Основатель

      Монотонная скачка убаюкивала бурю, оставшуюся после боя, как нельзя лучше. Бурлящая кровь остывала, в голове больше не звенел металл, изо рта окончательно сошёл жар извергаемого пламени. Вместо него свистел свежий и прохладный встречный ветер. Обдавая лицо, он смывал с него впечатление смерти, оставляя его позади.       Езда сквозь сумрачный лес была медленной и скудной на разнообразие. Деревья, овраги, валы, подъёмы — ландшафт изобиловал изгибами, но и они со временем стали однообразны и приелись. Вскоре дорога пошла строго в гору — они приближались к Хребтам.       О, как же были знакомы эти леса! С каждым стуком ударяющихся о твёрдую землю копыт Мадара всё больше и больше узнавал и деревья, и лысые плато, и глинистые низины, и даже извилистую реку — ту самую, чьи берега поделили его жизнь на до и после. На русле этой журчащей серебряной змеи он и встретил однажды Хашираму. И все эти клочки земли пропитались глубоко до грунтовых вод мечтами и кровью.       Вся жизнь его была понятна ему от и до, но один день перевернул всё с ног на голову. Однажды в месте, где он находил утешение, ему стало тесно и душно. В один миг стены родного дома сдавили и впились терновыми шипами; тогда он выпорхнул, как заклёванная птица, и улетел прочь ото всех. От отцовского разочарования и тихого дома, что когда-то гудел. От призраков погибших, заточённых в тех стенах, и от живых — таких же пленников опустевших комнат. Прочь от брата, отца, знакомых лиц. И от реки, в течении которой он обронил много мыслей, тоже прочь.       Ноги привели его туда, куда не раз ходил он с матерью совсем маленьким. Она собирала травы, цветы и корни, а луг их стелил перед ней в изобилии. Когда он пришёл, над лугом взгромоздились тучи и дул ветер; послеполуденное солнце, залившее пространство золотом, осталось лишь в смазанных временем воспоминаниях. От обрывков памяти, как в пробитом в черноте окне, дул тёплый июльский ветер и стрекотали кузнечики. Пахло цветением и согретой землёй. И всё тогда было так ясно, так просто, а теперь всё стало по щелчку пальцев сложно. Осиротевший луг и он, Мадара, тоже осиротевший.       Изуна пришёл, может, его принёс ветер. Его молчание привязалось к шее Мадары камнем. Они не разговаривали чуть больше дня — их абсолютный рекорд. Обменялись парой фраз после того происшествия у реки, подарившего столько поводов поговорить, но они молчали.       — Почему ты здесь? — одним вопросом Изуна окунул его в очередной раз в то едкое ощущение неприкаенности и тяготившего долга. Он знал, что что-то кому-то задолжал, но не мог понять, что и кому. — Отец зол, когда ты уходишь вот так.       — Всё равно. Иди домой.       — Всё равно? — Впервые в голосе Изуны просочилось столь явное непонимание и не столь острое для слуха возмущение. — А что тогда не всё равно? Сенджу готовят нападение, а ты сидишь тут и… Ждёшь? — Теперь уже негодование было очевидно. А ещё обида и злость, заставившие Мадару увести взгляд куда угодно, лишь бы не видеть всё это в глазах брата. — Ждёшь, когда они всех нас перережут? Теперь они твоя семья, да?       Это было ниже пояса.       — Заткнись! — рявкнул в ответ Мадара, резко поднимаясь на ноги. Он обернулся, взгляд его раздражённо блеснул, но в Изуне он встретил не меньше злости. Глаза брата загорелись шаринганом: не угроза, а очередной выговор.       — Он пробудился, когда принесли Фудо, — на имени голос Изуны дрогнул, как будто перед ним вновь развернули обезображенное бледностью и синими пятнами тело брата. — Как появился твой?       Это было больно. Как и весь тот день, а в особенности вечер. В тех сумерках отец впервые его ударил. Наотмашь, увесисто, выбивая равновесие и заставляя камнем рухнуть вниз. Его слова звучали приговором. Приговор о предательстве и разочаровании. «Отныне из живых у меня только один сын», — сказал он, имея в виду Изуну.       Знал бы он пару недель назад, чем обернётся ему встреча с Хаширамой Сенджу на берегу реки. То, что раньше было очевидным, теперь приходилось раз за разом доказывать и чувствовать себя безумцем. Трава зелёная, небо голубое. То, что на одежде его вышит герб клана, — не случайность, а закономерность, которой он, Мадара, достоин. Как и родства со своим отцом по крови. Как и первенства по праву рождения. Если бы он только догадывался, то оставил бы свою скорбь между собой и течением. Если бы ему хоть кто-нибудь сказал, что все иллюзии о мире останутся всего лишь призраком и былью, а семью и клан он потеряет в самую что ни на есть взаправду… Сколько раз он успел раскаяться, сколько праха высыпал на голову, но всё без толку. И кто его дёрнул тогда заговорить с ним…       Хаширама Сенджу — не имя, а проклинающее дзюцу. Жужжащая муха в полуденном зное, зуд на коже меж лопаток, сжимающий трахею благовонный дым. Сколько ни кашляй — его не выкашляешь. Не расчешешь. Не прихлопнешь, чтобы унять раздражающее жужжание. Единственное, что могло Мадаре облегчить жизнь, — это убрать его подальше от реки семнадцать лет назад. Не видеть его, не слышать, не увидеть в нём себя.       В другое время и при других обстоятельствах эту дружбу можно было бы сравнить с даром богов. У них хорошо выходило скорбеть на пару, заливисто смеяться, упиваться до смерти, а наутро раскаиваться о последних четырёх пиалах. Не всегда удавалось прийти к одному решению, но это меньшее из зол, что висело над ними остро заточенным мечом. Самое главное зло, что причинила эта дружба, — она уничтожила семейные узы. Либо водить дружбу с Сенджу, либо быть Учиха. Нет никакой середины.       Ход мыслей прервали показавшиеся впереди стены. Над широкими и, разумеется, запертыми вратами красовался ваджра — он же был и на гербах Сенджу. Мадара остановил лошадь и задрал голову к символу. Так далеко к Сенджу он ещё не заходил.       — Жди тут, — спешившись, он подошёл к вратам и перебрался по деревянным стенам вверх. Перепрыгнув на ту сторону, Мадара огляделся: дома с чёрными окнами смотрели на него, как на вора, вламывающегося в ночи. Они явно не привыкли, чтобы кто-то нарушал их одинокий покой.       Сдвинув заслон, Мадара распахнул врата — те со скрипом несмазанных петель поддались.       Он не выглядывал из череды домов особенный, не искал отличительных черт в растворённых в ночи постройках, и всё же каким-то внутренним чувством он знал, что, сделав выбор, он выберет именно тот самый дом. Потому что случайности его преследовали, а ещё над ним любили зубоскалить боги.       Внутри было темно, мрачно и неуютно. Океан пыли разлился на полу и на всех поверхностях. Мадара вошёл в чёрный коридор и почувствовал: это он. Стоял плотный запах сырости, разрушенных надежд взрослых и сломанного детства их отпрысков. Эти ароматы были ему знакомы. Он, не торопясь, пошёл вглубь дома, осторожно касаясь пальцами косяков арок: на одном он почувствовал засечки. Соревнования «кто выше», не иначе. Жаль, света было недостаточно, чтобы прочесть имена.       — Дом Хаширамы-сама? — Сакура устало плелась позади и сама не знала, с чего она так подумала. Они вышли в просторную гостиную с камином в центре и остановились в ней.       — Может быть, — Мадара взглянул на камин, затем оглянулся по сторонам и, что-то решив, весьма целеустремлённым шагом ушёл из гостиной в коридор. Пока звуки его шагов глохли за тонкими стенами, Сакура подошла к встроенным в стену пустым полкам, тая надежду, что на них хоть что-то завалялось, но они были пусты. Как и вся эта комната.       Мадара вернулся с небольшим табуретом в руках и с непривычным ночной тишине грохотом сломал его несколькими прикладами о косяк. От шума Сакура вздрогнула. Изломав табурет, Мадара бросил его в камин и попытался зажечь.       — С Чи-сан всё будет в порядке?       Мадара вскинул бровями между залпами пламени. Думать о Чи. Какой абсурд. Он взглянул на неё исподлобья:       — С ней всё будет в порядке.       Пламя взялось на ножку табурета, не побрезговав отсыревшей древесиной. Появился свет со свитой из теней. Мадара встал, всмотрелся в огонь, а затем вновь ушёл в темноту, вернувшись с очередной находкой в руках: свёрнутый матрас. Он бросил его на пол рядом с камином, и тот тут же развернулся пластом. Видимо, его всё же хотели забрать с собой, но в последний момент передумали. Или забыли — с этими переездами чёрт голову сломит. Или просто он стал ненужным после войны. Мадара сел по другую сторону огня на пол и взмахнул рукой:       — Прошу, — глухая торжественность не скрывала усталости.       Сакура взглянула на узкий и, видимо, детский матрас, затем на огонь; её замыленный и погружённый в невысказанные мысли взгляд был обречён задержаться на пламени. Помня о разрезах кимоно, она осторожно села на колени. Бледные пальцы беспокойно мяли ткань рукавов. Руки помнили мягкость, с какой прошла катана сквозь Яритэ, и не могли отрешиться от этих ощущений. Подняв взгляд, Сакура неожиданно встретилась с чернильными глазами по ту сторону огня и не отвела его, сама удивившись тому. Не отвела, хотя желание сделать это треснуло так же звонко, как древесина, объятая пламенем. С первых секунд она вдруг поняла: весь её позор был окончательно вскрыт и поднесён под дневной свет во всеувидение. Раньше ей казалось, что, когда это произойдёт, она от стыда умрёт в ту же секунду или наложит на себя руки, но теперь, в темноте комнаты, она ощутила смирение и тишину. Волнение, занимающее пальцы рук, и робость, но не смертеподобный стыд. Мадара не просто так склонился к Яритэ тогда, она была уверена. Теперь он всё знал, и это знание словно обнажало её перед ним. Разрез на бедре вдруг показался ей ужасно высоким, она постаралась прикрыть просвечивающееся бедро. Мадара снял с себя хаори и подал его ей. Сакура взглянула на него исподлобья, долго и неуверенно, но тем не менее взяла.       — Спасибо.       Она набросила хаори на ноги и сказала:       — Вы всё видели.       Мадара сразу понял, о чём она:       — Да.       — Зачем?       Его взгляд упал на огонь, и Сакура ощутила вместе с этим толику облегчения.       — Между быстрой смертью и горением заживо есть разница. Хотел точно знать, чего он заслужил.       Разница и впрямь была. Зацепившись за это слово, Сакура вдруг задумалась совсем о другом. На память хорошо пришлось их бегство из Конохи, с ним контрастом ложились пережитые совсем недавно впечатления.       — В чём разница между шиноби и самураями? — смириться с его безрассудством она не смогла. Эта игра со смертью, за которой она наблюдала из-за рва и древесных корней, едва ли не извела ей все нервы, заставила выйти из убежища, взять в руки катану и посеять в собственных пальцах такую дрожь, которая не сошла до сих пор. — Когда мы бежали из Конохи, вы использовали всё, что могли. Огонь, Аматэрасу, Сусаноо. Да и вообще шаринган. С самураями вы сражались иначе.       Мадара задумчиво задрал подбородок, а затем поджал губы:       — Самураи… — с лёгким презрительным налётом сказал он. — Десять самураев едва ли стоят одного шиноби.       — Что насчёт самураев Дождя?       — Самураи Дождя — жулики, — ни сколько не запнулся он. — Все мы знаем, что они нарушают основы самурайского кодекса — пользуются чакрой. Да и вообще, их уже можно считать наполовину шиноби.       — И всё же, — Сакура решительно вернулась назад. — Вы могли их убить чуть ли не в первые секунды. Но вместо этого чуть не погибли сами.       Дрогнувший голос притянул к себе его взгляд.       — Азарт, — сказал он с едва ли заметным прищуром.       — Азарт, — повторила она и понимающе кивнула. — Хорошая эпитафия.       Обронив голову, он звучно усмехнулся, затем пригладил выпавшие из пучка пряди назад и выпрямился.       — Я серьёзно, — хмурилась Сакура. — Это безумие. Как вы вообще дожили до своих лет?       — Так же, как и ты.       — И как долго планируете жить? — с несвойственным ей ехидством спросила она. То, что она говорила, вызывало интерес, но возбуждало крайнее любопытство лишь то, о чём она молчала. Пожав плечами, Мадара деланно задумался:       — Либо до девяноста пяти, либо до среды. Как повезёт.       Из её приоткрытых губ вышел короткий выдох. Она приподняла брови и покачала головой.       Треск дерева в огне сглаживал нервную взъерошенность и успокаивал. Устоявшееся спокойствие свалило Сакуру лечь. Поджав колени, она укрылась чёрным хаори, чувствуя плечами, как сквозь ткань проходят волны огненного тепла. А ещё запах. Человеческий, лёгкий, едва уловимый. И столь же полупрозрачный след от коня. А ещё пыльный матрасный привкус. Обилие запахов могло сравниться только с какофонией пережитых событий. Всматриваясь в огонь, она вспоминала весь их путь, что начался в старом селении Учиха. К ней пришёл Кагами и…       На Кагами мысль дала осечку. Сакура закрыла веки в надежде провалиться в сон и не терзаться догадками. Ей стало бы гораздо легче, узнай она, что он так же сейчас думал о ней. Если думал — стало быть, жив, а это повод успокоиться. Хоть немного. Она смежила веки.       Бестолковое лежание не приносило сна, лишь его тень — беспокойную дрёму, в которую проникали призраки из прошлого. Её вновь окружили стены знакомых коридоров дворца в Мидори: тёмные и холодные, они тянулись в лежащую впереди бесконечность и едва освещались факелами. Странно. Она видела коридоры, но ясно чувствовала тепло от ирори. Не в реальности, но и не во сне. Где-то в гнетущей середине. А затем сзади послышался шорох. И она дёрнулась. Распахнув глаза, она приподнялась на локтях, чтобы увидеть что угодно, но не коридоры. Брошенный дом успокаивал разогнавшееся сердце. Сакура облегчённо вздохнула и потёрла глаза.       — Демоны? — голос Мадары не был заспанным. Он и не спал. Лежал, подложив руку под голову, и сражался в неравном бою с бессонницей, голодом и навязчивыми мыслями.       Сакура отняла руку от лица и посмотрела в расслабленное лицо Мадары.       — Можно и так сказать, — она вновь легла. Сквозь огонь виднелись вдумчивые глаза Мадары — такие взгляды от праздных мыслей не рождаются. — А вы?       Он посмотрел на неё; взгляд, прошедший сквозь пламя, опалился его языками.       — Что насчёт ваших демонов?       Он долго молчал и, как показалось Сакуре, раздумывал, как наверняка уйти от ответа. Она поспешила отрезать все пути к отступлению:       — Вы знаете моих. Узнать ваших было бы честно, вам не кажется?       И хоть внутреннее сопротивление мгновенно сработало, когда она покусилась на дверь в страшный и тёмный подвал, однако же он признавал правду в её словах. Это честно. А честность он ценил.       — У них несколько имён, — сказал он через силу. Несмотря на любовь к честности, открываться у него получалось, как и у входных врат в поселение Сенджу, — со скрипом. — Имя первого — Исида.       — Ваш старейшина? — уточнила Сакура, навострив внимание. Она ожидала в первую очередь услышать другую историю, что вырвалась из него во время скандала с Чи, но он либо отвлекал её мелочами, либо начинал издалека.       — Наше проклятие, — поправил Мадара. — Я третий в семье, из кого он высасывает кровь. До этого был мой отец. А ещё раньше — дед.       — Сколько же ему лет? — Сакура постаралась сосчитать в уме.       — Не спрашивай, понятия не имею. Кажется, даже боги запутались, поэтому не могут определиться, когда ему уже пора на тот свет.       — Почему вы его ненавидите?       Мадара молчал. У него было что сказать, но эти слова приводили в действие чудовищный механизм памяти, от которого он шарахался и убегал так далеко и так быстро, как только мог. Все его пути в конечном счёте сводились к берегам алкоголя, женщин и забвения. Но здесь и сейчас ему некуда бежать. Тут едва пригодной для питья воды найдётся, что говорить уж о саке.       Мадара сжал челюсти и зажмурился, изгоняя образы из головы. В тишине комнаты всё ещё висел её вопрос и давил его, как жука подошвой. А затем он вновь посмотрел на неё и вспомнил, что видел в воспоминаниях Яритэ. Пожалуй, кошмар их прошлого стоил честного обмена. Мадара тяжело вздохнул и перевернулся на спину:       — Я был глупым и молодым, — сказал он в потолок. — Уже успел наломать дров. Тогда мы с отцом были на ножах, хоть я и пытался вернуть его «милость»... — это слово он выдавил с брезгливостью. — Всё было зря. Он каждый день тыкал моим носом в Изуну, говоря, что он поведёт за собой клан после него. Даже спешно организовал свадьбу, чтобы, если что, Изуна вступил в свои права со всеми регалиями.       Мадара замолчал, а Сакура нервно поменяла позу и всмотрелась в его вдумчивый профиль. Не было ни единого сомнения, что он вспоминал те дни вплоть до мелочей: скандалы, ругань, отцовские язвы. Но её более остального волновал один вопрос, ответ на который слишком многое решал. Спросить его напрямую — бестактность и даже грубость, поэтому, чуть помешкав, она спросила в обход:       — Вести клан было для вас важно?       Мадара прикусил нижнюю губу. А затем вскинул бровями:       — Нет, но меня кормили этими обещаниями чуть ли не с рождения. Думаю, когда я был ещё в утробе, все только и вздыхали с мечтами о наследнике. Отвыкнуть от этой мысли сложно. Прирастаешь к ней. Она становится частью тебя, и ты уже не знаешь, по какой линии резать, чтобы не отсечь лишнего. С этим я столкнулся, когда отец впервые мне всё сказал. Я носился с его словами, как курица с яйцом, а потом настолько устал, что плюнул. Он с этого бесился ещё больше, — Мадара довольно улыбнулся. — Да и Изуна был хорош. Я в нём не сомневался. Он был силён, изворотлив, питался ненавистью к Сенджу, а ещё его новоиспечённая жена носила под сердцем первенца. Четыре — два в его пользу, так что я был не против. Только отец не рассчитал, что против будет Изуна. У Изуны всегда было своё мнение на каждый вопрос, и он с удовольствием его озвучивал и с ещё большим рвением доказывал свою правоту. Их склоки с отцом давали продышаться моим. Мы жили как будто на поле боя. Когда постоянная ругань сделала меня глухим на одно ухо, я попросил Изуну согласиться хотя бы формально, иначе он рисковал последовать моему примеру и тоже стать сиротой при живом отце. На этом и решили: сам он мог отказываться от притязаний на наследство сколько угодно, но отцу всегда поддакивать.       В небольшой паузе, что совсем скоро прервалась, Мадара вдруг заметил, что с каждым сказанным словом следующие вылетали всё легче и легче.       — Почему отец от вас отказался?       — У меня появился друг, — ответил он весьма мрачно. — Отца всегда не устраивал мой вкус на товарищей, но этот был для него костью поперёк горла.       — Хаширама-сама? — догадалась Сакура. Об истории их знакомства она была наслышана из первых уст и из вторых тоже.       Его молчание было согласием.       — После смерти матери, отец менялся. Может, будь она жива, он бы принял это не так остро. Или же они размазали бы меня по стене вместе — кто знает. Тем не менее, отец год от года становился всё безумнее и мнительней. Он мало спал, много о чём-то думал и резко дёргался, когда кто-то вырывал его из мыслей. Его политика становилась кровавой не только в отношении Сенджу, но и Учиха тоже. Он действовал по принципу «бей своих — и чужие будут бояться». Когда лучшие шиноби погибали, их сменяли их дети. Мангекё становился редкостью в наших рядах, хоть и появлялся от случая к случаю вполне естественным путём. Отцу этого, конечно, было мало. Тогда он решил вернуть в практику пробуждение мангекё при помощи Футодама. Дзюцу, которое сжигает человека изнутри. Активируешь его — и обратной дороги больше нет. Древние говорили, что таким образом человек преподносится в жертву богам. Те либо принимают его в Ёми, либо отвергают, но взамен дают мангекё. Это были, пожалуй, одни из самых тёмных дней клана. Большинство погибало. Немногим удавалось уцелеть. Всё произошло в битве у Тёмного леса. Переломная в своём роде. Отец убил Бацуму Сенджу и потерял чувство реальности. Сенджу было больше, они вели нас к ущелью, облепленному взрывными печатями. Там же ждали их отряды. Отец дал приказ следовать за ними и перебить их до последнего. Я помешал. Отец это воспринял по-своему…       — Он не знал?       Мадара покачал головой.       — Откуда знали о засаде вы?       Он вздохнул, готовясь произнести в который раз это проклинающее дзюцу:       — Хаширама.       Мадара замолк. Память влепила ему пощёчину словами отца: «На колени!» — рёв разрывал его гортань. Он кричал, как ненормальный, ревел, как будто именно в тот момент Мадара помогал Сенджу бежать. И все вокруг замерли. Все знали Таджиму в ярости и теперь в немом ужасе ждали: сожжёт ли он собственного сына или просто прирежет. Но Таджима выбрал орудие гораздо изысканней — унижение.       — Исида всё видел. Той ночью он пришёл ко мне и протянул кунай с гравировкой ваджры. Сказал, чтобы спасти клан, я должен принять решение: пожертвовать одним или всеми.       Брови Сакуры в напряжении нахмурились:       — Будучи причастным к этому, теперь он обвиняет вас?       — Это официальщина, — скривился Мадара. — На деле всё сложнее. Он недоволен условиями мира с Сенджу, недоволен, что приходится подчиняться их приказам, и ещё больше тем, что в эти приказы вплетается Тобирама. Хаширама лоялен, в отличие от него. Если Тобирама станет вторым Хокаге, нашему клану придётся тяжело. Если Исида выскажет это вслух, то встанет в прямую конфронтацию с Сенджу. А он этого сделать не может. После политики отца, войны и нападения в Саносе наш клан обескровлен. Встать против Сенджу — это самоубийство. Остаётся встать против меня, и, чтобы убедить в правильности своих действий остальных, он пользуется моими смертными грехами, пусть даже и причастен к ним сам. С особой строгостью судятся лишь преступления против ближайших родственников. А они с отцом… Я даже не знаю, в какой они степени родства.       Сакура тоже легла на спину и посмотрела в потолок, в который упирался скудный свет огня.       — Я ненавижу его за тот кунай с ваджрой и за то, что он прав. Этот мир погубит наш клан. Я ненавижу отца за то, кем он стал. Я ненавижу себя за то, что, не будь куная с ваджрой, я бы убил его любым другим.       Сакура повернула голову вбок и встретилась с его глазами, как с чёрными водами, удивительно глубокими и столь же удивительно спокойными. Не было и малейшего сомнения, что он знал цену каждого своего решения, вес каждого действия, который давил теперь его до хруста костей. По рукам разошлись мурашки.       Мадара вернул взгляд наверх. На Сакуру вдруг навалилось ужасное опустошение.       — Имя второго демона — имя вашего отца? — голос охрип от волнения.       — Да. Его звали Таджима Учиха.       — А третий? — с ещё большим волнением спросила Сакура.       Мадара немного помедлил. Это имя давалось ему тяжело, если упоминалось не вскользь. Оно занозило его, уничтожало, терроризировало во снах.       — Изуна.       — За что вы его ненавидите? — она повернула голову и заметила, как он нахмурился — отрицание ещё до того, как оно облеклось в слова.       — Демоны — это необязательно те, кого мы ненавидим.       Они замолчали. Его последние слова потрескивали в тишине вместе с древесиной в ирори, искры от них разлетались в стороны и легко стрекотали кожу Сакуры.       История Учиха, древняя и, безусловно, мрачная, навалилась вместе с потёмками и нависла над огнём, обжигаясь его светом. Она и хотела бы сомкнуться, обрушиться и раздавить под собой двух людей, но не могла. Сакура, вглядываясь в нависающую тьму, что пряталась в углах комнаты и почти чёрных коридорах, тяжело вздохнула: на грудь словно взобрался тяжёлый ёкай. Вдох не насыщал, однако это не мешало напору мыслей терроризировать голову изнутри. Сакура не знала своих отца и мать. Знания её были ограничены скудными обрывками из снов, где женский голос разливался внутри негой. Она не видела её, не знала, какая она. Не осталось следа ни от неё, ни даже клочка диалога, которым они мельком могли бы обменяться. Только голос, который теперь помнился смутно и размыто. И даже эта рябь в её памяти восставала немыслимым штормом от слов «убить». От мысли об остроте куная или заточенного лезвия, направленного на самых родных. За душевной дрожью последовала телесная. Внутри что-то тягостно и горестно заныло. Как будто сочувствие. Как будто сожаление, о котором необходимо смолчать. Сакура повернула голову. Вдумчивый профиль Мадары не двигался.       — Часто они к вам приходят? — её голос таил ужас.       — Иногда они уходят, — подумав, ответил он. — В остальное время всегда рядом.       — И как вы с ними живёте? — в симбиоз этих демонов с нормальной жизнью она не верила.       Мадара заморгал, точно сбрасывая вместе с пеленой грузные мысли.       — Главное — постоянно чем-то заниматься, что-то делать. И не вспоминать.       Сакура с легко считываемым сомнением хмыкнула.       — Ничего лучше пока не придумал, — признался Мадара и посмотрел на неё. Долго. И как никогда открыто. Она не стала отводить взгляд, надеясь зачерпнуть в нём ответы, вопросы к которым так и не задала. Он тоже что-то искал. Теперь помимо своей душевной наготы Сакура ощущала и его: как будто они разом провалились на дно или взлетели на спрятанную в облаках вершину. Чем дольше они смотрели, тем больше Сакура ощущала жжение. Сердце заколотилось.       — Рано или поздно всё обостряется, — сказала вдруг Сакура не то о своих демонах, не то о его. Должно быть, это относилось ко всей преисподней братии.       Губы Мадара изогнулись в стёртой улыбке.       — Человечество уже давно придумало лекарство.       — Шаринган?       Мадара кивнул, но по взметнувшемуся задумчивому взгляду словно имел в виду другое.       — Азарт? — продолжала гадать Сакура.       — Именно. А ещё саке — тоже неплохо справляется.       — Сомневаюсь, что мне это поможет.       — Не сомневайся, это точно не твоё.       Удивившись его уверенности, Сакура спросила:       — Что тогда моё?       Они переглянулись.       — Я всё ещё настаиваю на том, что искусство шиноби — это лучшее, что может с тобой произойти, — его взгляд подёрнула нешуточная серьёзность, от которой внутри Сакуры вдруг почему-то всё сжалось. — Между спасением жизней и их гибелью ты выбрала первое, но видишь, как смешно получается, иногда первое невозможно без второго.       Её тяжёлая задумчивость выдавала в ней такой же ров, что был вырыт и в нём. Оступившись, она летела прямо в его чёрную глотку.       — Я хотела спрятаться за стенами Конохи…       — Все стены рушатся. И иногда это происходит изнутри, а не снаружи, что ещё хуже.       — Может, у меня получится найти место, где стенам ничего не грозит?       — Нет такого места.       Сакура высматривала в чернильных глазах надежду, но видела лишь категорический и жёсткий скепсис, ужасно похожий на правду. Она увела взгляд в сторону.       — Я не всегда буду рядом, — мешая тишине устояться, сказал Мадара.       — Я тоже, — в ответ вторила она, припоминая его окрещённое азартом безрассудство.       Мадара коротко кивнул сам себе:       — Ты тоже.       Этой же ночью в доме Чинэтсу было тихо, несмотря на то, что сна в нём было мало. Самураи усердно патрулировали, прислуга тихо сопела, а их госпожа медленно бродила взад-вперёд с ребёнком на руках — и как они у неё за несколько часов не отсохли? Клон Мадары спокойно сидел на полу, подперев спиной стену, и тщательно изучал оставленный свиток с Цукиёми — это был последний шанс перечитать его вдоль и поперёк. Сюда за ним никто не вернётся. Да, впрочем, он и не нужен. Глаза уже мозоль натёрли, вчитываясь в него в сотый раз. При желании он бы мог декламировать его наизусть.       Чи наконец-то перестала маятником шататься из стороны в сторону и остановилась.       — Ну как? — в очередной раз прошептала она и осторожно опустилась на колени к постели, укладывая Йоко в ватное одеяло.       — Так же, как и час назад, — тихо ответил Мадара. — Нормально.       Чи встала, подошла к окну: со второго этажа улица хорошо просматривалась. Она приставила большой палец к губам и стала нервно его грызть, рассматривая тёмную дорогу. И хоть она не могла это до конца принять, но постепенно его слова стали доходить до неё. Прошло уже несколько часов, и мимо не пролетело ни мухи, не то что самураи. Спустить поводок внимания она всё же не решалась.       — Как там у вас? Что с Сакурой?       Мадара скривился:       — Не строй из себя сердобольность, Чи, от этого лицемерия тошно.       — Не зли меня! — шикнула она и почувствовала, как больно вгрызаются его слова. — Я правда волнуюсь.       — За себя, — холодно добавил Мадара.       Чи резко отвернулась к окну, скрывая выгнутые от боли брови. Затем она уронила лицо в ладони и сильно потёрла глаза, мешая им собирать слёзы.       — Знаешь, — сказала она, отнимая руки. — Если бы я тогда не… — она запнулась.       — Не вела себя, как шлюха? — быстро подхватил Мадара. Чи обернулась.       — Не совершила эту ошибку, — исправила она с напором и подавленным возмущением. — Если бы мы тогда поженились. Ты бы был счастлив?       Мадара не отрывал глаз от свитка, но в один момент зрачки его остановились.       — Вряд ли. Но у меня был бы на один повод меньше, чтобы тебя презирать. Целых ноль, — добавил ядовито он.       Взгляд Чи сник. Она еле покачала головой.       — Ты же знаешь, что я всегда любила тебя как брата, — а затем тихо, едва слышно: — И никогда как мужчину.       Щёки Мадары втянулись, в них заползла выделяющая скулы рассеянная тень. Он наконец-то поднял на Чинэтсу свой увесистый взгляд с таким трудом, словно отдирал половые доски голыми руками.       — Хотел бы ты возвращаться в дом, где тебя ждёт почти чужой человек, который по ночам ложится под тебя не потому, что хочет твоей близости, а потому что так велит супружеский долг? Сколько бы ты выдержал? Неделю? Месяц? И только не надо мне лгать, что не стал бы искать взаимного желания на стороне. Не поверю.       — Лучшая защита — это нападение? — Мадара поднял бровь.       — Называй это как хочешь. Я думала об этом, думала не одну ночь. Этот брак сделал бы нас обоих несчастными.       — Так ты себя оправдываешь?       — Да не в оправданиях дело! — сдавленно шикнула Чи и испуганно покосилась на Йоко — та повернулась, но, похоже, спала крепко и ничего не слышала. Чи продолжила приглушённо, но с чувством: — Дело в твоей жизни и моей. Я не тот человек, кто сделал бы тебя счастливым, Мадара, пойми это, — почти с мольбой произнесла она. — Ты называешь это ошибкой, а я — влюблённостью. Я влюбилась. В другого человека. Я причинила тебе боль и ужасно сожалею, но не могу ничего с этим сделать. Гораздо больше боли я причинила бы тебе, если бы осталась с тобой.       — Я… — Мадара выдохнул. Его губы невольно растягивались в саркастическом смехе. — Я не хочу это слышать…       Чи с сожалением поджала губы внутрь и прикусила. Он делал вид, что читал.       — Я надеюсь, однажды ты встретишь ту, с которой захочешь провести остаток своих дней. И она будет хотеть того же.       Он ничего не ответил, и его лицо молчало, будто застывшая в напряжении маска. Чи отвернулась к окну и прислушалась к тихому сопению дочери в тишине.       — Сакура сказала, что ты дядя, — Чи до ужаса боялась, что тишина с его стороны так и не прервётся, но, возможно, это был последний шанс узнать что-либо о людях, которых она хранила в сердце, терять было нечего.       Она обернулась к Мадаре с надеждой и ожиданием. Подняв голову, он вздохнул так показательно тяжко, чтобы у неё не возникло ни малейших сомнений в том, что говорить с ней у него нет ни малейшего желания.       — На ком Изуна женился?       — Риоко.       — О, ками, — улыбнулась Чи, вспоминая худощавую девочку, с которой они играли в куклы летом на террасе. — Даже не могу представить её взрослой. Она была само очарование…       — Она уже лет пять как мертва, — с лица Чи смыло улыбку. — Истекла кровью после родов.       Чи ощутила, как внутри что-то бахнуло, как дребезжащий чугунный колокол.       — А ребёнок? — спохватилась она.       — Жива. Её зовут Эриноэ.       Облегчение ненадолго проскользнуло в напрягшиеся мышцы лица.       — Её сестра, Нацуми, два года назад заболела и погибла. Так что они с Шиньей остались вдвоём.       — Шинья? — переспросила Чи, думая о его тёзке.       — Первенец. Ему сейчас двенадцать.       Чинэтсу замерла, её силуэт стал напоминать каменное изваяние. Вспоминая столько имён и прибавляя ко всем им бледное и холодное слово «мёртв», она и сама бледнела. Дом ей всегда мерещился прикосновением к битому стеклу — болезненное, острое. Можно, изрезавшись, смести все осколки в сторону и увидеть за ними дни и ночи, в которых было тепло, они в волнении и любви сжимали её сердце до прихода Мадары. Теперь, сметая те осколки, она видела лишь холод и смерть. И перемены, в которых не находилось места утраченному раз и навсегда теплу.       — Спасибо… — прошептала она, отворачиваясь к окну, и, ожидаемо, в ответ услышала тишину.