Основатель

      На шестом месяце он уже был похож на человека: лысая голова, хлипкое тело и маленькие худосочные конечности, жалко поджатые к животу. Его неловко склеили из множества генов, легиона клеток и лоскутов тканей: часть из них подарили родители (пока что незнакомые ему люди), другую часть природа сочинила с нуля. Никто пока не знал, как всё это обилие материалов смотрится в целом, но маленькие ручки от скуки сжимались в кулаки, ножки вытягивались, ударяясь об упругие стенки вокруг, а это значило, что всё работало как надо. Как выглядело со стороны — дело второе.       Темнота обнимала теплом, а все звуки извне гасли до глубинных мелодий. Они тихо баюкали его, раз за разом погружая в сон. Это было самое безопасное место в мире. Не надо было дышать, добывать еду и ёжиться от холодных ветров. Только спи да слушай мелодии сквозь толщу околоплодных вод.       Самым знакомым ощущением было давление упругих стен со всех сторон, а ещё вибрация со своим особенным тембром, частотой, но важнее всего — теплом и нежностью. Эта вибрация рождалась недалеко от сводов пещеры, в той же тьме, что окутывала его. Вибрация колыхала барабанные перепонки, заставляя колебаться набор совсем крохотных косточек, и тогда он разбирал её как голос: уютный, как темнота, и всеобъемлющий, как упругость. Ещё тогда он полюбил этот голос и жил одним ожиданием, когда он вновь обратится к нему. Вибрация пройдётся по лепнине его тела, а затем прямо на спину ляжет что-то весомое, тёплое. Если бы только мозг не был так занят своим развитием и хотя бы часть извилин отдал бы на запоминание, те дни, пожалуй, остались бы эталоном безмятежности. Покой, как задумывали его боги. Невесомость при земном притяжении. И любовь. Чистая. Бесконечная.       В один день что-то произошло, теперь уже никто не скажет что, и он затих. Возможно, ещё младенцем ему была открыта тайна жизни. Как будто тогда он увидел, какая участь уготована ему судьбами, и в оцепенении от ужаса замер, боясь своим шевелением приблизить уже ждущую его скорбь. Мелодии извне изменились; она часто плакала, о чём-то умоляла и вздыхала, а он ещё больше пугался и старался стать незаметным.       Тёмное царство колыхнуло немало тревог, прежде чем в отдающее синевой младенческое лицо дунули ладаном. Мадара страшно сморщился, затем закашлялся и, наконец, громко завопил — вопль маленького человека, только рождённого в этот холодный чуждый мир из тёплой и тихой утробы. Мокрая кожа столкнулась с храмовым сквозняком, в голосах людей появилась острота и громкость, глушившие его каждым словом. Да ещё и кашель. Они словно вытолкали его на смерть, и от этого он надрывно и горько плакал, роняя слезы.       Он не сразу узнал её руки. Они долго обвивали его, укачивали, но так и не смогли объять целиком, как это делали упругие стены прежнего дома. Её звали Учиха Рен. Она была его мостом между небытием и жизнью.       Мадара плохо её помнил. Чёрные непослушные волосы, с которыми он играл ещё совсем ребёнком, улыбка — словно в тумане. Он знал, что её глаза были глубоко чёрными, но не помнил их разреза, что уж говорить про голос… Он с каждым прожитым годом всё больше ускользал из памяти. Что Мадара помнил с поразительной ясностью — так это её любовь. Она любила их всех, шестерых воинствующих балбесов. Шестеро мужчин в доме, пятеро из которых вышли из неё. Какой кошмар. А ведь она справлялась как-то с ними. Никто не чувствовал себя обделённым.       Она была первой женщиной, рассказавшей ему, что такое любовь. Поцелуи в лоб и объятия. Просьба быть осторожней сквозь развешанное для сушки бельё — её силуэт спрятан за парусившимися простынями, но всякий раз норовил выглянуть вопреки ветру и тканям. Нежное касание по стёртым коленям после падения — она дула сложенными в трубочку губами и убирала влажным полотенцем грязь. И изнеможённая улыбка на бледном лице в холодном поту, утешающая его. Она сказала, что всё будет хорошо, а через час умерла.       Говорят, она покорила отца ещё в раннем юношестве. Бойкая и звонкая Рен с переливчатым смехом — его звон сотрясал селение чуть ли не ежедневно. Все знали: если оконные рамы дребезжат, то, значит, где-то рядом орудует банда детворы во главе с Рен. Подожди минуту, и в то же окно увидишь, как мимо пролетит ураган из чёрных всклоченных волос — девочка, не знающая, что такое покой. Девочка с орденами на стёртых коленях. Мадара понимал, что пленило сердце отца раз и на всю жизнь. Может, то ему передалось от Таджимы с кровью и генами, либо же на первенцев по мужской линии наложили проклятье, но в своём юношестве Мадара нашёл свой непокорный и звонкий вихрь. История повторялась, меняя лишь имена. Теперь ураган носил имя Чинэтсу.       Это была история про замирание сердца и взмокшие от волнения ладони, когда она улыбалась ему. Про толчки локтём в рёбра от Изуны и его многозначительные смешки с косыми взглядами в сторону кузины. История об изменениях в мальчишеском теле, что спешило изо всех сил стать юношеским: сломавшийся голос, первая эрекция, волосы, растущие где ни попади, долговязость. Ему и без того хватало проблем, а тут ещё и любовь. Первая в своей томности. Она же принесла ему первые рубцы.       У его первой любви вились волосы и искрился взгляд. Шире её улыбки была только её власть над его ужаленным сердцем. А ещё звонкий смех, что трезвонил внутри него, как под куполом. И имя у неё было соответствующее. Чинэтсу звучало, как воробьиный щебет наперебой. Она сама себе была наперебой.       Впрочем, эта история оказалась больше про дёготь, чем про мёд. Про горечь от осознания невзаимности. Про ревность, презрение, предательство и ещё целый абзац не самых лицеприятных слов, которые всякий раз посещали его, когда он вспоминал о ней. В конце концов, эта женщина сменилась на другую.       Имени её Мадара уже не помнил, зато держал в памяти, что она была не в его вкусе. Он не любил русых волос. Считал, что они недостаточно темны для чёрных, недостаточно светлы для блонда, недостаточно контрастны, как рыжие, и не так глубоки, как каштан. Скучный мышиный цвет. В довесок у неё было скучное деревенское лицо, она не умела читать и писать, с ней не было общих тем, чтобы поговорить. Что у них и было — это укромное место и нешуточно разыгравшееся юношеское возбуждение. Это был Санос, куда они с отцом приехали за очередной партией кованого оружия. Пока отец с Изуной занимались делом, Мадара старался не мозолить родительские глаза. И у него это как нельзя хорошо выходило. За три дня они пересеклись с отцом трижды, всё остальное время Мадара проводил с ней. В сарае было душно и густо пахло сухим сеном — в этом месте случился его первый поцелуй. И тут же первый секс. Гулкая дробь сердца, дикое волнение, неловкость, зато в исходе — первый оргазм. Стоило ли оно того? Определённо.       До перемирия с Сенджу все его мысли занимала по большей части война, а потом уже случайно встреченные безымянные лица. Он находил их в деревнях вроде Саноса, девушек из собственного клана благоразумно обходил стороной — их честь могла обойтись ему слишком дорого. Новая глава в его женской библиографии началась, когда они с Хаширамой стали разъезжать с дипломатической миссией по крупным городам, Кайдан и Намихара в первую очередь. Столицы Огня и Дождя открыли ему мир, совершенно отличный от сеновальной страсти, погрузили в мир утончённых гейш и дорогих куртизанок.       Сколько их было — БиДи пробовал сосчитать, но, перескочив за десяток, сбился. Мадара шёл на шаг впереди и вовсе не начинал счёт. Это были первые месяцы долгожданного мира, он знал, что накопленный годами голод сорвёт ему голову и ближайшую неделю не стоит пытаться её присобачить обратно — бесполезная трата сил. Весёлые кварталы Намихары открыли ему все секреты женского тела и его собственного, показали вершины наслаждения. По сравнению с этим, всё, что было прежде, меркло и вызывало неловкий смех.       Следующее имя появилось тремя годами позднее, когда БиДи сменил род деятельности и обзавёлся чайным домом. В его стенах выступали гейши, майко проходили посвящение в новый жизненный этап. По случаю приезда Хаширамы и Мадары БиДи позаботился о грандиозном вечере. Приглушённый свет свечей, хотя электричество обитало в проводах, дарил атмосфере утончённости. Струны сямисэна перчили воздух, от которого щипало внутри. В зале сидело много важных людей, окружённые чаем, гейшами и искусством. На сцене играла мелодию майко. Издалека Мадара следил за тонкими белыми пальцами. Откровенно, он до сих пор сомневался, что чайный дом переплюнет доходы публичного, но давал всему происходящему шанс.       — Подожди ещё минуту, засранец, а потом готовься ловить челюсть, — прыснул БиДи, скрестив руки на груди. Мадара усмехнулся и запасся терпением.       И вот на сцену вышла гейша. Молодая девушка, одетая в дорого расшитое кимоно. Чёрные волосы уложены воском в высокую причёску. Взгляд опущен в пол. На выбеленном лице глаза подведены красным и губы тоже алые. Совсем как кровь на снегу. Совсем в духе страдающих поэтов.       Её державшие два веера руки пришли в плавное движение. Каждый шаг, каждый поворот, каждое движение — одно вытекало из другого. Одна неделимая последовательность качала его внимание, как волны, овладевала им, как пламя. Она подняла глаза и бросила взгляд в зал. Казалось, все тогда вздрогнули, еле подавив порыв вырвать его и присвоить себе. БиДи довольно хмыкнул. Сямисэн разрывал воздух. Его звуки приобретали остроту. И её глаза всё чаще с холодной изморозью роняли взгляд в толпу. Но всё это было большим притворством. В её зрачках гуляло самое настоящее пламя, и лёгкая улыбка на губах была им опалена. В конце все ей аплодировали. БиДи толкнул Мадару в плечо, и тот повержено поднял руки.       — Познакомь меня с ней, — сказал он БиДи, и тот победоносно хохотнул.       Её звали Джина со странной и вымершей к тому времени фамилией — Ли. Её глаза были голубые, как замерзшее озеро в ясный день, но под кромкой льда пряталось нешуточное пламя.       То пламя уже погасло. Тот лёд растаял. Все эти женщины, что так влияли на него, живут своей жизнью, одна из них мертва. Всё это отошло в прошлое и вспоминается смутно, как будто привет из предыдущих жизней. Жизнь младенца, мальчика, юноши, мужчины. Сейчас он ощущал себя старцем, и тем не менее сердце не по-старчески пропустило удар, когда она обернулась к нему, освещённая луной. Бледноликая. Слушать её и прислушиваться к себе — многозадачность не самая сильная его черта, однако он пытался. Разбираться в её тёмной голове всегда интересно, но сам он с трудом сводил концы с концами, что происходит в его собственной.       «Что защищала ты?» — вопрос, обронивший её взгляд.       «Человека».       Наоба и Исида как самые бесстрашные так часто звали его демоном, что среди своих собратьев он предпочитал звать себя бесхвостым, но не теперь. Под светом луны она окрестила его человеком, и Мадара молча согласился им быть. По крайней мере здесь. В эту минуту и в последующие, которые осталось провести с ней.       Ночи оставалось немного, сна не было ни в одном глазу. Лёжа в постели, Мадара думал сразу обо всём и обо всех. Думал о своей жизни и о бесчисленных ошибках, раскиданных в прошлом и настоящем. Он столько раз силился их исправить, строил тысяча и один план, который поможет предотвратить новые. Он расплескал себя всюду и везде. Падал, вставал, куда-то бежал, снова падал. Оборачивался назад и, не в силах противостоять ужасу, проваливался на новое дно, хотя думал, что ниже уже некуда. В минуты спокойствия, как этим утром, он ощущал внутри себя уже не усталость, а перешедшую все мыслимые границы изнурённость. Он не представлял как, но точно знал: как только время подберётся к полудню, он встанет и вновь пустится вдогонку за призрачной надеждой всё изменить.       Солнце осторожно карабкалось вверх, розовая заря коснулась неба. Пели соловьи. В окно заглядывали горбатые спины гор.       Здесь по-другому дышится, Мадара убедился в этом вновь. В этом богом забытом месте он бы и сам не прочь потерять память. Обрубить прошлое, стать от него свободным. Забыть, сколько раз пришлось стоять у сколоченных гробов, один другого меньше, столько уничтоженных надежд, за которые он отчаянно хватался. Все обещания, которые он отрывал от сердца, и все те клятвы, которые он нарушил. Всю боль и отчаяние. Потерять себя и своё имя, а затем обрести другое. Взять жизнь несуществовавшего прежде Даичи Гото и похоронить наконец-то Мадару Учиха. Забрать Эри и Шинью, основаться здесь, подальше ото всех. Может, жениться и, наконец-то, сделать то, что у него и впрямь никогда не получалось — жить, как все нормальные люди.       Большинство женщин в его жизни походили на неукротимую стихию: в бесшабашной юности он любил обжигаться их жаром и холодом, особенно тяготел к их переменному контрасту. С годами ожоги и обморожения перестали быть прерогативой женской страсти, следы от них оставались на нём изъязвлёнными ранами, что щипали и постоянно напоминали о себе. Коноха, клан, семья, часть которой он погубил собственными руками. Ночные кошмары. Его горбатая душа влачила изнеможённое тело, тело клеткой заключало в себе изъязвлённую душу.       Она была другой, ни на кого в его истории не похожей. Она не вспыхнула внутри пламенем, не озарила ослепительной вспышкой, не оглушила своим появлением. К тому времени, когда она появилась, он был уже давно слеп и глух, по крайней мере, так он думал, пока однажды не вгляделся в её глаза и увидел там что-то большее, чем зелёные радужки. В этой зелени был не пигмент, а закат августа на цветущем пышной зеленью поле. Там был тёплый ветер и стрекотание кузнечиков. Там было его прошлое, забытое, избитое, безвозвратное. Там всё ещё жил один солнечный день из тысячи грозовых.       Рядом с ней всегда происходили катаклизмы. Замирало время, смыкалось пространство. Отпускала тревога, отступали навязчивые мысли. И в этой тишине, чем тише, тем яснее, он слышал в себе жажду остановиться. Всё отпустить, перестать убегать и гнаться. Может, в какой-то из вселенных он бы и поступил так, но в этой он кое-что прознал. С самого детства он не выпускал из рук оружие, чтобы защитить то, что дорого. Тренировался до беспамятства, муштровал себя до бессилья. Истекал потом и кровью. Ломал себя и всю оставшуюся жизнь ходил горбатым. Испачкал руки так, что их теперь уже не отмыть. Ослеп и невероятной ценой прозрел. В попытке сохранить хоть что-нибудь всё растерял. Сколько бы силы в нём ни было, её всегда не хватало. Сколько бы людей ни давали ему боги, он терял их, одного за другим, и уже поверил в своё проклятье: рано или поздно все, кто был рядом, обречены на смерть. Вопрос времени. Он помнил множество лиц и имён, что принадлежали людям. Людям, которые у него когда-то были. Людям, которых теперь нет. В лесах близ Конохи в корнях вековых деревьев они обрели свой покой. И всю свою жизнь он прожил в страхе, что однажды — сегодня, завтра или через год — ему придётся взять в руки лопату и вырыть ещё одну яму.

* * *

      Днём в комнате Мивы собралось не меньше десяти человек: прислуга суетливо помогала с кимоно и прической, в дверях стояла пожилая пара и с улыбкой любовалась невестой — очевидно, бабушка и дедушка. Они умилённо улыбались, приветственно кивали каждому встречному и утешали Камомэ, что всеми силами старалась показать, что не нуждается ни в каком утешении. Сакура с тоской наблюдала за жизнью, которой у неё никогда не будет, как и семьи, которую она давным-давно потеряла. Теперь ей почему-то казалось, что навсегда, хотя наверняка об этом ничего не говорило. Лишь тянущая тоска внутри.       На заднем дворе у реки расставили столы, стелили скатерти. Кухня взрывалась ароматами и жаром. Камомэ и здесь успевала командовать. Красиво расшитое кимоно не мешало ей скакать с места на место:       — Нет, поставьте этот стол прямо! Вы что, не видите, что он стоит косо? Прямее! — и она показала направление руками. — Сакура-сан! — глаза Камомэ хищно сузились. — Что же вы ещё не одеты?       — Камомэ-сама, я…       — Ничего не хочу слышать! — категоричный жест прерывал всякое несогласие. — Идите в вашу комнату, сейчас я к вам кого-нибудь пришлю.       Камомэ была свирепа в своём гостеприимстве и непреклонна в радушии.       После полудня местный храм Кагуцути окружили люди с фиалковыми глазами. Родственники, от самых близких до самых далёких, взбирались по ступеням вверх. Сакура мешкалась на улице, оглядываясь по сторонам. Вокруг мелькало столько лиц, и ни одно из них не было нужным.       — Кого-то потеряли, Сакура-сан? — Юдзиро уже давно наблюдал за её рассеянным и беглым взглядом.       Обернувшись, Сакура поклонилась ему и его держащейся за утомлённую спину жене, а затем кивнула.       — Говорят, через часа три или четыре после нашего возвращения, он снова ушёл. И откуда столько сил… Мы вчера все Хребты прошли вдоль и поперёк.       — Похоже на него, — Сакура припомнила слова о злостном авантюризме.       — До вечера мы, думаю, не сподобимся его увидеть. Так что…       Он услужливо протянул руку ко входу в храм, пропуская её вперёд. Сакура улыбнулась, вновь поклонилась и вошла.       Длинные ритуалы отдавали торжественностью и потусторонним трепетом. Священник читал строки из обветшалых книг — заглядывал в них, скорее, символически. По его степенному лицу и спокойным глазам было понятно, что он давно заучил слова наизусть. На алтаре стояла уйма предметов, о значении которых Сакуре оставалось лишь догадываться. Мико воскурили благовония и рассеяли терпкий дым над алтарём. Он добрался до носа Сакуры и защекотал. Она еле сдержалась, чтобы не чихнуть.       Разглядеть жениха как следует удалось только по возвращении в дом Камомэ. Ничем не выдающееся лицо, зато в бледно-фиолетовых глазах была холодная сдержанность. По ней Сакура поняла, что любовью там и не пахло, но и презрения не было. Всё здесь происходило по жёсткому родительскому расчёту. Две семьи из главной ветви в который раз скрепляли свой союз.       На закате все сидели за ломившимися от еды столами и о чём-то переговаривались с улыбками на лицах под стройное звучание сямисэна и флейты. Людей было гораздо больше, чем в храме. Видимо, на застолье приглашались и члены побочной ветви. Камомэ, за отсутствием в доме мужа и главы, произносила первую вступительную речь. Все затихли. Камень во взгляде дал трещину, когда она заговорила о любви и уважении, но голос не дрогнул. Словно ощутив дрожь в её сердце, к ней подошла сгорбленная старушка-мать и погладила по спине. Выпрямившись как по струнке, Камомэ всем своим видом показала, что не будет плакать, даже если ей сейчас очень этого хотелось. Закончив, она подняла пиалу, и все выпили за здоровье молодых. Сакура прошлась взглядом по гостям и встретилась вдруг с глазами Мадары. Он кивнул ей. И словно бы ноги сами просились выйти из-за стола, но сначала вместе с прочими она осушила пиалу с сакэ, а затем, почти сразу же, к ней подсела Камомэ.       — Ну как? — спросила Камомэ. — Выглядите тоскливо.       — Это не от скуки, — поторопилась объясниться Сакура и как могла приободрилась. — Дело в другом… — взгляд растерянно заметался.       Мягкая и тёплая рука Камомэ легла на запястье Сакуры.       — Я поняла, — уверила Камомэ, и вдруг Сакуре стало страшно за то, что она поняла. Как будто этой женщине было известно больше, чем прочим. — Однажды вы обретёте, что ищете и чего так желаете, — тонкие губы растянулись в искренней улыбке. — Может, оно придёт к вам с другой стороны и в других обстоятельствах, но обязательно придёт, — в фиалковых глазах распустилось самое настоящее тепло, тронувшее Сакуру в самое сердце. Затем Камомэ устремила взгляд к молодым и изменилась в лице, её губы с сожалением поджались. — Боюсь, что воспоминания об идеальном кимоно, как проклятие, передались Миве. Я сделала всё, что могла.       — Я знаю браки по расчёту, где любовь появилась со временем, — попыталась облегчить сожаления Сакура.       — Один случай на миллион.       — Может, девятьсот девяносто девять тысяч и девятьсот девяносто девять свадеб до сегодняшнего дня останутся без любви ради Мивы…       Камомэ посмотрела на Сакуру и с благодарностью за попытку сгладить угол улыбнулась.       — Чудовищная цифра. И, увы, правдивая. Может, чудо и случится, но… — она покачала головой. — Новоиспечённому мужу брак откроет столько же дверей, сколько закроет их для Мивы.       — Неужели всё так плохо?       Камомэ выразительно вздохнула.       — Когда в детстве мне читали на ночь сказки, принцесса и спасший её самурай жили долго и счастливо. Никто не писал о том, что самурай имел право проводить ночь с любой женщиной, принцессой или безродной… Что он имел право распоряжаться всем имуществом, своим и её, а её правом было только рожать детей и воспитывать их. Держать дом в чистоте. Вести себя достойно. И не докучать ненужными разговорами. В детстве, наслушавшись сказок, кажется, что всё будет так же, а потом… потом просто привыкаешь к новому порядку вещей. Сначала возмущаешься смирению старших женщин, а затем их слова становятся нормой. Желание тела мужчинам сложно укротить. И если жена не способна исполнить свой супружеский долг, то благоразумно ей будет уступить это право другим. Мой сын женат на Мамоке-сан уже год, и за это время в его постели побывало пятеро девиц. Особенно когда бремя жены стало помехой для близости.       Взгляд Камомэ вдруг опустел. Она сидела, такая важная и гордая, и вдруг во мгновение ока раздавленная.       — Я думала, что, родись у меня дочь, я никогда не буду ей лгать. Я буду с ней честна, особенно насчёт того, что предстоит ей пройти. Что предстоит пройти каждой женщине. Думала, никогда не буду ей рассказывать эти глупые сказки про принцесс, а затем знаете, что произошло? — Моргнув, Камомэ сбросила с глаз пелену и повернулась к Сакуре. — Потом она родилась. Такая крохотная и такая нежная. Самая любимая, самая лучшая. Я смотрела на неё, а сердце обливалось кровью: неужели у неё будет такая же жизнь? Я пыталась с ней быть честной, но… В жизни столько ещё всего произойдёт, я хотела, чтобы хотя бы своё детство она вспоминала с улыбкой. Я читала ей те же сказки, что читали мне. И наконец-то поняла, зачем их вообще читают…       Веселье вокруг легло контрастом к словам Камомэ. Сакура заметила, что глаза женщины заблестели больше, чем обычно, и оторопела. Скольких сил ей стоило казаться железной. Сколько гордости она истратила, чтобы этот доспех снять.       — Я, конечно, зря затеяла этот разговор, — улыбнулась Камомэ, вернув себе вид холодного достоинства. Она выпрямила спину, и в ней вновь теперь угадывался железный стержень. — Вчера ещё так надеялась вас сделать частью этого клана, а сегодня разболтала все секреты. Теперь вы к нам ни ногой, стоит полагать…       Сакура шумно выдохнула, пытаясь освободиться от сковавшего впечатления.       — Это было очень честно с вашей стороны. Не знаю, встречала ли я столько честности где-то ещё. Внушает уважение.       А ещё искреннее восхищение, которое в полной мере вылилось во взгляде, но в волнении испарилось с губ.       — Я очень благодарна вам за заботу. Что-то подсказывает мне, что такие предложения вы делаете нечасто.       — Впервые.       — Тем больше моя благодарность. Но, пожалуй, меня ждёт другая дорога.       — Что ж… — Камомэ не выглядела очень разочарованной. — Другого ответа, если честно, я не ждала.       Пытливо всмотревшись в благородство черт, Сакура пыталась в них прочесть ответ на важный для себя вопрос, но, не осилив годами выстроенную непроницаемость, спросила:       — Считаете, что это глупо?       — Глупо? — повторила Камомэ и выразительно изогнула брови. — Глупо было бы соглашаться, особенно после моих слов. Кошмар, обычно я не болтаю так много, не знаю, что на меня нашло. В остальном… — она сделала паузу, чтобы подобрать выражение. — Смотря, что вы выбрали, — взгляд Камомэ въедливо прошёлся по Сакуре. — Идти своей дорогой неглупо. Это смело, очень смело, а ещё очень опасно, особенно для вас. Нам, женщинам, всегда сложнее. Наше слово не проходит проверку на прочность, если рядом что-то говорит мужчина. С нашим мнением не считаются, потому что все кругом убеждены, что мы слабы. Нужно лезть из кожи вон, чтобы хоть что-то стоить в мире, который построен мужчинами. Нужно правильно пользоваться тем немногим, что нам дано. Извлекать из этого всю возможную выгоду, понимаете? — Сакура медленно, разборчиво кивнула. — Я надеюсь, что я не первая, кто вам это скажет, если так, то всем умолчавшим пусть это вменится в грех. Вы кое-что должны понять, Сакура-сан, прежде чем начать тот долгий и нелёгкий путь, который выбрали. Те знания, которыми вы обладаете, на вес воды в самой знойной пустыне. Ирьёнины — это дар небес. А на погрязшей в войнах земле будет побеждать тот, кто умеет вырвать из рук смерти своих людей. Не думайте, что вам кто-то нужен. Это вы нужны. Всем знатным семьям, вплоть до даймё. На этой земле и на всех прочих. Помните, что не вы должны стучать в двери, они сами должны отворятся. Вы обладаете тем, что доступно единицам. Несите это знание гордо.       Словно под гипнозом, Сакура вновь кивнула.       — И ещё… — продолжала Камомэ. — Пару слов о чужой гордости… Я вам ещё не надоела?       — Нет, что вы.       — Обещаю, я совсем коротко.       Сакуре не хотелось коротко. Слова Камомэ, словно чьи-то умелые руки, ваяли из её податливой души другую форму. Форму, которой у неё никогда не было, но о которой она всегда мечтала. Выдержать глину в пламени, затвердеть и стать сосудом для чего-то большего. Она слушала Камомэ с жадностью.       — Уверена, вы не раз сокрушались о том, что не помните и не знаете своей семьи. В этом можно найти свои плюсы. Например, над вами нет властного отца с замашками деспота, который найдёт вам в мужья того человека, который больше выгоды принесёт семье. Ваше сердце принадлежит только вам, и вы вольны следовать его зову. И однажды оно позовёт. У мужчин очень нежное самолюбие и очень раздутое самомнение. Не говорите «да», пока он не разорвёт в клочья и то, и другое и не бросит к вашим ногам. Клянусь, забудь я свою фамилию и имей ваши знания, я бы так и жила. И пошла бы вашей дорогой. Так что не торопитесь искать корни. В них можно запутаться и остаться там, где быть не хочется.       В это время звучал очередной тост. И Сакура, и Камомэ взглянули на стол и гостей и, наполнив пиалы, со всеми выпили. Камомэ вновь взглянула на дочь, которая словно ещё вчера лежала у неё на руках, укутанная в одеяло. Она подумала обо всём, что успела сказать, примерила все слова на Миву, и после долгого молчания вновь заговорила:       — Я бы пошла той же дорогой, что и вы, но Миву, не смогла бы отпустить, моё сердце бы не выдержало. Лучше золотая клетка, чем та воля, о которой столько вздыхала я. Но вы не моя дочь, — губы Камомэ мягко изогнулись. — И дело совсем не в том, что вас мне не жалко, — Сакура улыбнулась от того, как быстро женщина оспорила зародившееся в уме подозрение. — Мне вообще всех в этом мире жалко. Мы все здесь страдаем, кто-то больше, кто-то меньше.       — Может, где-то там я найду жизнь, в которой не надо будет страдать?       По тому, как Камомэ сначала посмотрела, а затем молча вздохнула, Сакура всё поняла и поджала губы, чтобы не засмеяться вслух. Госпожа Хьюга снисходительно улыбнулась.       — Какая прелесть, — очарованно произнесла женщина. — Слушаю вас и слышу себя дцать лет назад. Кстати, сколько вам?       — Понятия не имею.       — Ах да! — Камомэ отмахнулась, видимо, от своей забывчивости. — На вид больше шестнадцати и меньше двадцати. Простите, я вас уже утомила своей болтовнёй.       — Вы же знаете, что это не так.       — И всё же, — на прощание Камомэ коснулась предплечья Сакуры и взглянула на её кимоно, оставшись довольной его видом. — Я слишком надолго вас заняла, а здесь ещё есть ждущие вашего общества люди. Наслаждайтесь праздником.

* * *

      Темнело. Предыдущий день, полная метаний ночь и сегодняшняя свадьба утомили до того, что выносить галдёж и музыку уже было тягостно, а лечь спать посреди праздника не позволяла совесть. Мадары нигде не было. Заглянув в его спальню и обнаружив ту пустой, Сакура обратилась к первому попавшемуся шиноби Хьюга, и тот, не мешкая, указал ей на реку.       Там было тихо и спокойно. На той стороне реки далёким, размытым расстоянием, гулом Хребтовый Удел праздновал цветение вишни, в горах оно всегда опаздывало. По чёрным водам, как по маслу, штрихами ложился далёкий свет от фонарей деревни. Редко квакали в заводи лягушки, стрекотали кузнечики, разогретые теплотой вечера. У берега чёрный силуэт Мадары смотрелся как влитой в устоявшемся одиночестве. Сакура подошла и ничего не сказала. Он тоже молчал, затем разжал ладонь, где лежали небольшие камни, взял один и, размахнувшись, пустил его по речной глади. Сакура внимательно следила за появляющимися кругами на воде. Один, чуть дальше второй. Третий, четвёртый. Пятое прикосновение утащило камень ко дну. Проводив его в тишине, Сакура оглянулась на Мадару. Он тоже обернулся к ней и протянул ладонь, где лежало ещё несколько.       — Это помогает вам расслабиться?       На душевном равновесии мчаться к своей цели без сна и еды невозможно. Выжать из себя все соки и при этом остаться в живых помогала лишь исключительная нервозность, следы которой угадывались в его молчании.       — Отвлечься, — сказал Мадара и тряхнул рукой.       Сакура взяла какой-то из камней, а затем, повернувшись к реке, запустила его вдаль. На втором круге он утонул, что не сильно её опечалило.       — Могли бы для разнообразия побывать на празднике.       — Что я там не видел?       — Что вы не видели здесь?       За неимением припасённого на случай точных замечаний ответа, Мадара хмыкнул, взял очередной камень и бросил его. Сакура подняла лицо к небу, усыпанному звёздами и попыталась в этой недосягаемости угадать, которую из них выбрал он.       — Там шумно, — этой причине быть здесь Сакура охотно верила и даже разделяла.       Они медленно пошли вдоль берега.       — Я удивлена, что у вас есть силы стоять на ногах.       — Не первые мои бессонные сутки.       — Полагаю, не последние.       Мадара едва заметно кивнул, сцепив руки за спиной. Сакура задумчиво обронила под ноги взгляд.       — Страшно подумать, что за цель, если путь к ней избавляет вас от всех потребностей, — она смолкла, кое-что вспомнила и долгое время боролась с собой, чтобы продолжить. — Когда я решилась убить Хиро Куроду, я неделю точила зубья гребня и, кроме этого занятия, все остальные забыла. Мало ела. Почти не спала.       Сакура остановилась и Мадара тоже. Их взгляды встретились. Его глаза были молчаливы и отчего-то пугающи в своей непроницаемости. Все её старания прощупать за ним хоть что-то обрушились.       — Зачем вам девятихвостый? — приняв своё поражение, спросила Сакура. Что-то в нём мелькнуло, тревожное и беспокойное. Он отвёл взгляд в сторону.       — Меньше знаешь, крепче спишь.       Она не сомневалась в его ответе, но попытаться стоило. Мадара вновь метнул камень к реке.       — Я знаю почти ничего, но со сном у меня всё равно неважно.       Смирение к тому, что его тайны всегда останутся при нём, снизошло очень быстро, почти молниеносно. Как и то, что ей всё равно ничего не изменить. В конце концов, в уплотнившейся тишине, Сакура подумала, что в гонке за демоном между Мадарой и Нурой он меньшее зло, а затем удивилась про себя, что день, когда Мадара стал меньшим злом, всё-таки настал.       — Какого это? — спросил он, бросив взгляд на другой берег. — Ничего не помнить?       Сакура задумалась, вспоминая день, похожий на внезапное рождение. Голова шла кругом, а малейший шорох вокруг наводил ужас.       — Как проснуться однажды утром без ноги, — она усмехнулась. — Не можешь понять, что произошло и куда она делась. Поначалу страшно, а потом… Потом привыкаешь. Учишься ходить на одной ноге, но…       Мадара посмотрел на неё. Столкнувшись с его внимательным взглядом, Сакура соскользнула с мысли, с её губ сползла улыбка, прикрывавшая горечь. Она обняла свои плечи.       — Иногда мне кажется, что я — это не она.       У переносицы Мадары прорезалась складка.       — Такое чувство, что настоящая Сакура просто перешла кому-то дорогу и её решили заменить мной. Как будто я в теле, которое мне никогда не принадлежало. Пытаюсь быть ею, но у меня ничего не выходит. Как будто нас двое. Но она настоящая, в отличие от меня.       — Какая она?       — Не знаю, — пожала плечами Сакура. — Мне кажется, она очень сильная. И смелая. Будь здесь она, а не я, в Катогане всё было бы иначе. Может, не случилось бы замка Мидори.       — Выбраться оттуда не каждый смог бы. Ты смогла.       — Всё, что я делала, никогда не было от большой смелости. От большого отчаяния — да. Но смелость… — она поджала губы и качнула головой. — Точно не про меня.       Между Хребтов показалась луна, Мадара встретил её долгим взглядом. Подул тёплый ветер.       — Может, поэтому мне и нужен девятихвостый.       Сакура резко подняла на него взгляд и улыбнулась. Так прозорливо она ещё никогда на него не смотрела.       — Точно не для того, даже не пытайтесь — её улыбка стала ещё шире. — Ваши амбиции, как всегда, выше самой высокой горы, куда мне и моему, готова поспорить, заурядному прошлому до них.       — Настоящее у тебя самое что ни на есть выдающееся.       — Надеетесь, что прошлое его переплюнет?       Взгляд Мадары в ней увяз. Она так редко улыбалась, и это, бесспорно, было преступлением.       — Надеюсь, что оно сможет меня удивить.       — Жизнь ещё не сточила в вас жажду впечатлений? — недоумение не было наиграно. — Я, кажется, больше не хочу удивляться до конца жизни. Прожить её спокойно и по возможности тихо. А вы всё куда-то бежите… — подняв взгляд на небо, Сакура прищурилась. — Прямо как то созвездие…       — Которое? — он тоже задрал голову.       — Вон то, — указала пальцем Сакура. — Называется «Бегущий».       Мадара, хмурясь, вглядывался в небо и при отменной памяти не мог вспомнить такого на звёздных картах.       — И кто он?       — Какой-то принц, — ни секунды не думая, ответила Сакура. — Из страны, где было всё и ничего не осталось.       — Теперь он ищет лучшее место? — продолжал спрашивать Мадара.       Сакура поджала губы и покачала головой.       — Не думаю. Мне кажется, где бы он ни был, он не может быть счастливым.       — Может, потому что в его стране, где было всё, ничего не осталось?       Взгляд Мадары, спустившись с небес на землю прошёлся по бледной щеке, и Сакура ощутила его, как касание. Внутри все смешалось так, что не разобраться, а затем окатило теплом. Посмотреть на него она отчего-то не решилась.       — Скорее всего, — тихо ответила Сакура.       — Куда он бежит?       — От кого.       — Кто его преследует?       — Никто. Он сам себя гонит. Несётся без продыху, лишь бы убежать от себя и забыться.       Он поймал её взгляд, который так долго от него ускользал. Стало по-особенному, как никогда раньше тихо, хотя не умолкали лягушки и кузнечики не остановили пение. В этом мгновении тишины вдруг всё встало на свои места: для него и для неё тоже. На истлевшие угли в его груди сошёл жар, а затем пламя. То, что выглядело давно мёртвым, вдруг оказалось живым. Он смотрел на неё и видел в ней причину остановиться. Возможность жить жизнью, о которой все только мечтали и которой он так боялся.       Ещё до своего рождения в утробе матери он услышал голос смерти. Она открыла ему тайну, о которой все молчали: от незнания люди и от равнодушия боги. Тайна о том, что в этом мире за один день счастья он будет годами расплачиваться горем. Что даже дар свыше обернётся очередным актом жестокости. Что однажды всё и всех поглотит пламя, а он останется один на выжженном пепелище.