Основатель

      Этот сон он видел не впервые. Ему снилась чернота, сравнимая с чернотой Бездны. Страх когтями впивался в него, карабкаясь по ногам к груди. Биение сердца и пульс во всём теле; холодный липкий пот; мелкая дрожь. И скребущееся по горлу отчаяние. Оно схватывало гортань спазмом, заставляя дышать, дышать, дышать... Бесконечные вдохи и выдохи не давали прочистить наполнившееся до краёв острой болью горло. И вот глотку драло так, словно чьи-то руки растянули её в разные стороны.       Он вновь сидел у стынущего тела брата. Тьма вокруг словно вылилась из глазниц Изуны.        Всякий раз он возвращался сюда. В одну из множества точек, поделивших его жизнь на до и после. Хаос и ужас держали его, словно на привязи, но цепи никогда не шумели. Он сидел здесь добровольно. Так же добровольно ужасался тому, что сделал собственными руками. Чувствовал удушье и дрожь, страх и отчаяние — всё по своей воле. И так же без принуждения, склоняясь, шептал то, что говорил когда-то в полный голос:       — Я клянусь именем моей матери, Учиха Рен…       Ещё в детстве Изуна услышал в клятве фальшь, но предпочёл сделать вид, что её не было. Он всегда верил лишь тому, во что хотел верить. В вечную вражду и выживание сильнейшего. В будущее, что возможно, только если истребить всех Сенджу с лица земли. В настоящее, где Мадара должен был наследовать отцу. Стать ужасом для чужих и несокрушимой опорой семьи. Представления Изуны о мире мало перекликались с происходящим на самом деле. И сам он старался много о том не думать, чтобы не сознаться самому себе, что всё, чем он жил, — это ложь, призванная быть утешением.        От любви или отчаяния Изуна ослеп ещё задолго до того, как дрожащими руками Мадара вырвал ему глаза. Прежде чем зрительный нерв натянулся и надорвались сосуды, он отдался слепоте в день, когда старший брат клялся именем их матери.        Уронив голову на плечо Изуны, Мадара замер от сковавшей боли. Он морщился и кривился, а боль лишь множилась. Тело, что раньше было его братом, а теперь — выпотрошенная туша. Один разрез от врага, кровавое месиво вместо лица — его подарок.        Чернота вздрогнула от пронзившего её вопля, и Мадара тоже. Отчаянный, он пришёл отовсюду разом, со всех четырёх сторон небытия. Этот ужасающий крик обдал тревогой, как волной, а затем прошёл сквозь, оставив за собой внутреннее дребезжание. Мадара уже слышал его. Впервые он прозвучал в Мидори, в чёрном замке даймё Травы. Он оглянулся. Секундная тишина, а затем вновь крик — слабее предыдущего. В ушах барабанной дробью отозвался пульс. Откуда он берётся? В какую сторону бежать в месте, где нет ничего, кроме тьмы? Мадара дёрнулся, чтобы встать, но в ту же секунду кто-то схватил его за руку мёртвой хваткой. Он обернулся. Пустые глазницы Изуны смотрели не иначе как на него:       — Ты уже опоздал, — прохрипел брат.        Снова крик, теперь уже Мадара понял, откуда он исходит. Он знал дорогу, но не мог пошевелиться от страха и оцепенения. Изуна отпустил его руку и лёг, как прежде, обездвиженный и бездыханный. Мадара посмотрел туда, откуда доносился крик, но ничего не увидел. Он обернулся и обнаружил, что Изуны тоже больше нет. Вместе с братом исчезли цепи, что никто никогда не видел. Мадара сбросил их и побежал.         Вдали виднелось какое-то здание, и тьма вокруг него расступалась. Мадара ускорился, когда вопль повторился, и когда впереди из черноты обособилась изогнутая пагода, он точно понял, что бежит в храм Аматэрасу. Крик больше не раздирал пустое пространство, но спокойствия тишина не приносила. Он взлетел двумя шагами по ступеням и рывком распахнул дверь. Перед ним предстала обитель, переполненная сокровищами — всё самое ценное в его жизни хранили своды храма. Статуя древней богини держала в руке металлическую чашу, в которой плескался огонь. Его свет падал на стоящие на полу гробы. А кроме них — никого и ничего.       Шаг замедлился сам по себе. Крышки гробов были заколочены, но Мадара знал, кто под ними. Он остановился над первым же, маленьким. Детским. Это младший из его братьев, Мичи. По другую сторону от него — такой же. Он принадлежит его близнецу Катсуре. Чуть впереди гроб побольше — этот для храброй птахи Фудо. Мадара задержал на нём взгляд. Узкий и тощий гроб — такой же, как и тело Шиньи, что в нём погребено. Три больших принадлежали матери, отцу и Изуне. Мадара перевёл взгляд под тень Аматэрасу, прямо к её ногам. Там лежали деревянные коробки, крышки стояли рядом. Гробы новые, свежие, явно появились здесь недавно. Один маленький. Один большой. Ребёнок и невеликих размеров взрослый. Мадара нахмурился, затем поднял взгляд к Аматэрасу, но спокойный взгляд богини не выдавал имён. Она смотрела на него, и в её каменном взгляде ему померещилась жизнь. Он медленно подошёл. С каждым шагом сердце его то замирало, то отбивало дробь. То сжималось, то исчезало прочь. И вот в малом гробу показалось детское лицо. Его обдало сначала жаром, затем кусачим холодом. Пламя в чаше сожгло весь воздух, Мадара дышал тяжело и задыхался. Каменная рука статуи со скрежетом породы двинулась, её палец лёг на губы. Богиня набрала в свою мраморную грудь воздух, приготовившись затушить свет. За долю секунды перед тьмой Мадара успел оглянуться на второй, и всё, что успели вычленить его глаза, — это розовый цвет. А затем — темнота.       От кошмаров он всегда просыпался рано и с дробью в груди вместо сердцебиения. Солнце только начинало белить небо меж гор. Светать стало по-весеннему рано. Он почти не спал, но изнурения не чувствовал. Всё, что он ощутил, — тревога, точно разбудили его вылитой из ведра ледяной водой. Распахнутые глаза долгое время упирались в потолок, разбросанные ощущения укладывались в порядок.        Он никогда не отличался ни набожностью, ни суеверностью, но в то утро окончательно утратил остатки покоя. Во сне он слышал крик. Её крик. Вопль, что искупал его в ужасе и отчаянии. И он видел Эри, вне всяких сомнений, в гробу лежала она. Спать он больше не мог, да и не собирался, Мадара сел в постели и потёр глаза. Сердце вспоминало привычный ровный ритм, но тревога не умалялась – привычное чувство гнало его куда-нибудь за чем-нибудь, лишь бы прочь.       Снаружи всё утонуло в густом тумане. Мадара постоял на террасе, щурясь в молочную дымку: чакры в ней он не почувствовал, но предпочёл не расслабляться. Рядом в утреннем патруле бродил Хьюга, и встретившись с ним взглядом, Мадара скомандовал:       — Идём.        Хьюга опешил, немного помялся. Оставлять пост он не мог, но и отказами Учиха, как помнилось, никто не отвечал. В конце концов предупредив старших, он пошёл вслед.       Выходя со двора, Мадара спиной почувствовал чей-то взгляд. Он обернулся. Террасу проглотил туман и размыл всякое очертание. Тишина стояла глухая, даже птицы пели неохотно, а уж люди после отгремевшей свадьбы подавно. На террасе кто-то стоял, но даже прищур не делал линии чётче. Да и не надо было. Розовый цвет проглядывался едва и всё же был заметен. Они стояли, разделённые плотной завесой тумана, точно в пустоте. Точно уже не в этом мире, а в каком-то другом, где никто не решался шагнуть навстречу.        — Я подожду у выхода, — зоркие глаза Хьюга всё разглядели.        Мадара обернулся к нему и молча взглянул. Тяжело, увесисто и бессловесно. А затем глухо хмыкнул и пошёл прочь из деревни.        Камомэ не спалось. В этом доме видел который сон подряд лишь Юдзиро; его жена привычно ворочалась и только под утро начинала сдаваться бессилью, Сакура проснулась от шороха в коридоре и с тех пор не сомкнула глаз, Камомэ изводила себя мыслями, как всегда, с несомненным успехом. Они встретились с Сакурой у реки. Солнце уже взошло на небосклон, с того берега от деревни долетали звуки повседневности: рыбаки снаряжали сети и голосили аж до самых горных хребтов. Камомэ обернулась, приветствовала Сакуру едва наметившейся на губах улыбкой, а затем вновь повернулась к реке. Туман уже почти рассеялся.        — Утром было невозможно видеть дальше собственного носа, — сухо произнесла женщина.       — Давно не спите?        — Как и вы.        Сакура резко выдохнула, скосив взгляд на недрогнувший профиль. На плечах женщины лежала накидка, озябшие руки вяло её держали, чтобы не соскочила.        — Где Мива? – спросила Сакура, чувствуя опустошённость Камомэ – птица, прилетевшая в гнездо и недосчитавшаяся птенца.        — Теперь у неё другой дом. Свадьбы проводят в доме невесты. Ритуал прощания с прошлой жизнью.       — Грустный праздник.       — Все улыбались.        Когда она это сказала, на её высохших губах тоже была отстранённая улыбка, за которую Камомэ по привычке пряталась.        — Вы счастливы? — спросила вдруг женщина, слегка нахмурившись. — Вы вольны идти, куда пожелаете. Вольны делать, что хотите. Быть, кем хотите. Жить, где хотите. И любить, в кого влюбитесь. Вы платите за это свою цену, но у всего в жизни она есть, и платят её все. Хоть раз в той жизни, которую вы помните, были ли вы счастливы?        Их взгляды встретились, словно намагниченные. Сакура долго думала, пока мысли её не вывели к холодным замковым стенам:       — Едва ли, — честно призналась она.       — Занятно… — вздохнула с особой тяжестью Хьюга. Она долго молчала, прежде чем заговорить вновь: — Иногда я думаю о том, что нам всем повезло, что у всего есть конец. Солнце встаёт из-за горизонта, значит, когда-то оно будет прямо над головой, а затем вновь спрячется, оставив за собой ночь. Выпадает первый снег, значит, когда-нибудь будет последний. Распускаются вишни, значит, скоро их лепестки будут топтать на земле. Ничто раньше цветения не в силах сказать об увядании. На молодых лицах когда-нибудь появятся морщины. И с первым вздохом младенца начинается отсчёт его времени до последнего. Кого-то смерть пугает… Например, меня, когда я была совсем юна и жизнь казалась мне приключением. А теперь я всё чаще думаю о ней как о благословении. Жить здесь вечно — вот чего нужно бояться.        Сакуре вдруг стало дурно от этих мыслей и от того, как они в ней звякнули. Слов для ответа у неё не нашлось, лишь сожаление, которое скопилось у неё в складке меж бровей и взгляде. Камомэ посмотрела на неё и хотела уйти — этим утром у неё всё свербило от тошноты, — однако на первом же шаге остановилась. Сакура вздрогнула: какой-то невидимый поток прошёл сквозь них. Как ветер, но плотнее. Как чья-то чакра. А затем вернулась обратно, словно угодила в горы и, ударившись о них, повернула назад.       — Это ещё что? — спросила Камомэ, вытянув шею и выискивая кого-то взглядом сквозь заросли сада. — Осаму!       Сиюминутно подошёл шиноби и вытянулся, как по струнке.       — Что это было?       — Не знаю, Камомэ-сама! Похоже на чакру.       — Так узнай.       Шиноби исчез так же быстро, как появился.        — Пойдёмте, выпьем чаю, — пригласила Камомэ, и Сакура растерянно кивнула.        Меланхолия Камомэ оказалась заразной. Отправившись в деревню, Сакура долго бродила по рынку и площади, вышла на побережье и там вновь ощутила прилив чакры, что волной прошёлся по всей деревне и мало кого оставил равнодушным, особенно чутких к чакре Хьюга. Теперь он был сильнее, явственней, ощутимей, точно источник, выпустивший эту чакру, был совсем близко. Сакура нервно мяла ткань рукавов и, возможно, впервые в своей жизни молилась, сама не зная каким богам. Она была бы рада пуститься навстречу, но знала, что он найдёт её сам и, оставшись в Уделе, они не смогут разойтись.        После обеда Сакура стояла на заднем дворе дома Камомэ меж ив и с молчаливым напряжением смотрела на водную рябь. Ветер гнал из-за горизонта ватные облака, как пастух бараньи стада. Едва он поймёт, что один баран где-то затерялся, то заплачет, обрушив на землю дождь. После череды тёплых дней ветер был слишком холоден.       — Сакура-сан! — позвала служанка с террасы дома. Сакура обернулась и увидела, что та босая стоит на холодном полу и машет ей рукой. — Скорее! Вас хотят увидеть!       — Кто? — она знала и всё же спросила. Желание услышать имя пересилило твердолобую уверенность. Сакура сорвалась с места.        — Простите, не услышала имени. Но он из клана Учиха. Идите в обход, прошу вас. Я только вымыла полы в доме.       Сакура кивнула с окаменевшим от предвкушения сердцем, побежала вокруг дома по террасе, чувствуя, как вслед за облаками ноги стали тоже ватными. Она вышла в передний двор, где не так давно стояли они с Мадарой, теперь же — Камомэ, несколько шиноби Хьюга и юноша с кипой вьющихся чёрных волос. Он выглядел иначе, чем она его помнила. Словно незнакомец, он что-то сбивчиво и впопыхах объяснял Камомэ, затем взгляд его лихорадочных глаз соскочил на Сакуру и замер. Лишь когда он посмотрел, она узнала в нём Кагами, которого знала всегда. Камомэ обернулась и сделала осторожный шаг назад. Стало тихо, как тогда, когда его лошадь рухнула на ходу, а он так и не встал. А затем резко громко, как свистел ветер, когда они удалялись от него, оставляя там, живого или мёртвого. В груди защемило. В глазах собирались слёзы. Он сделал шаг к ней, и Сакура сорвалась с места. Они обняли друг друга, и на мгновение всё вокруг исчезло.          — Ты жив! — дрогнул её голос.       — Похоже на то…        — Прости, Кагами. Мне так жаль… Я должна была вернуться за тобой. Я должна была…       — Нет, послушай… — он едва отстранился, и в его ошпаренном взгляде Сакура видела равное своему волнение. — Я не должен был тебя во всё это вмешивать, может быть, мне не стоило лезть туда самому…       У него так было много слов, чтобы сказать, но все они куда-то растерялись во время бегства. Он думал об отряде Тэцу, о Нуре и солдатах Дождя, о Конохе и о том, что он должен всеми силами вырваться вперёд и предупредить Тобираму Сенджу о надвигающейся беде. Его глаза принесли ей через сотню километров раскаяние и сожаление, чтобы встретиться ровно с тем же в зелёных радужках. Сакура не моргая глядела в лицо, которое она припоминала мальчишеским, а теперь в нём откуда-то появились взрослые черты. Словно их разлучили на годы, а не на месяц. Он внезапно вырос и изменился. Она и не представляла, насколько изменилась сама.       — Техника хорошая, но выдаёт тебя.       Резкость и враждебность не просачивались в голос Мадары уже с Кайдана, услышать их теперь Сакуре было непривычно. Кагами обернулся и столкнулся с шаринганом.       — Что тебе надо? — рука Мадары в готовности лежала на катане. — Пятьдесят тысяч за живого или сразу сто за мёртвого?       Кагами в очередной раз застали врасплох враждебностью, которой он не ждал. Он посмотрел в самые опасные из всех известных ему глаз слишком открыто и смиренно. После всего пережитого бесстрашно, словно однажды он уже умер и больше смерть его не страшила. Его гортань ссохлась в пустыню, слова застряли в её глубоких трещинах. Он поднял безоружные руки вверх:       — Я здесь с миром.       Мадара усмехнулся. Его губы сломались в кривой усмешке, глаза оставались настороже:       — Скажи, что за тобой никто не идёт.       На явно брошенное предложение солгать, Кагами смог ответить лишь тишиной поджатых губ. Довольная ухмылка Мадары дала понять, что молчание весьма доходчиво.       — Мне нужно вам сказать кое-что важное.       Новая усмешка Мадары — ироничная, ядовитая, жалящая. Отвергающая всё, что он принёс. И презирающая тех, кто шёл по его следам.        — Как и в прошлый раз, я многим рисковал, чтобы быть здесь! – не переставал стучаться Кагами.       — Я верю, — кивнул Мадара, и с его губ осыпалась усмешка. — Ты странный, Кагами. Людей вроде тебя не запугать ни пытками, ни смертью. Вас можно бить, но на вас всё заживает быстрее, чем на собаках, и вы это прекрасно знаете. Всё меняется, если что-то угрожает тем, кто вам дорог. Вы найдёте кого угодно. Убьёте кого надо, — пристально глядя в немигающие чёрные глаза, Мадара спросил: — Как дедушка?       От силы, с которой сомкнулись челюсти Кагами, зубы зашлись болью. Они долго сверлили друг друга взглядами, бурили друг в друге дыры и разглядывали всё, что не лежало на поверхности. Шаринган Мадары наконец-то погас.       — Не хочу вмешиваться, но… — Камомэ глубоко вдохнула. Перебивать ей действительно претило. — Я не хочу ввязывать свой клан в чужие склоки. С нас достаточно собственных.       Из вежливости и такта она не стала произносить вслух просьбу покинуть Удел, но Мадара кивнул так, словно та была озвучена.        — Дайте нам пару минут, — Мадара пошёл в обход дома на задний двор и кивнул Кагами, чтобы тот шёл за ним.        — Ни в коем случае не тороплю.        Солнце кренилось к горизонту. Кагами косился на него и про себя считал, сколько времени у него осталось. Ища Сакуру и Мадару, он раскрыл себя, и горы никак не могли теперь его спрятать. Рёгун и Коджи шли на опережение и уже были меж хребтами и Конохой. Между Кагами и Тобирамой. Он знал, на что идёт. Он верил, что здесь найдёт помощь.        Пока Кагами говорил, Мадара ни разу не шелохнулся. Уведённый к блестящей воде взгляд застыл в бликах и будто бы ослеп. Едва рассказ коснулся Нуры в лесах близ Кайдана и отряда Тэцу, Мадара, как от резкого пробуждения, вздрогнул и повернулся, собрав напряжённый взгляд на Кагами.        Связь Додзэна и Исиды наконец-то сложила картину, которая до этого у Мадары никак не клеилась. Он потерянно отошёл к реке, мимо запутавшегося в мыслях взгляда проносились события, которые он когда-то оставил без должного внимания. Поражало здесь всё: и сам факт государственной измены, и то, что произошло это в его клане, а самое главное — что это произошло под его носом. Он сдавленно что-то прошипел, а затем резко обернулся к Кагами:       — Кто-нибудь об этом знает?       — Тобирама-сенсей догадывается.       Мадара резко и злобно выдохнул. Ну конечно же. Кому же ещё догадываться о тайных грехах Учиха, как не Тобираме Сенджу. И от этого воздух заметно сгущался. Прямо как в Бездне. Прямо как в его мрачных снах. Мадара вдруг почувствовал, как суеверную струну в нём вновь задели:       — Где Эри и Шинья?       — Они вместе с Наобой сосланы в Санос.       Мадара скривился:       — Сосланы? — звучало паранормально. — Наоба и Исида не разлей вода.       — Всё изменилось, — Кагами не знал, как ещё это объяснить. Если бы он не был там и не видел бы это собственными глазами, то сам не поверил бы. — И продолжает меняться. Она хотела что-то рассказать Тобираме-сенсею, но не решилась. А потом Исида её сослал.        Взгляд Мадары вспыхнул. Он знал этот змеиный клубок даже лучше, чем ему хотелось бы. Если Наоба и собиралась что-то рассказать Тобираме, то явно это слово было против Исиды. Если оно против Исиды, значит, против всего клана. И если она в конечном счёте была сослана как предательница, то только потому, что Исида не осмелился сделать с ней то, что положено делать с предателями. Мадара разборчиво вгляделся в Кагами:       — Ты, я так понимаю, несёшься сломя голову в Коноху, чтобы донести всё Тобираме?       — Вы осуждаете?! — Кагами возмущённо нахмурился: — Люди Дождя ищут девятихвостого, чтобы напасть на Коноху и уничтожить её! А наш клан должен выжечь её изнутри!       — Меня это не волнует.       Кагами опешил. Его взгляд метнулся к Сакуре, словно она могла бы объяснить возмутительное равнодушие, а затем вновь вернулся к Мадаре:       — Это ваш дом! — воскликнул он.        — Теперь нет, — Мадара был непреклонен и в его лице не находилось ни малейшего сомнения.        — Вы создали эту деревню.       — Одна из самых больших моих ошибок. И теперь её судьба мне безразлична.        В исступлённом изумлении пребывал Кагами, в не меньшее погрузилась Сакура. В то мгновение он сам не понял, почему ждал другого. Почему, только учуяв его чакру, позволил себе эту до одурения глупую мысль, что Мадара вмешается. В конце концов, очередное их столкновение было обречено упереться в привычный безвыходный тупик. Кагами долго смотрел ему в глаза, не сразу заметив, что и Мадара в нём тоже что-то выискивает. Найдя, он спросил:       — Почём сейчас благородство?        Вопрос был с небрежностью брошен в Кагами. Стремление поступать правильно Мадара изуродовал до оплошности, в которую тут же ткнул носом, а затем вновь бегло прошёлся взглядом по юноше. На запястьях ещё были видны следы ожогов, которые Кагами тут же спрятал. На нём остались метки, видные лишь тем немногим, кто знал весь этот проклятый клан изнутри. В мальчишеских глазах ещё переливались алым светом угли, оставшиеся от пепелища, в которое его бросили погибать.        — Ты готов к тому, что тебе придётся убить всех, кого ты знаешь? Всех, кто знал о предательстве и молчал?       — Я…       — Одно дело убить Рёгуна или Тэцу, по ним плакать не будешь даже ты, другое дело – их семьи. Не сомневайся, они обо всём знали.       — Не надо делать из меня чудовище… — сдавленно выдавил из себя Кагами.        — Думаешь отсидеться в стороне? — Мадара с сомнением поджал губы: — А твой учитель? Будет сидеть рядом, держать за руку и успокаивать? А потом вы вместе будете делать вид, что ничего не было? А-а… — Мадара с хитрым и безжалостным прищуром оставил на Кагами ссадину. — Не думал так далеко? Ну так вот подумай.       — Мадара-сама! — вмешалась Сакура, когда Кагами провалился, как под лёд, в толщу не пойми откуда взявшегося замешательства.       — Поправь, если не так, — не сбавляя напора, Мадара посмотрел на Сакуру. — Либо ты, либо тебя. Что бы ты ни выбрал, Кагами, будь готов убивать чужие семьи либо смотреть, как убивают твою.       Мадара замолчал, затем вновь посмотрел на Сакуру. Та недовольно хмурилась и явно осуждала его сомкнутыми в тонкую полоску губами. Явно не за правду, ведь ничего, кроме неё, Мадара не сказал. Она повернулась к Кагами и взгляд её смягчился до сочувствия.        — И что бы выбрали вы? — спросил юноша, разрываясь в задумчивости. За советом в выборе между «плохо» и «ещё хуже» он решил обратиться к непревзойдённому мастеру.       — Предатель деревни или предатель клана. Не всё ли равно, какое слово будет вторым?       Они посмотрели друг на друга с тяжёлой недосказанностью, что обрушилась единым пластом. Кагами словно чего-то ждал и не дожидался. Теряя терпение, он испытывал удачу в последний раз:       — И что? Вы не вмешаетесь?       Мадара криво усмехнулся неясно чему. Этот вопрос покорёжил его.       — Я? Мой дом теперь Санос, если ты понимаешь, о чём я. Всё остальное неважно.        Кагами оставалось сжать кулаки, вместив в них всё своё отчаяние и разочарование. Удар в недвижимую стену отречения Мадары был болезненным.        Прощание вышло скомканным. Небо заволокли тучи.       Кагами коснулся лошадиной холки и пригладил гриву ладонью, растворив в задумчивости взгляд. Ему надо каким-то образом проскочить сквозь Рёгуна и Коджи в Коноху, а времени почти не осталось…        — Что бы сказал Кайоши-Осё? — спросила Сакура, пытаясь его отвлечь.        Проморгавшись, Кагами вернул взгляду ясность:        — Если войну возможно избежать, то надо всё для этого сделать, — под его усталыми глазами остались следы бессонных ночей и нерешённых вопросов.       — Кажется, это не тот случай, — она старалась не нагнетать, но этими словами свела все свои старания на нет. Губы Кагами на мгновение растянулись в улыбке: ломаной и нервной. Он глубоко вдохнул, словно бы собирал рассеянную в воздухе мудрость.       — Тогда нужно выбирать то, о чём будешь жалеть меньше.       Сакура не стала допытываться, о чьей смерти Кагами горевал бы больше. Вместо этого её глубокий молчаливый взгляд юркнул глубоко внутрь с теплотой и волнением.       — Ты-то как? — не выдержал Кагами и вновь улыбнулся, стараясь улыбкой вычеркнуть все следы своего внутреннего разлома. Сакура подхватила её с потерянностью.       — Печать, которая сдерживает мою память, можно сломать чакрой биджу. Мадара-сама ищет девятихвостого, а я… — её взгляд заблудился в мысленных дебрях. — Видимо, следую за ним, пока что-то не прояснится… Хотя… Теперь я сомневаюсь, — её глаза с заботой обратились к насторожившемуся Кагами. — Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось, Кагами. Мне было бы спокойней, если…       — Даже не продолжай! — перебил юноша и отшатнулся. — Тебе там не место.        — Мне нигде не место.        Кагами внимательно на неё посмотрел, затем отвёл задумчивый взгляд в сторону и покачал головой.       — Нет, — сказал он. — Это всё — наша головная боль, не твоя. Там слишком опасно.        — А где не опасно?        Кагами со скрежетом признавал её правду.        — Лучше найди девятихвостого, сломай эту треклятую печать и вспомни, кто ты. А потом, когда всё это закончится, мы снова встретимся.        Сакура едва кивнула. Оба ощутили, что пришли последние минуты, которые оставались перед тем, как их дороги должны были вновь разойтись. В спёртом воздухе ясно ощущалось течение уходящих в небытие секунд.        — Будь осторожен, — голос Сакуры дрогнул.       — И ты тоже.       Мадара наблюдал за их прощанием со стороны, и всё, что ему досталось, это сдержанный взгляд Кагами, что уже уселся в седле и прижал лошадиные бока. Слишком много мыслей обступило его, от всех не отобьёшься. Изгнание Наобы, предательство Исиды, правосудие Тобирамы, Нура, нападение на Коноху, чёртов сон. Одно он знал точно — пока Эри и Шинья в Саносе, в эту войну он ввяжется только за одним — за Хаширамой Сенджу. Может, за девятихвостым, если очень повезёт. Всё равно, кто и кого будет резать, всё равно, кто выйдет победителем — войны на этой не остановятся. Одна закончится — начнётся вторая, и так по замкнутому кругу.       Его взгляд застыл на розовых волосах. Такие же розовые, как и те, что он видел этой ночью в гробу. Сакура стояла как вкопанная. Наверно, наблюдала, как стынут следы Кагами. Тот ещё не успел пересечь границу клана с ториями, как вдруг впопыхах вернулся Осаму, подлетел к госпоже Камомэ и начал ей что-то усердно докладывать. Она внимательно слушала, затем сделала знак рукой, призывающий к тишине, и окликнула Мадару:       — В часе на запад кто-то топчется. Много шума. Человек тридцать. Это ваши?       Мадара нахмурился. Тридцать — слишком много для его клана и слишком мало для армии Додзэна. С другой стороны, имея двух биджу и поддержку Учиха изнутри, нужна ли многочисленная армия?       — Мои, — солгал Мадара, чтобы не удвоить волнение новостью о чужестранных захватчиках. Сакура покосилась на него. — Я разберусь.       Наверно, уход Мадары отзывался Камомэ облегчением: уж слишком много странного происходило в его присутствии там, где тысячелетиями ничего не менялось. Последнее, о чём он попросил, — это свиток. Камомэ подняла удивлённо брови, но допрашиваться не стала, окликнув служанку. Пока их искали, Мадара кивнул Сакуре и отошёл с ней в сторону:       — Останься здесь, — складка меж его бровей, казалось, засела навсегда: она как появилась с приходом Кагами, так и не исчезала.        Смазанный межстрочный посыл читался плохо.       — То, о чём он сказал… Люди в часе отсюда, — Сакура заговорила тише обычного. — Это Нура. Что, если она нашла девятихвостого? — она вкрадчиво заглянула в его тёмные леденящие глаза, находя в них подтверждение своих догадок. Непривычная изморозь индевела в чёрных радужках. Его молчание было затянуто.       — Дальше я пойду один. Ты мне там не нужна.       Отчеканенные слова растрясли всё внутри — как будто после пощёчины. Сакура приоткрыла растерянно рот, но сухое горло так ничего и не смогло из себя исторгнуть. Его лицо застыло бездушной маской, как маски актёров театра: только холодное бесчувствие на нём закрепилось ярче прочего.        — Как угодно, — она собиралась уйти, но вдруг он её остановил, взявшись за плечо.        — Куда ты?        Их взгляды врезались. Сакура недовольно скинула его руку.        — С вами или без я найду его.       — Забыла, чем закончилась встреча с Нурой в прошлый раз? — его раздражение угадывалось с полутона.        Внутри Сакуры, словно как из жерла вулкана, вытекала лава и вылетал пепел. Какая-то горечь наполнила до краёв, не пойми откуда взявшееся разочарование. Раньше она была так равнодушна к его холоду, а теперь он почему-то ранил.        — Господин Учиха, — окликнула Камомэ со свитком в руках.        И этот зов на какое-то время развёл их в разные стороны. Мимолётный взгляд госпожи Хьюга обратился к Сакуре с привычной проницательностью. Прощаясь, Камомэ взяла Сакуру за руку. Она выглядела стойко, твёрдо, как гранит. И только руки её были по-матерински нежны.       — Найдите, что ищите.        Сакура кивнула.        Вся дорога прошла в молчании: бег съедал дыхание, да и желания особого не возникало обмолвиться даже парой слов. Сакура вспоминала пророчества Камомэ и поражалась, насколько точно она попала в самую суть.       Уже смеркалось. Дорога вела их вдоль незнакомой деревушки, в километре от которой и происходили смутившие местных события. Подойдя к утёсу, с которого река падала вниз шумным водопадом, Мадара осмотрелся. Его взгляд остановился на водной занавеске, что разрезали валуны. Местный ландшафт выглядел излишне рельефным, неправильно торчали камни и валялись осколки, точно были раскинуты мощным взрывом. Мадара активировал шаринган и увидел повсюду следы. Нура и солдаты Дождя здесь были. И кружили они над этим водопадом не просто так. Задержавшись позади, Сакура отвлеклась, отведя взгляд куда-то вдаль. По всем её расчётам в той стороне была Коноха. У подножия плато в усталости от дневных забот встречали сумерки жители и не знали, что их поджидало здесь, в Хребтах. Она обернулась к водопаду и встретилась с глазами Мадары.       — Похоже, что за ним что-то есть, — сказала она, кивнув на пещеру за занавеской воды, так вынужденно, словно при желании никогда в жизни больше бы не заговорила с ним. Расслышав это, Мадара мысленно взял с себя обещание не подливать масло в огонь.       — Было, — по расплёсканной вокруг чакре создавалось верное впечатление недавнего присутствия здесь хвостатого демона.       На мгновение одно разочарование вытеснило другое. Сакура всматривалась сквозь стекающую с утёса воду и видела за ней темноту пещеры. Пещера, что к их приходу была пуста. И хотя опустошённость демонической обители была очевидна, Сакура всё равно пошла внутрь. Найдя место, где выступающий валун рвал занавесь, Сакура прошмыгнула внутрь:       — Не зря же мы сюда шли? — бросила она через плечо.       У Мадары были свои соображения на этот счёт. Его по обыкновению затянули расчёты и размышления: кинуться в Коноху сейчас или обождать до последнего, когда из Хаширамы выбьют все силы или саму жизнь? Последняя мысль передёрнула. Столько боёв с Хаширамой было за спиной, и никогда Сенджу не был при смерти. У Мадары даже закрадывалась мысль, что он и впрямь бессмертен. Хороший вечер, чтобы доказать обратное. Или же, напротив, возвести убеждение в догму.       — Идёте? — Сакура крикнула почти из глухой тьмы.       Мадара сделал шаг вперёд.       Сырая темнота увлекла его в старую забаву: прочувствуй слепоту на своей шкуре заново, хотя здесь тьма так и не сомкнулась до конца. Пещера вела их глубоко в породу, на её скалистых стенах и высоком потолке остались мерцающие следы чакры биджу — только они и помогали ему ориентироваться в неровном рельефе. Шум воды удалялся. Вместо него постепенно устоялась глушь, в которой шорох шагов взлетал под своды. Внезапно барабанные перепонки вздрогнули от грохота камней и шипения:       — Ауч! — отразилось от стен.       — Сакура? — он выискивал её чакру где-то внизу и наконец-то нашёл. — Не убилась?       — Не дождётесь, — шикнула она, и Мадара усмехнулся.       Её ладони озарились зелёным свечением, а заодно осветили пространство вокруг. Он присел на колено рядом и погасил шаринган. Царапины на её ладонях быстро затягивались, но технику прерывать она не торопилась. В качестве фонаря использовать ирьёнин-дзюцу было непривычно, но, как оказалось, возможно. Она тщетно озиралась по сторонам и ничего не находила. На лицо помимо света ложилось отчаяние. Она была близка к разгадке, но та от неё ускользнула. Закончив со сводами, она нехотя обернулась к нему. Какое-то время они молча смотрели друг на друга.        — Не волнуйтесь, здесь наши пути, как вы и хотели, разойдутся, — она торопилась его обрадовать. Внутри всё ещё клокотало.        Лицо Мадары не дрогнуло.       — Ты ведь никогда не была глупой, — его тихий голос с лёгкостью карабкался по стенам. Лицо обрамлял полумрак, лишь чёрные глаза отражали зелёный свет вокруг её ладоней.       Сакура в него вгляделась. Была бы лупа, она бы рассматривала его под ней, лишь бы увидеть то, что он всегда прятал под тысячью слоёв равнодушия и отчуждения. Она была так внимательна, что Мадара тут же понял: что бы она ни искала, она обязательно найдёт это и ещё больше.        — Вас тоже двое, — в конце концов тихо сказала она. Так очевидно, но почему-то она признала это только здесь, в темноте, из которой на неё смотрел то ли человек, то ли демон. Сакура задержала на нём взгляд и молчала.       Он смотрел на неё и боролся с желанием положить свою душу, как распахнутую книгу. Она смогла бы прочесть неразборчивые каракули на её страницах и даже понять, но он уже пустил эту книгу по рукам и давно потерял. В этой жизни для него всё было потеряно, и он тоже потерян.        — Ты должен вернуться в Коноху, — она билась в те же двери, что и Кагами. Мадара тяжело выдохнул и встал.        — Я вернусь в Коноху.       — Только лишь за девятихвостым, — в понимании Сакуры это было слишком мелко. — Кагами прав. Ты должен вернуться туда.        — Пусть он будет хоть трижды прав, — раздражённо выпалил Мадара.        — К утру от деревни останется лишь пепел, — Сакура тоже поднялась, словно от этого её слова становились весомей. Они посмотрели друг на друга. — Сколько там живёт людей, на чьих спинах нет гербов ни Сенджу, ни Учиха?        — Ещё раз повторяю, мне всё равно.        Она шагнула навстречу, чтобы зелёный свет рассеял мрак на его лице. Чтобы всмотреться в него и уличить во лжи. Может, чтобы назвать худшим из всех людей, живущих и когда-либо живших, обвинив в бесчеловечном равнодушии. Но всё стремление оборвала внезапная боль, заставившая её согнуться и зашипеть.        — Что с тобой?        Вопрос Мадары и тревога в нём прошли мимо неё. Сакура зажгла свечением вторую руку и обняла плечи, пытаясь дотянуться до лопаток. Стало душно, не хватало воздуха, а вдох отзывался острой болью в груди и спине:       — Наружу… — успела обронить она и, коснувшись стены, побрела прочь из пещеры.       — Сакура, — окликнул Мадара и коснулся её спины..       «Сакура!» — вдруг прозвучало то ли в голове, то ли наяву. Она остановилась и резко обернулась, словно здесь мог быть кто-то ещё, но обнаружила только Мадару.        — Что с тобой? — спросил он вновь, и в его лице недоумение умножилось так, что спрятать его было невозможно.       Тошнотворное марево внутри кружило голову. Минуту назад она ясно понимала себя и, как ей казалось, ещё яснее Мадару, а теперь мысли сбивались до того, что она не могла себе объяснить, что происходит и почему она здесь. Боль в спине подкашивала колени, сгибала спину, и Сакура, сжав челюсти, повиновалась. Пальцы коснулись каменистой земли, чей холод не принёс ни капли облегчения. Глаза зажмурились от резкой боли, точно череп раскололся надвое и пронзил мозг. Пульсация крови нарастала и разорвалась в конце долгим оглушающим писком. Она распахнула веки и в ужасе замерла.       Дни и ночи, событие за событием, имена, лица, голоса… Всё, что было в ней запечатано всё это время, свалилось на неё снежным комом из ниоткуда. Дом, родители, друзья, академия. А самое первое — фамилия. Харуно. Сакура Харуно — так её звали всегда. Точнее, так её назовут через сотню лет.       Касание чьих-то рук выбило из-под ног последнюю опору. Мадара сидел напротив и, верно, не первый раз что-то спрашивал, но его слова пропадали в писке, что ещё немного трепал слух, а затем стал сходить на нет. Сакура посмотрела на него оторопело и испуганно. Взяв её за плечи, Мадара слегка её встряхнул:       — Что происходит, чёрт подери? — злился он.        Сакура заморгала, затем опустила отрешённый взгляд.        — Там… — ловя воздух ртом, сказала она и попятилась вглубь пещеры. — Там что-то было…        Мадара оглянулся и всмотрелся во тьму шаринганом.        — Там ничего нет, — он был в этом уверен, но ужас в её глазах заставил его сомневаться. Один её вид убедил его встать и ещё раз исследовать пещерную глубину.        Ей было так дурно, и она не знала, куда ей деться. Хватаясь за выступы стены, Сакура медленно поднялась и на еле гнущихся ногах медленно пошла к выходу. Зашумела вода. Воздуха всё так же не хватало.       — Здесь ничего нет.       Сакура резко обернулась. Скудный свет едва ли освещал его лицо. Её тоже смазали тени, и всё же он разглядел в бледности неподдельный ужас. Сакура не чувствовала своего тела, не чувствовала собственной души. Только пульсация, писк и кислородный голод.        — Что случилось? — его терпение иссякало, а растерянность удваивалась с каждой минутой. Мадара сделал шаг к ней, и она тут же шарахнулась на два назад, выставив вперёд руку и выкрикнув:       — Не подходи!        Больше от неожиданности, Мадара тут же врос в землю.        — Сакура…       — Не подходи! — прокричала она вновь и ничего не могла поделать с брызнувшими из глаз слезами. И только слёз ей сейчас не хватало. Сакура спрятала лицо руками, и единственный выпущенный всхлип отразился от сводов и затерялся в шуме стекающей воды.        — Ты что-то вспомнила? — среди всех причин он мог лишь этим объяснить всё происходящее. Она не отвечала, и он вновь сделал шаг, шорох которого заставил её убрать руки и взглянуть на него.        — Так будет лучше… — прошептала вдруг она.       — О чём ты? — Мадара едва сдерживался, чтобы не активировать шаринган и не увидеть всё воочию. Едва ли держался, чтобы не встряхнуть её как следует и не привести в чувства.        — Останься здесь.       — Сакура!       Она замахнулась, и Мадаре показалось, что она сошла с ума, ведь соприкосновение кулака со сводами пещеры способно только покалечить её. Он сорвался с места к ней, но от удара так внезапно загрохотало, что, повинуясь инстинктам, Мадара замер, задрав голову к своду, по которому разошлись трещины. Стало ясно, что второй её удар обрушит выход пещеры и замурует его здесь.        Он сорвался с места и на ходу зажёг в глазах шаринган, но всё было бестолку. С новым грохотом своды пещеры повалились, отрезая его от света.       В воздух поднялась завеса пыли. Осколок свода угодил ему прямо в голову, отчего он вновь погрузился во тьму ещё прежде, чем она наполнила пещеру.