолжила Нура.       — Мы зря сюда тащились… — не замедлил прыснуть Рёгун, наметив на воображаемой карте место, о котором говорила Нура, — два часа быстрого бега от Конохи.       Кагами нащупал мощное лошадиное бедро и, легко коснувшись его, пустил чакру, которая приняла вид метки Хирайшин. Лошадь тихо и беззвучно отшатнулась.       — Мой отряд сейчас в пути. И Мадара, очевидно, тоже, хотя едва ли он сможет его отыскать, — невозмутимо продолжала Нура, не обращая внимания на вздохи шиноби. — Трёххвостого мы нашли не там, где предполагалось. Так что нам нужен сенсор, — она вдруг посмотрела на Кагами, и теперь тот был уверен наверняка: она помнила его. Это не дарило никаких светлых чувств. Встреча с Нурой не была одной из тех, которые ждёшь с нетерпением и потом ещё долго и приятно её вспоминаешь. Здесь всё было в точности до наоборот. — Следуйте к Бездне, — подытожила Нура той интонацией, что обещала прощание. — Там и встретимся.       Она растворилась в воздухе, как самый настоящий демон. Может быть, под её одеждами и прятались искомые всеми девять хвостов.       Заранее раскаиваясь в причинённой боли, Кагами повернулся спиной к лошади и, стараясь остаться незаметным, полоснул по её бедру припрятанным в рукаве кунаем. Лошадь громко заржала, поднялась на дыбы. Кагами и Тэцу нагнулись и отскочили в сторону, все остальные нервно зашевелились. Громыхнувшись передними копытами о землю, испуганная кобыла поскакала вглубь леса, оставляя испуганного не меньше её Кагами наедине с предателями. Когда она скрылась за стволами, Кагами посмотрел на остальных. Те с явным подозрением косились на него, но никто не имел обвинений, подкреплённых доказательствами. Глаза Коджи сверлили его насквозь, однако и они просмотрели все детали. Повезло.       Все оседлали коней и готовились двинуться к намеченной цели. Все, кроме Кагами. Почуяв неладное, Тэцу оглядел весь отряд и запнулся на полном враждебности взгляде Кагами — тот говорил сам за себя и не требовал никаких пояснений.       — Седлай лошадь, — Тэцу давал второй шанс.       Кагами от него решительно отказывался. Шаринган его всё ещё был активирован. Взгляд алого мангекё перескакивал с одного Учиха на другого, предупреждая каждое их движение, каждый помысел, который только-только зародился в подкорке. Шевеление слева — Коджи пытается закрыть кольцо.       — Пройденный этап, Кагами, — сказал Рёгун. — И ты, и мы знаем, чем это кончится.       Шесть пар шаринганов взирали на него и всё ещё надеялись, что он одумается. Кагами сложил печать и выпустил пламя, что отрезало от него Коджи, прорвало кольцо окружения, а ещё подвело черту. Под шум и ржание лошадей, Кагами создал клона и привёл хирайшин в действие.       Секунда, две, три…       Резкий толчок перевестил его к ускакавшей вглубь леса лошади. Хватая поводья и гриву, он ловко вскочил ей на спину и тут же вдарил по бокам.       … четыре, пять…       Она стала набирать скорость, которой Кагами не хватало, как в ночных кошмарах.       Шесть.       Шла шестая секунда, когда Кагами почувствовал, как к нему вернулась чакра, истраченная на клона. Шесть секунд потребовалось кому-то из отряда, чтобы вонзить кунай меж лопаток. Сколько из этих шести ушло на колебания? Были ли вообще такие? И сколько им понадобится времени, чтобы нагнать его…       Кагами старался не думать, лишь напористей стегал поводья, то и дело оборачиваясь назад.

***

      Меж склонов хребтов, одни из которых поросли густыми лесами, другие же открывались наготой желтой глины, тянулась серебряная река — её нить извивалась змеёй и огибала Коноху в нескольких часах вверх по течению. Здесь дышалось иначе. Подпирающие бескрайнее невесомое небо пики гор зарывались в низких кучевых облаках. Говорили, что эти хребты ковались молотом самого Кагуцути — древнее божество огня, случайно убившее своим рождением мать. Весной здесь часто случались бури: дождь стеной и молния, превращающее небо в потресканное крошево. Лето же, особенно июль, напротив, знойное, скудное на влагу. Зенитное раскалённое солнце разжигает сухостой. Мадара никогда не был тут, но однажды видел, как чёрный всклоченный дым поднимается далеко за горизонтом с гор — засуха и пожары вновь пришли на Хребты. Говорят, храмы Кагуцути всё ещё живы в этих местах, однако молитвы ему едва ли берегут от бедствий.       Залитая воздухом долина, зеленеющие склоны и заигрывающая блеском река. Под лошадиным галопом густел зелёный ковёр травы. Всё вокруг дышало глубоко, степенно, полно. Закрывая на мгновение глаза, Мадара прислушивался к свисту встречного ветра в ушах и ускользающему жужжанию реки. Всматривался в первое цветение, внимал благоговейному молчанию и всё пытался вообразить, на что похожа жизнь людей, что дышали этим воздухом с рождения? Вероятнее всего, на безмятежность. Острые спины тысячелетних гор точили человеческое эго, и оно отзывалось облегчением — сточенное бремя гордости не давило на позвонки. Странное чувство, разлитое в воздухе. Предвкушение. Как будто здесь закончится кислородный голод. Воздуха будет столько, что грудь впитает его, как губка воду, а затем с шумом выпустит, отпуская с ним усталость и головную боль.       Западные Хребты. Горы, ставшие обителью богов, демонов и людей, удивительно, что с таким набором здесь всё ещё царил мир. Мадара полагал, что ненадолго. Ни цепь гор, ни бездонные расщелины, ни даже молот Кагуцути не смогут остановить Нуру и самураев. Вопреки усыпляющей безмятежности, Мадара чувствовал, что эту же землю сейчас топчут пришлые ноги. С их обуви сыпется дорожная пыль Страны Дождя. Где, за какой скалой, на какой высоте или глубине их искать — тот ещё вопрос. Попытка ринуться в погоню и сломать голову в поисках обернётся неминуемым провалом. Горы скрывают так много. Обхаживать их можно и год, и два, а затем уйти с пустопорожним ничем. А время поджимало, обстоятельства стегали его так же, как он бока лошади: быстрее, скорее! Мадара не имел и малейшего понятия, какие горы укрывают девятихвостого и Нуру, но точно знал, где разыскать зоркую пару глаз, чей взгляд пройдёт сквозь породу и увидит саму преисподнюю. Он держал курс на Хребтовый Удел.       Местные предпочитали название Риджи Ротто — так его окрестили в незапамятных временах. Одно из тех селений, что ютились за пазухой рельефа и почти в самом центре страны: войны сюда не доходили, даже межклановые. Жили они по большей части добычей руды и ковкой оружия, хотя охота и сельское хозяйство тоже процветали. Место, где обосновался Удел, было укромным, занятия внутри него изобиловали разнообразием — это и позволило деревне не только не загнуться, но и процветать. Но всё это лирика. Главное, чем славился Удел, — это «сильные» мира сего. Удел принадлежал не только Хребтам. Горным массивам приходилось покорно делиться своей властью с древним кланом шиноби. Хьюга обитали здесь с незапамятных времён.       К вечеру последний плавный поворот в сторону вывел в широкую равнину. Река здесь замедляла течение, расширялась и становилась похожа на большое зеркало, в которое любовалось глубокое закатное небо и пышные кучерявые облака. Воздух и раздолье кружили голову. Невесомость, заключённая в горы. Безмятежность, окружённая со всех сторон творением богов. Удел даже не был ограждён: ни крепости, ни забора, ни частокола — как же глупо бы они смотрелись на фоне гордых неприступных пород.       На лугах подле деревни паслись стада — коровы и овцы. Внутри деревни торговцы-зазывалы с лошадьми, чьи спины чем только не были навьючены, сворачивали лавки до следующего дня, рыбаки с сетями и корзинами, заполненными уловом, довольно переговаривались и смеялись, другие мужчины, измазанные шахтами и углём, с утомлёнными телами и лицами, плелись домой. Носились неугомонные дети, лаяли псы, кудахтали напуганные ими куры. Где-то слышался лязг кузниц и спёртый металлический запах. Прохожие с любопытством глазели на незнакомые лица. Женщины о чём-то шептались. Ёжась от их взглядов, Сакура повязала на пояс хаори в надежде хотя бы немного скрыть выглядывающие из разрезов голые ноги.       Всё повторялось. Денег, как обычно, не водилось, зато в наличии имелись два гнедых жеребца. Их лоснящаяся шерсть и откормленный вид набивали цену вместо всяких слов. Тощелицый морщинистый торгаш потёр подбородок и с подозрением метал взгляд меж коней и путниками:       — Ваши? — спросил он, дёрнув подбородком. Лошади ему нравились, но проблем не хотелось. Торгаш мельком выстрелил взглядом в Сакуру: опытный глаз замечал дорогую ткань её кимоно. Такое стоит десяти гнедых. Лишь растрепанный вид сеял справедливые сомнения.       — Берёшь или нет? — равнодушие Мадары кольнуло старика. — За поворотом мне предложили две тысячи золотых, — чистая ложь, зато с какой уверенностью сказана.       — Ай, по рукам, — махнул старик рукой, смахивая всякое колебание. — Тысяча восемьсот, — вдруг поправил он и исподлобья посмотрел, коснувшись мошны на поясе.       — Идёт.       Без лошадей, зато с деньгами. Чего Мадара и не желал, так это быть на ножах с Хьюга — врагов ему было достаточно. Если был хотя бы малейший шанс купить их помощь, а не выбить силой и обманом — он с радостью готов был ею воспользоваться. В конце концов, ходили слухи, что и Хьюга, и Сенджу, и Учиха — все имели общие корни, спрятанные глубоко во времени. Не чужие друг другу люди, пусть и сотни лет в глаза не видевшие друг друга. По крайней мере, войн между ними не вспыхивало, а это уже хороший знак.       Перед территорией клана стояли тории, разделявшие «земное» и «небесное». Мадара хмыкнул высокомерию Хьюга. Должно быть, всякий более или менее древний род был обречён на раздутое чувство собственной важности. Осталось лишь выяснять меж собой, кто в пищевой цепочке более важен, а кем можно пренебречь, — с Сенджу эти прения затянулись не на одно столетие. Белокаменные стены ограждали обитель Хьюга. Не с целью обороны, а чтобы отделиться от остальных. У тории стояли два шиноби: оба с русыми волосами, клеймом побочной ветви на лбу и бледно-фиалковыми, точно слепыми, глазами без зрачков. Они о чём-то разговаривали, а затем, заметив надвигающихся путников, смолкли.       — Хочу поговорить с вашим главным.       Один из шиноби скрестил руки на груди, второй остался неподвижным. И тот, и другой исследовательским взглядом бродили по чужакам: катана, прорезь в чёрном хаори и пятно вокруг него, ещё более чёрное, чем окружающая ткань, — кровь. Вид Сакуры был не лучше.       — Господин не дома, — сказал тот, что стоял ближе. — Он в Кайдане.       Где же ещё быть главе клана, что так плотно сотрудничает с даймё.       — Сейчас за него его сын, господин Юдзиро-сама.       — Пойдёт, — дал добро Мадара.       Один из шиноби повёл их внутрь и привёл во двор дома, в стенах которого жила правящая семья. Это стало понятно до того, как сквозь распахнутые настежь сёдзи мелькнула суетливая прислуга, до того, как показались его дорого одетые хозяева. Прежде всего жильцов выдавал разбитый вокруг дома ухоженный сад и вырытый неглубокий пруд, в который погружались сваи фундамента. Чистые воды рассекали жёлтые, красные, белые спины карасей кои. Пруд по берегам подпирали серые камни, над водами склонялся низкорослый рогоз.       В саду слышался мелодичный голос, лишённый резкости и углов, плавный, исполненный гордости, передаваемой вместе с фиолетовыми глазами и голубой кровью из поколения в поколение. Здесь, в поднебесье, под раскидистой вишней, ему было самое место. Шиноби дал знак подождать и подошёл к дереву. Голос исходил оттуда, но его обладательницу увидеть не удавалось: словно специально посаженный там куст скрывал её от праздных глаз. Она что-то сказала ему тихо и коротко, шиноби, кивнув, взбежал по ступеням дома и окликнул служанку. Девушка подбежала, кивнула и исчезла. Вскоре у входа показался юноша, долговязый, худощавый, но крепкий с виду. Длинные волосы его были схвачены в хвост, где последний оборот ленты сжимал их петлёй — так они не мешались. На его лбу печати не было. Он выслушал, что сказал ему постовой, и устремил острый взгляд к гостям.       Это и был, вероятно, Юдзиро-сама. В белых одеждах со свободными рукавами он выглядел статно и молодо. Мадара не дал бы ему больше двадцати.       — Что нужно? — спросил он с видом небрежности, словно его отвлекли от важных дел, к которым ему не терпелось вернуться.       — Один шиноби, — Мадара почувствовал, как об этого человека разбились всякие надежды на безмятежность. Чужое высокомерие и пренебрежение поднимали его на дыбы.       Юдзиро глянул на катану Мадары, на Сакуру, а затем задержался на её растрепанных волосах, розовые пряди которых выдернул встречный ветер дороги.       — Сам-то кем будешь? — с прищуром поинтересовался Юдзиро. — И зачем тебе шиноби?       Лицо Мадары вытянулось, взгляд отяжелел металлическим слитком. Когда-то и он был на месте Юдзиро: смотрел на приходящих свысока, не церемонился, говорил резко, по делу и не выбирал словесные атрибуты вежливости.       — Я шиноби, — прежде чем слова вышли, Мадара потрудился расслабить сжатые челюсти. — Кое-что потерял в ваших горах. Нужна помощь в поисках.       — Имя у тебя есть, шиноби? — усмехнулся Юдзиро.       — Учиха Мадара.       Юдзиро ещё какое-то время держал ухмылку на губах, но в скором времени она начинала осыпаться. Подбирая её остатки, Юдзиро сказал:       — Не похож, — и снова, ещё внимательней осмотрел его вдоль и поперёк.       Мадара хохотнул. Хотел что-то сказать, но не выдержал столь явной глупости.       У глаз Юдзиро обозначились вздувшиеся сосуды и каналы чакры, он встал в стойку, а позади Мадары вдруг появились шиноби. Оглянувшись, он заметил целых четверых и тут же активировал шаринган. Вспыхнувшая алым цветом радужка заставила Юдзиро поменять своё мнение:       — Тебя потеряли. Хокаге и клан обыскались.       — Сюда я пришёл с миром, — Мадара оторвал ладонь от катаны и показал ладони. Шаринган потух, хотя готов был в любой момент появиться заново.       — Какая разница, — дерзил Юдзиро, — за твою голову прилетят горы золота и почёта. Только представь, какая слава ждёт того, кто победит самого Учиха Мадару? — на губах его заискрилась голодная улыбка.       — С почётом всё ясно, — отозвался Мадара и словно между прочим спросил: — А сколько обещают золота?       — Пятьдесят тысяч за живого. Учиха готовы доплатить столько же за мёртвого.       — Ммм, — Мадара степенно кивнул и усмехнулся. В глазах его бушевала ирония. — Со всей Конохи едва ли тридцать наскребётся.       — Врёшь! — возмутился Юдзиро, и его стойка окрепла.       — Понимаю, сложно верить в нищету гарнизона, будучи у Хогэна под крылом. Не осуждаю, — Мадара осуждал. Он уже не старался скрыть ухмылку — она прорезалась тем сильнее, чем гуще разочарование лепило свои краски на лицо Юдзиро. — Но информация из первых уст: денег в Конохе нет.       Сакура неуверенно дёрнулась. В Юдзиро и намёка не было на то, чтобы отступить. Видимо, не на обещанное золото выделялся его желудочный сок и собиралась во рту слюна. Деньги здесь и без того водились, а вот воинская слава… Юношеский пыл требовал лавровых венцов.       — Приготовиться! — гортанно выкрикнул Юдзиро. Приказ коснулся не только своих шиноби, но и шарингана. Мадара встал вполоборота и обнажил катану: так ему открылись те, что были сзади, наравне с Юдзиро. Так Сакура оказалась за его спиной.       Все шиноби Хьюга были безоружны: ни кунаев, ни катан, ни другого железа. Главным их оружием всегда были руки, чакра и бьякуган — дар богов наравне с шаринганом. Мадара знал, что эти прошибающие насквозь фиолетовые глаза ищут внутри него малейшую уязвимость, их взгляд зарывался в него, как червь в червоточину. Они видели слишком много. Они знали все слабые точки в его теле. И они не замедлят ударить по ним.       — Господин! — тот же голос: степенный, спокойный, мелодичный. Женский. Она вышла из беседки, но Мадара не спешил переводить взгляд, держа шаринган наготове: алые радужки позволяли реагировать даже на саму мысль о движении в его сторону.       — Чего ещё?! — вспылил Юдзиро, страшно недовольный беспокойством.       Но голос не сломался о недовольство, не согнулся под давлением, ка то случается с пересохшим камышом на ветру. Он продолжал говорить, твёрдо и непреклонно, обнаруживая в себе власть и покорность в то же время:       — Позволь с тобой поговорить.       — Не сейчас! — рявкнул в ответ Юдзиро.       — Это очень важно.       Мадара и Юдзиро сцепились взглядами. Первый наблюдал, как расползается на волокна плетёная воинственность, второй от этого загорался злобой. В конце концов, Юдзиро гаркнул себе под нос что-то с выразительной досадой, приподнял презрительно верхнюю губу. Она говорила: «Я ещё не закончил», а вздёрнутый подбородок с ней всецело соглашался. Стойка распалась, Юдзиро повернулся к женщине и с недовольной сдавленностью что-то ей прорычал. Шиноби Хьюга тоже взяли перерыв.       Женщине с властным и покорным голосом было на вид чуть больше сорока пяти. Покрывшиеся седым пеплом волосы были собраны в низкий расслабленный хвост, на вымощенном аристократичной бледностью лице легли морщины, как речные долины меж гор. Тонкие губы мягко изогнулись в улыбке — не приветливой, а уверенной и важной. Такие же тонкие выщипанные брови. И родовая особенность в виде фиалковых глаз. Сложив дважды два, Мадара угадал в этой женщине мать Юдзиро. Деликатная властность, с которой она укрощала импульсивность Юдзиро, и бережность, не позволявшая ронять его в глазах окружающих, выдавала родство.       Они о чём-то разговаривали в стороне. Мадара читал по губам — одно из множества умений шарингана. Юдзиро стоял спиной и всё время всплескивал руками и с шипением выплёвывал слова. Его мать всё выслушивала с той же необременяющей улыбкой и говорила только, когда он останавливался.       — Не влезай в их склоки, господин, — сказала она. — И не вмешивай в них клан.       Так удивительно. Она звала его «господин» и нисколько при этом не унижала себя. Напротив, эта покорность с гордо выпрямленной спиной придавала ей величия.       Юдзиро что-то возмущённо шипел, как вдруг она коснулась его запястья, заземлив напряжение.       — Дай ему, что он хочет, возьми у него, что надо. И пусть ваши пути разойдутся.       Согласие медленно и сквозь скрежет нисходило на них. И вот диалог был окончен, а Юдзиро, сбрасывавший с себя его впечатления, вернулся на прежнее место.       — Отставить, — звонко приказал он. Нахмуренный взгляд вперился в шаринган Мадары. Сначала Юдзиро отвёл чакру от своих глаз, затем то же сделал Мадара — примирительный жест, пусть даже катана щеголяла обнажённым видом. — Так что ты ищешь?       — Это так важно?       — Это решит цену вопроса.       Мадара застыл, размышляя. О девятихвостом ему хотелось смолчать, о вторженцах из Страны Дождя тоже — и то, и другое поднимет ненужную суетливую взвесь. Однако о ком-то из них всё же нужно было упомянуть…       — Это человек.       — Насколько опасен этот человек? Шиноби? Самурай?       — Что-то между.       Юдзиро поджал губами, прицениваясь в уме.       — Разыскиваемый человек разыскивает человека, — усмехнулся он. — Что ж. Мой учитель по фехтованию заболел, а ты, говорят, хорошо управляешься с катаной. Деньги можешь отдать за гостеприимство. За человека возьму только уроками.       Мадара предпочитал рыночные отношения со звоном чеканных монет, но преподать сопляку уроки уважения на вполне законных правах ещё как прельщало. Довольная ухмылка закрепила договор покрепче печати. Юдзиро просиял от удовольствия. Конечно, гордость бы подняла его на седьмое небо, упади Мадара насмерть от его рук, но обучаться у него тоже дорогого стоит. Особенно если в фехтовании ты чуть больше нуля, а сотрудничество с дворцом обязывает походить на самураев хотя бы издалека.       — Поздравляю, теперь вы здесь гости, — Юдзиро распахнул гостеприимно руки, приглашая в дом, однако под его просторными одеждами где-то пряталось жало. — Учиха Мадара и…       Юдзиро скользнул по Сакуре, которая всё ещё наполовину скрывалась за плечом Мадары.       — Сакура, — обронила она и на всякий случай добавила: — Сакура Гото.       Фамилия, ставшая для них общей. От неожиданности Мадара мельком покосился на неё.       — Рад приветствовать, — радушие было выученным, но и его вполне хватало. Мадара убрал катану в ножны. — Позвольте представить. Госпожа Камомэ Хьюга. Мудрейшая из женщин и по совместительству моя мать.       Камомэ наклонила степенно голову — знак приветствия и уважения. Мадара и Сакура ответили тем же. Следом из беседки вышла юная и пугливая особа.       — Моя сестра — Мива, — озвучил Юдзиро. — Послезавтра у неё свадьба, так что вы вовремя.       За триста золотых просторный дом Юдзиро готов был распахнуть свои сёдзи и приютить гостей. Места в нём было более чем достаточно, да и Камомэ настояла — это Мадара тоже прочёл по губам. Было непривычно. Собственное имя не приносило новых проблем, а напротив, решало прежние. Никогда бы он не подумал, что в мире есть место, где такое случается.       В распахнутом настежь доме высыхали полы после помывки. Юдзиро в сопровождении Камомэ повёл гостей на задний двор, что выходил прямо к зеркальной поверхности реки. Склонённые ивы касались ветвями течения. Солнце застряло меж двумя пиками на горизонте.       — Дорога выдалась тяжелой, судя по всему, — взгляд Камомэ вспорхнул по ним и остановился на Учиха. — Сколько постелей приготовить?       — Две, — ответ без малейших раздумий. Слёту.       Вдумчивый туман в глазах Камомэ сгустился, улыбка приобрела оттенок проницательности. Тем не менее, она позвала одну из служанок с печатью на лбу и приказала сделать так, как пожелали гости.       — Выходить на поиски надо уже сегодня, — сказал Мадара уже в спину Юдзиро. Тот повернулся со скрещенными на груди руками. — Времени мало.       — Плата вперёд, — пожал плечами Хьюга.       Платить взмахами катаны Мадаре больших трудов не стоило. Вместо нормального оружия прислуга вынесла деревянные игрушки.       — Ребятчество, — Мадара только небрежно скривился — этими зубочистками они щеголяли лет в пять и то уже жадно пучили глаза на отцовские катаны и танто. Он передал свою катану зашедшей на террасу вместе с Камомэ Сакуре.       — Идти на тебя с настоящей не собираюсь. Жить ещё хочется.       — А как же слава и почёт? — ухмыльнулся Мадара, косым взглядом поглядывая на рукоять и руки Юдзиро. Держит правильно. Уже неплохо.       — Только если мои руки не под бременем деревяшки, — уверенно улыбнулся Юдзиро. Он и правда в это верил.       Позиция занята. Тело в стойке. Мадара бегло отметил, что с ней Хьюга надо ещё поработать. Они выставили оружие впереди себя, их концы скрестились. И замерли, бодая друг друга взглядами, предвкушая, кто же первый решится пойти в атаку. Юдзиро с азартом метал искры, заглядывая Мадаре прямо в глаза. Привычка, которая закрепилась годами, — глазеть противнику прямо в душу и сметать его уверенность своей. Мадара активировал шаринган, за мгновение обездвижил Юдзиро в гендзюцу, увесисто выбил его боккэн из рук и приставил к груди свой. Паралич сошёл, и лицо Юдзиро возмущённо скривилось. Прежде чем он успел исторгнуть из себя ругательства, Мадара заговорил:       — Первое правило. Не смотри мне в глаза. Одна из причин, почему ты бы не добрался до меня, даже если бы пользовался тайдзюцу, — он опустил боккэн и сделал шаг назад.       Юдзиро резко дёрнулся в сторону обронённого боккэна, резко нагнулся к нему и разогнулся так же резко. Заняв стойку, он напрягся гораздо больше, чем в прошлый раз. С лица сдуло игривость.       Оружие вновь скрещено, глаза Юдзиро ужалено метались от рук Мадары к ногам. Устав думать, куда глядеть, он решил идти в атаку. Давящий шаг вперёд и удар по диагонали встречен с готовностью. От этой встречи ладони ощутили щекочущую дрожь. Следующий удар захвачен и отведён в сторону. Сбросив атаку, Мадара воспользовался возможностью нанести ответные: первый на уровне лица отбит, второй по бедру пропущен. Мадара проскользнул Юдзиро за спину и нанёс завершающий по спине. Увесисто. Не жалея силы. Не жалея Юдзиро. Павший на землю Хьюга, сжав челюсти, запихнул поглубже в глотку выбирающийся болезненный стон. Он тяжело дышал злобой.       Мадара вился вокруг, словно падальщик, ожидающий последнее издыхание жертвы. То, что Юдзиро отведал на вкус земли, приносило ему облегчение. Чтобы терпеть его спесь, нужно иметь неиссякаемый запас терпения либо быть глухослепым — ни к тем, ни к другим Мадара себя не относил. Но надо отдать мальчишке должное, спустя недолгое время он медленно, опираясь на буккэн, поднимался. Восставал, если точнее. Мадара оценил несломленный дух и встал в стойку. Юдзиро, испачканный зеленью и чернозёмом, отзеркалил его движение. Стойка его, правда, пошатывалась и, казалось, прихрамывала на левую сторону.       Новый выпад — новое падение. На сей раз последнее. Тень Мадары поползла по павшему на спину Юдзиро, глаза погрузили в него острый взгляд на пару с тупым буккэном. Припасённая речь о безнадёжности была отложена в сторону: слишком очевидно, да и мимика всё говорила вперёд. Туда же был отброшен буккэн. Мадара ударил ладонь об ладонь, сбивая с них пыль.       На веранде его поджидали ястребиные глаза Камомэ: обездвиженные зрачки, намертво втесавшиеся в него, заострившиеся скулы — материнская любовь велика и беспомощна, когда на кону пошатнувшаяся честь чада. Она прибивала его гневом.       — Ладно, это было хорошо, — вдруг прокряхтел Юдзиро, поднимаясь с земли и придерживая рукой бок. Его голос разрубил напряжение.       Мадара ничего не ответил.       До ночи Мадара выторговал у местных свиток — надежды отыскать девятихвостого оставались хоть и призрачные. Все пять его чувств нагадали возвращение ни с чем, и все вместе впятером были посланы куда подальше. Несколько кунаев, катана, свиток. Голова помнила единственную из запечатывающих техник и всё ещё благодарила за то союз с Узумаки. Как много пользы он принёс. Оставалось забрать демона и навестить Хашираму. Эту часть плана Мадара трепетно любил. В ней теплилась логика, последовательность, здравый смысл и многое другое, чем не могло похвастаться продолжение. А звучало оно скверно: добыть часть Хаширамы, вживить с помощью ирьёнин-дзюцу в себя, объединить геном и получить ринненган. Звучало как бессвязный сумасшедший сон, а выглядело… Мадара содрогался от одной мысли, как это всё должно выглядеть.       А что потом? Потом пуститься в бега по континентам и островам в поисках остальных хвостатых демонов, объединить их в десятихвостого… Мысль прервалась о пятидесяти тысячах золотых за живого и столько же за мёртвого. О гончих псах Учиха, о прочих жаждущих наживы. Вечное скитание под чужими именами, ищущие глаза охотников, слухи. Избежать бремени жизни отступника помогла бы только смерть, да только умирать он не собирался. С другой стороны… Кто мешал её правдоподобно изобразить? Среди сотен свитков, оставленных предками, одну можно точно возвысить до венца творения рук человеческих. Изанаги было способно обратить смерть в иллюзию взамен на один лишь глаз. Цель велика, цена ничтожна.       Юдзиро рвался отправиться в поиски загадочного человека вместе с Мадарой, но под конец дня спина ему приказала лежать в одной позе и терпеть уколы иглами местного лекаря. Во дворе дома Мадару ждал его провожатый с печатью побочной ветви на лбу, оставались считанные минуты на сборы. Стемнело. Он перевернул в своей комнате всё, что мог, и не нашёл катану. В комнате Сакуры её тоже не оказалось, как, между прочим, и самой Сакуры. Ситуация прояснялась. Мадара выглянул в окно, выходившее на задний двор, озеро и покачивающиеся ивы. Под их пышными кронами стояло иссиня-черное пятно. Напряги воображение — и розовые волосы пробьются сквозь сумеречную густоту.       Она наблюдала, как стеклянная поверхность реки покрывается рябью, как мурашками, от лёгких касаний ветра. Бережных. В воду любовалась своим отражением растущая луна. Мадара взглянул на неё, как не глядел никогда, представляя, как бледный диск отразит бесконечный сон на всю землю.       — Здесь спокойно, — сказала Сакура, когда Мадара с ней поравнялся.       — Решила стоять на страже спокойствия? — он косо прошёлся взглядом по своей катане в её руках.       — Не хотела, чтобы вы ушли, пока я здесь.       Свободная белая рубаха, набедренная повязка, свободные штаны, перевязанные на икрах и голенях, длинные волосы, подвязанные у самых кончиков, — в темноте со спины она походила на шиноби Хьюга. Сакура взяла катану в обе руки и слегка выдвинула лезвие из ножен. Металл блеснул под луной и отразился в зелёных глазах. Мадара косо взглянул на клинок и подумал, сколько жизней он отнял этой катаной. Сколько крови пролила она, а теперь так спокойно легла на её руки. Вырвавшись из своих мыслей, Сакура протянула катану Мадаре. Тот, помешкав, взял её.       — Что это за печать на лбах у людей? — вопрос зрел весь день.       — Печать побочной ветви. Одни правят, другие их защищают. Если защищают плохо, то...       Сакура нахмурилась и ничего не сказала. Слова были излишни, Мадара и так всё понял.       — Хотела бы я жить в мире, где людей не клеймят, как скот, — сказала вдруг она одной из тех мыслей, о которых хочется смолчать. И всё же она сказала, не представляя, как лязгнула по струнам Мадары. Внутри него загудело.       — Мы живём там, где живём, — ответил глухо он. Любопытство вдруг взыграло в нём так, что не было сил ему отказать, и, покорившись, он спросил: — Мир, где людей не клеймят, как скот, — какой он?       Её долгий взгляд пригладил хребты под лунным светом. Она пожала плечами — не от незнания, а от простоты того, что готовилась сказать:       — Там не убивают и не насилуют. Он сострадателен.       — Кому сострадать, если никого не убивают и не насилуют?       Сакура закатила глаза и посмотрела на него исподлобья. Что-то вроде «очень смешно».       — Этому миру необязательно быть идеальным. Достаточно быть сострадательным.       Мадара медленно кивнул, словно брал на заметку. Мысль о девятихвостом настигла его в наступившей тишине, он с привычной готовностью отдался ей. Что будет, когда он его найдёт? Сакура, вероятно, освободится от печати и вспомнит свою прошлую жизнь. Будет прекрасно, если к этой жизни остались пути: оставлять её один на один с этим миром не хотелось. Брать с собой тоже опасно.       Брать с собой… Мадара сам себе удивлялся.       — Идём, — сказал он, едва заметно тряхнув головой. — Времени мало.