Основатель

      В полдень следующего дня Мадара проснулся если не злым, то, во всяком случае, раздражённым: что может быть хуже бесплодных ночных скитаний? Нервы дёргало солнце, чересчур яркое, воздух, чересчур свежий, и Юдзиро, чересчур безнадёжный. Каждый взмах боккэном походил на взмах благовонной палочки: и то, и другое ритуально изгоняло демонов. Из Мадары они сыпались искрами через плотно сомкнутые губы и горящие глаза.       — Полегче! — рявкнул Юдзиро, едва справляясь с натиском фехтовальной бури. Мадара шумно выдохнул — вышло совсем как лошадиное фырканье, даже голова пошла недовольно вбок. Это значило паузу.       Мадара отошёл к блестящей (чересчур) водной глади и бросил в неё увесистый гранитный взгляд, что сразу пошёл ко дну. Он не так давно проснулся, не ел и даже не пил, не говоря уж о банальном «умыться». На тренировку согласился только из-за вибрирующего внутри зуда и сейчас об этом жалел. Все его мысли запутались в терне девятихвостого и Нуры, шипы вонзались и не отпускали. Нужно сломя голову нестись — неважно куда. Главное — выплеснуть вибрацию в движение, бежать, цепляясь взглядом за подозрительно качнувшийся куст. Перевернуть камни, всколыхнуть горы, сотрясти небо, зарыться под землю — всё что угодно, лишь бы взять этого проклятого демона первым. Но вместо этого он здесь. Учит безногого бежать.       На надежды о безмятежности легла липкая паутина суеты. Этот мир, в конце концов, никогда не обещал ему покоя. Мадара закрыл глаза и глубоко вдохнул. А так хотелось…       Открыв глаза, он повернулся к Юдзиро. Тот посылал долгий взгляд в настежь открытые сёдзи дома. Мадара перехватил траекторию его глаз и попал прямиком в женщин: внутри дома стояла разодетая Мива, вокруг неё носились служанки и швея, держа в крохотных ладонях подушки с булавками. Недовольный тон Камомэ дирижировал их суетой: там подшить, тут поправить, это вообще уберите. Завтрашняя свадьба лишила безмятежности всех, кроме разве что жены Юдзиро, Мамоки, с животом наперевес. Её беременность подходила к сроку, так что по большей части она лежала, как кошка, в своей комнате и не появлялась на глазах. Мадара и сейчас её не заметил. Вместо неё компанию Камомэ и Миве составила Сакура — видимо, присоединилась совсем недавно. Их вчерашнее лазанье меж скал не оставило на светлых штанах и рубахе на запах и следа. Камомэ отклонилась в сторону Сакуры, словно хотела увидеть всё её глазами, и что-то спросила.       — Необычный цвет, — хмыкнул в задумчивости Юдзиро. Вряд ли замечание предназначалось одежде Мивы — белая свадебная классика. — Никогда не встречал розовые волосы. Чёрные, русые, каштановые. Пару блондинок, одна рыжая, — Мадара узнал в его непринуждённой манере мальчишеское бахвальство. Сам он никогда не хвастался своими любовными похождениями вслух, но если бы и решился, то делал это ровно так же: с чувством отстранённой небрежности, смиренной преисполненности. Как мудрец, взирающий с высоты горы на суету бренной земли. О, сколько же в этом было самодовольства... Юдзиро скосил свой взгляд: — Вы с ней вроде как вместе, да?       Мадара молча изумлялся. И сколько же надо колотить это недоразумение, чтобы выбить придурь?       — Мы с ней вроде как не твоего ума дело, — на фоне чистого неба отчётливо мелькнули молнии в чёрных глазах. — Но если решишь пополнить свою коллекцию, я сломаю тебе хребет этой деревяшкой, — Мадара назидательно вытянул боккэн и встал в стойку.       Юдзиро примирительно вскинул руками.       Камомэ склонила голову и разборчиво вглядывалась в подол. Как будто именно в нём крылся изъян, но взгляд за него не цеплялся.       — Попробуйте на полсантиметра взять больше, — служанка подколола подол, как велено. Камомэ взялась за подбородок и прищурилась. — Как будто да, — сказала она, и все разом выдохнули. — Хотя нет! Рукава!       Это продолжалось уже второй час. Исколотая и бледнолицая Мива устало сутулилась, служанки уже не понимали, что от них хотят, а Камомэ тем временем находила всё новые и новые поводы придраться.       — Ладно, оставьте это, — махнула рукой женщина и обвела всё напоследок взглядом. — Как вам, Сакура-сан?       Сакура ничего не смыслила в свадьбах и кимоно, хотя носить их в последнее время выдавалось часто. Она не замедлила высказать вслух единственное, что знала наверняка:       — Миву-сан не испортит даже мешок из-под риса. А кимоно сидит даже лучше, чем у знатных дам Кайдана.       Щёки Мивы налились пунцом, губ коснулась смущённая и благодарная улыбка.       — Ладно, раздевайте её, — сдалась Камомэ и двинулась на террасу. Видимо, в проветриваемом доме воздуха было недостаточно. Сакура вышла следом, оставляя служанок и Миву наедине. Сёдзи стали поочерёдно закрываться. — Хотя рукава я бы всё же укоротила… — Камомэ с трудом отгоняла от себя эту мысль.       — Нормальные рукава, — возразила Сакура и улыбнулась. — Кимоно прекрасно. Вы слишком о нём тревожитесь.       Камомэ опёрлась ладонями о перила и серо усмехнулась. Слишком серо, будто даже траурно.       — Моя мать так извела швею за день до моей свадьбы, что та поседела в тридцать. Я простояла больше четырёх часов, на моих плечах не осталось ни одного живого места, — благородство намеченной карандашом улыбки никогда не сходило с губ женщины, его впаяли в лицо ещё в раннем детстве. Фиалковые глаза застыли, взгляд распылился в воздухе. — В конце концов, идеальный наряд может стать единственным хорошим воспоминанием об этом дне.       Она замолчала, и Сакура тоже не нашлась что-то ответить от навалившейся тяжести. Люди редко говорят что-то напрямую. Они молчат, вздыхают, отводят взгляд или, напротив, заглядывают в глаза; говорят что угодно, но не то, что нужно. И всё же при большом желании ответ можно услышать всегда и во всем. Не задавая вопросов, Сакура поняла, что брак Камомэ был далёк от брака Хаширамы и Мито. В последнем случае язык Сакуры ломался об угловатое слово «брак». То, что происходило между ними, отдавало теплом и трепетом. Плавностью, спокойствием. Мягкостью. Пусть она никогда не видела проявления их чувств, она всегда угадывала их во взгляде. В глазах же Камомэ витала одинокая пустота, да подвывал сквозняк.       — Даже в расчёте может появиться любовь, — аргумент был слабый, Сакура тут же это поняла.       — А может и не появиться, — видимо, мысль сильно давила на плечи Камомэ. Она пожала ими, словно стараясь скинуть ношу, а затем, развернувшись, спросила: — Откуда вы? Такая юная, красивая и, стоит думать, очень талантливая, — её взгляд задержался на бьякуго. — Никогда не слышала о семье Гото.       Камомэ убегала от своих выстраданных берегов к берегам Сакуры. Потерянность от столь резкого бегства была закономерной и понятной. Камомэ мягко указала кистью на сад:       — Пойдёмте пройдёмся.       Такта и желания отказать у Сакуры не нашлось. Как и возможности сочинять свою историю с нуля, опираясь лишь на фамилию. Врать с потрясающей лёгкостью мог лишь Мадара.       — Если честно… — Сакура поправила прядь за ухо. — Гото — это не моя фамилия.       — Тем интереснее, — Камомэ вскинула бровями, ничуть не возмущённо.       Они отошли в гущу зелёного сада. Сакура, тщательно подбирая слова, излагала свою историю, умалчивая об убийстве даймё Травы, Мидори и прочих политических неловкостях.       — Надо же! — воскликнула Камомэ, искренне изумлённая. — В самом деле, ничего?       — Только имя. Даже фамилию не могу вспомнить.       — Юная, красивая и одинокая, — с ощутимой грустью произнесла Камомэ и с сожалением заглянула в глаза. — И дар богов может обернуться проклятьем, правда?       Спорить не приходилось.       — Я бы хотела вам помочь. Правда. Цвет волос… — Камомэ выдержала паузу и прошлась по ним взглядом. — Красивый и редкий. Я бы такой запомнила, но, увы, вы первая, кого я вижу с такой красотой.       Сакура улыбнулась больше из вежливости и не заметила внутри себя того разочарования, что всякий раз клубилось в ней, когда не удавалось нащупать вокруг дорогу домой. Лёгкая и привычная тоска, но не разочарование.       — Что ж… — Сакура вздохнула, — значит, у меня на роду написано исходить всю землю в поисках корней.       Брови Камомэ, вогнутые от сожаления, вдруг задумчиво нахмурились.       — Совсем не то время, чтобы бродить в одиночку, — она категорично встряхнула головой, будто сама мысль о том нагоняла на неё ужас. — Одна война меняет другую, им нет конца…       — Я не одна.       Камомэ, отдав всё своё внимание негодованию, не сразу услышала возражение, но, услышав, взглянула разборчиво на Сакуру, словно не расслышав, что та сказала.       — Ах, это… — как-то странно встрепенулась женщина и устремила полупустой взгляд на тропу под ноги. Казалось, продолжать свою мысль Камомэ была не намерена, если бы не любопытство Сакуры.       — Что «это»?       Неожиданно томно, словно готовясь поведать нечто тяжёлое, Камомэ взглянула, а затем присела на засаженную кустом сирени скамью. Сакура опустилась рядом с ней.       — Не сочтите за грубость, это всего лишь наблюдение женщины, пожившей сорок с лишним лет и что-то видевшей в этой жизни. И я ни в коем случае не претендую на истину. Просто, — она сделала первую и последнюю паузу, — есть в этой жизни определённый тип людей, чаще всего это мужчины, не спрашивайте почему, я не знаю. Некоторые от своего непомерного эго, другие от своих страхов и комплексов, которые они упорно и, надо сказать, успешно скрывают, третьи от всего и сразу, что ещё хуже... У них в жизни может быть всё, может — ничего. Но и в том, и в другом случае от скуки или несчастья они не могут найти себе покой. Они попытаются однажды примерить на себя постоянство. Построят себе дом, может, женятся и заведут детей, но сердце их... Оно всегда где-то, — Камомэ с каким-то личным для неё смирением вскинула бровями. — Всегда там и никогда здесь. Они задирают к небу голову, находят самую далёкую из всех возможных звёзд и всю оставшуюся жизнь кладут на то, чтобы сделать невозможное — достать её. Похоже ли то, что я только что сказала, на вас?       — Едва ли.       — Потому что это не про вас, — они многозначительно друг на друга посмотрели. — Видно с полувзгляда, — Камомэ поджала губы. — Авантюризм в самом злостном его проявлении…       Привычный мир не перевернулся с ног на голову. Сакура слишком много провела времени с ним один на один: то он читает что-то взаперти, то мечется с места на место. То спокойный, то взвинченный — сам себе на уме…       — Хотите сказать, что рано или поздно я останусь одна?       Взгляд Камомэ выражал благодарность за то, что ей не пришлось говорить это самой. Вместо согласия она глубоко вдохнула.       — К тому времени, возможно, я найду свой дом.       — А если нет?       Сакура замерла изваянием. Своим молчанием Камомэ погрузила её в то прошлое, из которого она выбралась едва живой.       — Я всей душой надеюсь, что ошиблась, но присмотритесь. Его ведут вперёд его мысли, о которых он никому и никогда не скажет. Когда его цель будет совсем близка, он уйдёт. Он оставил свою семью в Конохе, а кто ему вы?       — Он оставил их не от большого желания.       — И всё же… Когда он уйдёт, что будете делать вы? Вы пришли сюда без оружия. Вы помогаете человеку, от которого отказались все. Только лишь поэтому я предполагаю, что ваше сердце столь же чисто, сколь безоружно. В отличие от людей, что будут попадаться у вас на пути.       — К чему вы ведёте?       — Два года вы так или иначе пытались отыскать свои корни, но вас никто не искал. Поверьте, ирьёнин с бьякуго дороже самой дорогой в округе головы во много крат. С такими потерями никогда не смиряются. Их ищут, переворачивая каждый камень, заглядывая под каждую травинку. И то, что вас всё ещё не нашли… Говорит лишь о том, что вашего дома больше нет. Я очень сожалею, — Камомэ коснулась пальцев Сакуры, нервно скомкавших ткань штанов. — Но вам всё ещё нужен дом. Чтобы выжить в этом мире, нужно иметь за собой семью. Людей, объединённых кровью. Узами.       — В клане Учиха были и кровь, и узы, — не поднимая взгляда, Сакура вдруг поднялась на ноги, возможно, слишком резко, чем хотела, и шагнула к пруду. Плавными движениями рассекали воду караси.       — И каково быть в отрыве от них?       Вопрос повис в пространстве слишком остро.       — Смерть или изгнание всегда служили наказанием для тех, кто переступил черту. Кто пошёл против своей крови и плоти, а в семье она одна на всех. Убийство тех, с кем связан узами, с кем носишь одну фамилию… Страшный грех, — тусклые глаза Камомэ сверлили повернувшуюся к пруду Сакуру. — Изгнание — всё равно что долгая и мучительная казнь. Не умрёшь от голода — погибнешь под когтями зверей. Нет — так каждый встречный будет рад выставить против тебя свой меч. Болезни, зной, холод, нищета. Весь мир против изгнанных. С Учиха сложнее. Как и с нами, Хьюга. Мы не оставляем изгоев живыми. Предпочитаем быструю казнь — лишь затем, чтобы никто не получил секреты наших глаз. Так что скитанию Мадары отведён свой срок.       Сакура резко обернулась, словно одна из булавок с примерки вонзилась в неё.       — Я предлагаю вам остаться с нами, Сакура-сан. Пусть моё слово станет для вас обещанием. Вы обретёте дом и семью, с которой однажды станете едиными через кровь своих детей.       Сакура отвернулась. Ужас минувших дней тёр слова до полированного блеска — выставляй на витрину, заберут с ногами и руками. Сакура посмотрела в воду и увидела себя. В одежде, что носили Хьюга. С собранными волосами у самых кончиков — так ходили местные длинноволосые красавицы. И всё же внутри всё вставало на дыбы. Она видела кругом райский сад, но сердце ёкало лишь о воспоминаниях о скрытой в листве деревне.       — Не торопитесь отвечать. Завтра будет праздник, давайте вернёмся к этому вопросу после.       Сакура промолчала.       Казалось, быть тише уже невозможно, но после разговора с Камомэ Сакура совсем потерялась из виду. Она пошла к реке, а затем побережье увело её далеко от дома. Мысли завели ещё дальше. Она пропустила обед, не шибко торопилась возвращаться к ужину и, кажется, даже специально тянула время, чтобы пропустить тот момент, когда Мадара в очередной раз бросится на поиски. Ещё вчера она была готова вместе с ним перевернуть горы, сегодня малодушно отсиживалась, сама не понимая, что её вспугнуло.       Перед закатом оставалось несколько часов. Вернувшись домой, Сакура застала на террасе Мадару, Юдзиро и карпа, который с позволения хозяйки взял на себя трагическую роль подопытного. Золотые скошенные лучи солнца ярко сплетались с зелёным свечением рук Мадары. Страховочной печати под рыбой не было. Игры кончились, теперь всё было серьёзно.       — Сакура-сан, мы вас обыскались, — сложив ладонь козырьком над глазами, Юдзиро заметил её издалека.       Вовлечённость в процесс не позволила Мадаре поднять взгляд.       — Я думала, от вас никто не уйдёт незамеченным, — улыбнулась Сакура, подойдя к ступеням, но не ступив на них. Из какой-то глубокой и немой печали она кое-как скомкала непринуждённость, которая, впрочем, быстро уступила место исследовательскому интересу.       — Только поэтому мы и не подняли на уши деревню. Хотя предложения такие поступали.       Несмотря на столь очевидные намёки, Сакура едва ли могла себе представить, как Мадара поднимает что-то на уши, зато склонность Юдзиро преувеличивать считывалась с полувзгляда. Внезапно хвост рыбы дёрнулся, и она вместе с ним от неожиданности.       — Ух ты! — восхищённо выдохнула Сакура и тут же уточнила: — Вы её точно убили?       Терпение Мадары, изрядно потрёпанное Юдзиро за предыдущие несколько часов, треснуло в эту минуту. Он перевёл на неё тяжёлый испытующий взгляд:       — Я когда-то убивал неточно?       Замечание было справедливым. Сакура пригладила карпа по спине, ткнула пальцем. Жабры не вздымались, рыба лежала бездыханная и обездвиженная, с вспоротым животом.       — Она всё ещё дохлая, — не забыл напомнить о себе господин Хьюга, опираясь локтём о перила. Вальяжный полуоборот демонстрировал небрежную заинтересованность: сейчас она есть, через секунду вниманием овладеют горы и река.       — Она всё ещё целая, — поправила Сакура, расставляя акценты на важном. Она взглянула на вздувшиеся вены на напряжённой руке, окутанной зелёным свечением.       Если целостность рыбы — это достижение, то невредимое лицо назойливого Юдзиро виделось Мадаре собственным промахом. Парень терзал уши, как июньский комар в бессонную ночь. Единственное, почему Мадара молчал, это концентрация. Лишний выдох грозил рыбе тяжкой участью быть разорванной в клочья.       — Слишком напряжены, — Сакура пару раз слегка ударила по тылу его ладони, и каким-то чудом Мадара угадал в этом жесте требование прекратить технику. Тут же руки ощутили необыкновенную лёгкость, словно до этого на их тыле лежал целый валун. — Напряжение блокирует свободное течение чакры. Вы пользуетесь не потоком, а выжатыми каплями. Так ей не помочь. Встряхните рукой. Да, так. А теперь попробуйте заново. Нет, вы всё ещё напряжены.       — Если я расслаблю, ей конец.       — Ловите баланс, — пожала плечами Сакура, словно это было просто. — Вы всё делаете верно. И у вас не ушло на это даже месяца, — она вдруг вспомнила об этой очень значимой мелочи и удивлённо вскинула бровями. — Есть в мире хоть что-то, что далось вам сложнее, чем простым смертным?       — Жить нормально, если верить слухам, — встрял в разговор Юдзиро.       Мадара воззрился на него с выразительной угрозой в налитых напряжением глазах. И скольких сил ему стоило терпеть дураков… Они были его личным бичом в земной жизни, мелькали рядом, даже когда он шагал в огонь и в воду.       — Я подожду вас у выхода, — или мерещилось, или в лице Юдзиро действительно промелькнуло понимание, что последние его слова были лишними. Он ушёл, провожаемый заточенным чуть ли не до кровожадности взглядом Мадары.       — Он испытывает моё терпение.       — Это испытание вы проходите стойко. Пожалуй, пора его усложнять, — улыбнулась Сакура.       — Куда усложнять, я уже на грани. Клянусь, когда-нибудь я не выдержу и прикончу его, — сдавленно шипел Мадара, заново принимаясь за рыбу.       Сакура вдруг вспомнила их бытность в Конохе. О временах, которые она теперь всегда будет вспоминать с щиплющей, как припорошённая солью рана, грустью. О днях в деревне, когда один вид Мадары вызывал у неё дрожь в пальцах. Всегда не в духе, высокомерный, придирающийся к чему ни попадя и совершенно не следящий за языком. Лучше три экзекуции с Тобирамой, чем один день с Мадарой — в её пирамиде страхов они заняли определённые позиции с явным лидерством Учиха. Тем смешнее было слушать, как он не переносит высокомерного, придирающегося к чему ни попадя и совершенно не следящего за языком Юдзиро.       — Ты хотя бы предупреждай, когда соберёшься вот так исчезнуть.       Слова Мадары сбили её с мысли. То ли от воспоминаний о Конохе, то ли от упоминания её уединения с прилагающимися нелёгкими мыслями настроение вдруг перекосилось. Тишина затянулась, Мадара взглянул на неё.       — Я… — в голове накипело столько мыслей. Зачем-то им вздумалось вылиться наружу, но она себя одёрнула. — Хорошо.       — Всё в порядке?       — Да.       — Как будто нет.       Первой её идеей было упираться до последнего, но Сакура и сама почувствовала, как в её взгляд просочилось что-то столь разоблачительное, что врать не было никакого смысла. Она лишь опустила взгляд, чтобы не так сильно походить на раскрытую книгу.       — Если у причины этого настроения есть имя, скажи его, и, думаю, к вечеру проблема решится.       Сакура беззвучно усмехнулась, а затем покачала головой.       — Слава богу, нет, — лишних жертв ей не хотелось.       Мадара с лёгким прищуром всмотрелся, выискивая ложь, но ничего не нашёл. Ему даже стало жаль: будь виновником Юдзиро, появилась бы чудесная возможность расчесать зудящие руки на вполне законных основаниях.              — Я скоро ухожу, ты готова?       Сакура покачала головой:       — Я сегодня не в состоянии за чем-то гнаться. Надеюсь, вашего терпения хватит на пару часов тесного общения с господином Хьюга?       — Ничего не обещаю, — шумно вздохнул Мадара и кивнул на карпа. — Поможешь?       Сакура присела рядом, распылив над рыбой свечение. Глубокая рана вспоротого живота затягивалась, вскоре забилось сердце, зашевелились жалобно жабры. Выпущенный в пруд карп ужасно недовольно хлопнул хвостом по воде и спешно скрылся в толще вод.       — Здесь! — окрикнул Юдзиро.       Мадара встрепенулся. Много времени, чтобы упасть в глубокую задумчивость, ему не требовалось, как и по щелчку пальцев выбраться из неё. Впереди в землю вдавалась глубокая чёрная расщелина, шириною метров в десять и длинной в несколько сотен. О глубине говорить сложно. Мадара медленно прошагал к краю и заглянул в тёмную бездонную пасть, похожую на ту, что проглатывала его раз за разом, когда пробуждались демоны из прошлого. Он глухо хмыкнул, приветствуя её.       Юдзиро ковырнул носком небольшой камень и подтолкнул его вниз. Падение размыло его черты, расщепило во тьме, а тишина не прерывалась ни спустя полминуты, ни спустя минуту. Юдзиро присвистнул:       — Местные верят, что Бездна ведёт прямо в преисподнюю. Если прислушаться, то можно услышать вопли грешников, — он обронил смешок, что отскочил от стены разлома и упал вслед за камнем.       — Я их слышу всякий раз на тренировках, — лицо Мадары не дрогнуло. Эту колкость Юдзиро встретил с готовностью, он ждал её, как дождь после грозы. — Что видишь?       Бьякуган едва ли доставал дна. Юдзиро оглянулся, задержался на земле, потом прошёлся взглядом по стенам Бездны.       — Следы, — ответил он. — Много. Свежие.       В глазах Мадары загорелся шаринган, открывший ему то же. Какие-то люди топтали землю здесь, а затем спустились прямо в бесконечную тьму, к грешникам в преисподней. Мадара изумился про себя. Ну конечно! Где же обитать демонам, как не у врат преисподней?       После тренировок с медицинскими техниками сосредотачивать чакру в ногах казалось до смеху просто.       — Ты же не собираешься… — растерянно обронил Юдзиро.       Мадара осторожно шагнул по отвесной стене. Мышцы спины и пресса заныли под силой тяжести.       — А, собираешься... — сам себе ответил Хьюга и тяжело вздохнул.       — Ты тоже собираешься, — сказал Мадара, не оставляя возможности для «но» и «не».       Долгая ходьба вниз утомляла спину, неизвестность не позволяла бежать. Чем глубже они заходили, тем уже смыкалось синее звёздное небо позади. Здесь пахло сыростью и горной породой. Чем больше вглубь, тем холоднее.       — Чисто, — заверял Юдзиро через каждые пять минут.       Тьма сгущалась, окружала со всех сторон. Порой Мадаре казалось, что он в одном из своих снов: там, где он бродил во тьме, пока пронзительный крик не перевернёт всё внутри него с ног на голову. Крик, близкий к агонии. Вопль невообразимой боли. А затем появится свет и откроет ему брата с пустыми глазницами и собственные руки, выпачканные в крови. Мадара резко остановился, прижимая ладони к глазам. Нужно было как-то выбить этот образ из головы.       — Кажется, впереди земля, — даже всевидящий бьякуган в этой дыре спотыкался о «кажется». Мазутная тьма стачивала дальнозоркость. — Всё в порядке? — Юдзиро взглянул на Мадару и застыл на полушаге.       — Нормально, — отмахнулся Мадара и убрал руки от лица. Всё та же тьма. Как тогда, когда он ослеп. Всё то же ощущение ничтожности. Невыносимо. Собрав печати, он выпустил изо рта пламя, осветившее чёрные отвесные стены и дно. Свет вспугнул безумие.       Прыжок со стены на горизонтальную землю отозвался негой в уставшей спине. Мадара не видел ни Юдзиро, ни что бы то ни было. Только шорохи. Звуки. Спёртый тяжёлый воздух да тонюсенькая полоска неба, к которому он задрал голову, словно в молении о спасении. Это место в действительности напоминало преисподнюю.       — Здесь есть что-нибудь? — спросил Мадара, отчего-то положив руку на рукоять катаны. Тьма и слепота стирали в нём всякую силу и могущество, оставляя лишь уязвимость. Он остро их ощущал, как младенческую беспомощность.       — Не особо… — по приглушённости голоса стало понятно, что Юдзиро озирался по сторонам в поисках. Мадара ненароком напоролся на мысль, что сейчас как никогда лучшее время, чтобы убить его впотьмах во имя славы и почёта. — Хотя спереди что-то есть.       — Стой за мной, — отозвался Мадара, а затем низвергнул пламя полукругом вперёд. Внушительные языки пламени распростёрлись глубоко вдаль и лизнули обе стены. Воздух в лёгких кончился, и пламя тоже иссякло. Вдали во тьме осталась одна рыжая яркая лента — огонь сел на дерево, что сорвалось сюда уже давно.       С горящей ветвью в руках стало спокойней. Тусклый свет падал на землю. Уже она и вид собственных рук приводил в чувства.       — Там что-то есть, — Юдзиро показал куда-то пальцем, но Мадара ни черта не видел дальше собственных рук. Место, где шаринган и боги, его давшие, бессильны. Место, где он с завистью размышлял о всевидящем бьякугане.       Мадара следовал за звуком шагов Юдзиро. Мангекё улавливал тусклый свет оставляемой за ним чакры, но не мог поймать тот след, который так ясно видел Хьюга.       — Здесь, — его голос взметнулся ввысь эхом. Как будто стена вдавалась вглубь, делаясь пещерой. Мадара оглядывался по сторонам, но ничего, кроме тьмы, не видел. Даже узкой полоски далёкого неба.       — Что это? — собственный голос отскочил от потолка. Так странно было его слышать с запозданием.       — Надо же… — изумлённо выдохнул Юдзиро, и эхо вздохов обступило их со всех сторон. — Крепкая порода.       — О чём ты?       — Это место похоже на пещеру. Не знаю, из какой она породы, но она отличается от всего вокруг. Она гораздо плотней. Настолько, что бьякуган не может видеть хоть что-нибудь сквозь.       — Большая?       — А?       — Пещера большая?       — Гигантская. Здесь они тоже наследили.       — Следы людей?       — Да.       Будь Мадара хвостатым демоном, непременно укрылся бы под этими непробиваемыми сводами. Нура здесь была. Стало быть, Сохо писал о Бездне как об обители девятихвостого, но, судя по тому, что здесь не осталось чакры демона, он уже давно нашёл себе другое пристанище. Раздражённый спазм, заставлявший его метаться от хребта к хребту, на мгновение дал слабину: Нура сейчас так же мечется с пустыми руками. Это обнадёживало и вместе с тем ввергало в отчаяние: предстояло заглянуть под каждый камень в растянувшейся на сотни километров плеяде гор. Мадара выругался себе под нос, ругательства отскочили от стен.       — Что ты ищешь? — спросил Юдзиро.       — Поднимаемся.       Мадара развернулся и шагнул обратно. Вопроса он не услышал, в голове всё заглушили мысли. Теперь они с Нурой были в равных условиях. Одинаково крошечны на фоне бесконечных горных цепей. Одинаково слепы, ведь даже бьякуган Хьюга упрётся в непроницаемость пород. Впереди была целая ночь, и времени зря он тратить не собирался. Точно не сегодня.       Они вернулись уже под утро, измотанные до того, что едва ли ощущали ноги. В своей спальне Мадара замер; лунный свет упал на пол плотной занавеской. Секунда покоя после ночного забега открыла ему, как же он всё-таки устал. Поставив катану на подставку, он, сам не зная зачем, подошёл к открытому окну и взглянул на небо — куда он только не смотрел весь вечер и ночь, но вверх задирать голову не приходилось. На иссиня-чёрном небе в том же оцепенении, что и он, замерла луна. Яркая, круглая. Ещё чуть-чуть и станет полной. Она так щедро лила свет на землю. Свет, которого так не хватало на дне преисподней. Он отражался от реки и едва ли касался силуэта на побережье, спрятанного под склонённой ивой. Мадара смежил веки, протёр глаза, вновь посмотрел на берег. Силуэт никуда не делся. Остаться в стороне он не мог.       Он не старался идти тихо, чтобы лишний раз её не спугнуть. На подходе он замедлил шаг, Сакура не шевелилась. Тогда он сел рядом с ней и посмотрел на реку, задумавшись, который сейчас час. На горизонте меж острых вершин виднелась зарница. Вообразив, что она здесь провела всю ночь, Мадара сказал:       — Ты начинаешь меня пугать.       Сакура покрепче обняла замёрзшие предплечья и тихо хмыкнула. Она и впрямь сидела здесь до безумия долго. К ней уже подходила сердобольная служанка, затем другая, пару раз навестила Мива, в конце концов, пришла Камомэ, но, в отличие от других, она была немногословной. «Думаете?» — её вопрос не понял никто, кроме Сакуры. Она и впрямь думала, но не о том, о чём грезила госпожа Хьюга. Камомэ открыла две дороги, но из двух вариантов Сакура всегда выбирала третий.       — Наверно, вы правы, — призналась она.       Мадара нахмурился и сделал пару бесплодных попыток понять, о чём речь.       — Моё стремление разделить мир на «белое» и «чёрное» сделало меня беспомощной. Я не хотела быть похожей на «них» и поэтому отказалась от всего, что они делали. От оружия, борьбы, насилия, войн. И вот… — она улыбнулась, прикрывая горькую правду иронией. — Я не способна к самостоятельной жизни.       Мадара посмотрел на её выбеленный луной профиль. Её взгляд поднялся к нему с осторожностью и деликатностью, на некоторое время застыл, как ему показалось, непривычно долго, а потом опустился.       — Меня всюду преследует эта проклятая сила. Меня держали в замке силой, сделали наложницей тоже силой, за любое неповиновение ею наказывали. Я ненавидела её, презирала. Думала, она несёт только боль, а потом взяла в руки катану и вонзила её в Яритэ, — полупустой взгляд Сакуры повис в воздухе. Она тихо продолжила: — Острие упёрлось сначала в ребро, пришлось давить, пока не соскользнёт вниз, — в её глазах что-то дрогнуло и застыло. — Я стала частью этой силы уже давно, долго бежала от неё, но вот она вновь меня догнала. Сила, решающая, кому и как жить и когда умирать.       Пока она говорила, Мадара был изнурён, а когда замолчала, растерян. Растерянность редко ему докучала, обычно он не лез за словом в карман, но не в этот раз. Интерес его взбодрил. Он вновь посмотрел на неё. Она продолжала:       — Мне нельзя больше жить, как раньше. Нельзя убегать. Нельзя бояться. Кем я стану, когда между «бить» или «бежать» выберу первое?       В складке между бровями Мадары тяжело рождалась мысль.       — Всё той же Сакурой.       — Нет, — упорно покачала она головой. — Любой, взяв оружие в руки, обречён на изменения. Оружие и сила дают власть, а она меняет.       Её глаза обратились к нему с поразительной ясностью в столь поздний или, напротив, ранний час. С уверенностью, которую она редко высказывала, но всякий раз ею удивляла.       — Всегда... — её голос дрогнул, а затем и вовсе сошёл на шёпот. — Всегда, когда я убивала... Это не проходило мимо. Каждая смерть, сколь бы заслуженной она ни была, оставляла внутри меня насечки. Глубокие зарубы, вычёркивающие из меня то, что казалось непреложным. То, что было установлено самой природой, а я перешла черту.       — Ты же не хочешь сказать, что жалеешь о...       — Нет, — перебила торопливо Сакура и сильнее обняла свои плечи. Так потерянно и беззащитно. — Но... Став на эту дорогу, нужно дальше по ней идти. Ты или тебя. Какой я буду в конце пути?              В её волосах путался лунный свет. И взгляд Мадары в них тоже заплутал. Задавался ли он когда-нибудь такими вопросами? Точно нет. Их растили с мыслью, что жизни без чужой смерти не будет. Смерть кого-то, на ком были чужие гербы, никогда не была таинством, скорее, физиологической нормой. Потусторонний трепет рождался только у гроба родных.       В жизни Сакуры всё было иначе. Она окрестила законом природы то, что Мадара предпочитал называть утопией. Человеческая жизнь обладает ценностью? Да, но не в этом мире. Разговор о высоком здесь ломается о выживание: нужна еда, вода, деньги, безопасность, кров. В мире со штормами очень мало солнца, и за место под ним люди веками проливали и будут проливать кровь. Она обагрит землю и напитает её, весной взойдёт урожай, а осенью его соберёт сильнейший.       Она знала о жизни много, не понаслышке. Она долго была слабым и успела понять, что значит жить под гнётом сильных.       — Кем бы ты ни стала, ты точно не станешь такой же, как Курода. Точно не такой же, как Яритэ.       Она усмехнулась, безрадостно и удручённо.       — Мы все убийцы, — произнесла Сакура, послав долгий взгляд через реку к горам, словно принося им свою исповедь. — Курода, Яритэ и я.       — А ещё Хаширама, Тобирама и даже Кагами. Сама знаешь, что между ядом и лекарством разница только в дозе.       Сакура обернулась к нему. Отражённый лунный свет в её глазах подчинил всё внутри своему магнетизму. Мадара оцепенел.       — Я думала об этом. Много думала. Может, это всего лишь оправдание, пусть будет так. Жизнь странная. Очень странная. Одно и то же клеймо, а сколько разных причин отнять жизнь у другого. Одни защищали дом и родных. Другие — деньги и похоть.       — Что защищала ты? — он знал, что, спросив это, потеряет блеск в её глазах. Знал, он скроется за опущенными ресницами. Она отвернулась к реке и, подумав, ответила:       — Человека.