Основатель

      Раскинутый в лесу отряд шиноби и оккупированная деревня угрюмо взирали друг на друга издалека и томно молчали. Она стояла на берегу просторного озера и делила с ним одно название — Санос. Во времена межклановых войн Сенджу точили зуб на эти земли, что снабжали Учиха доспехами и оружием, теперь же и те, и другие бок о бок стояли под раскидистыми дубами и украдкой перекидывали догадками о том, кто же всё-таки вторгся в приграничное селение Огня. Издалека на невысоких деревянных стенах виднелись вражеские самураи, внизу ходили патрули. Численное превосходство с их стороны в довесок к угрозам уничтожения местных заставляли шиноби Конохи замереть в ожидании приказа сверху. Он прибыл на место в лице Мадары. Ни для кого не секрет, что переговорщик-миротворец из него изрядно паршивый, однако в воздухе застряло ощущение неминуемой бойни, поэтому Мадару встречали как перспективу на реванш. Сенджу лишь косо поглядывали. Будь выбор, они гораздо охотней приняли бы Хашираму или Тобираму, но первый ещё не вернулся из дипломатической миссии в столице Огня, а второй замещал его в Конохе. Приходилось довольствоваться тем, что есть.       Мадара спешился с коня, кто-то принял поводья:       — Где Тэцу? — пригладив изрядно растрёпанные волосы, он стал искать нужное лицо, но вниманию бросались лишь разведённые костры, вокруг которых собирались прозябшие шиноби. Под горящим хворостом проглядывала черная земля.       — Где-то там, впереди, — последовал ответ и взмах рукой.       Огонь вплетал мелодичный треск в шорох рассыпающегося под подошвами талого снега. И Сенджу, и Учиха поднимались и приветственно кланялись. Мадара не ронял взгляд по сторонам: этим поклонам не скрыть косых взглядов и не заглушить лязга обрывающегося на полуслове разговора. Мадара знал, что значит их прищур и что они обсуждали секундой до. Он знал, что они будут обсуждать секундой после. Ему особенно были ведомы занозы на языках Учиха, что они собирали, облизывая доски закрытых дверей, одной из которых был он. Все они, или подавляющее большинство, готовы были сделать слова Исиды гимном. «Его вотчина в оккупации чужеземцев», — чего, а остроты и выразительности старейшине не занимать.       Санос уже давно считался наследной землёй в роду Мадары, их скрепили узами ещё во времена его деда. Катана великого Сиакиры раскачивалась на поясе Мадары — она была выкована в кузницах Саноса. А сколько поездок было совершено сюда? Почти паломничества в храм бога войны для их семьи. Сначала Сиакира брал сюда Таджиму, затем тот вырос и приезжал сюда уже со своими сыновьями. Связь с этим местом была во многом прочней, чем с юной и зелёной Конохой. Если для Сенджу нападение на Санос воспринималось как нарушение государственных границ, то для Учиха, в особенности для Мадары, это было сродни личному оскорблению.       На выходе из голого ветвистого леса обособились от прочих двое. Широкоплечий мужчина и крепко сложенная женщина, в которой Мадара с лёгкостью признавал Току. Так уж повелось: везде, где Тобирама не мог протиснуть свой любопытный нос, должна быть его верная и преданная соратница. Умилительный союз охотника и гончей. Она почуяла его издалека и заранее обернулась. Сложенные на груди руки, вытянутое лицо с заострённым подбородком и острые вечно готовые к войне глаза. Она поклонилась — дань субординации. Вместе с этим рядом сидящие шиноби подскочили на ноги, чем заставили обернуться стоящего рядом с Токой мужчину.       — Вольно, — скомандовал Мадара, но люди не решались усесться по местам.       Он вскользь прошёлся взглядом по Учиха Тэцу, старшему сыну старейшины. Мужчина лет сорока пяти, с ровно подстриженной каштановой бородой и такими же собранными в пучок волосами. На его смуглом лице с перекошенным носом отразилось нечто отчасти уважительное, отчасти небрежное. Он всегда как-то умудрялся соединить эти две противоположности в чёрных глазах. Мадара понимал природу контрастов. Семейство старейшины всё ещё не могло простить сорванной свадьбы и нанесённого оскорбления. Несостоявшаяся невеста приходилась Тэцу племянницей. Мадара тоже удостоился зваться дядей, и если бы с Эри кто-то поступил схожим образом, он свернул бы шею любому. Теперь же оставалось наблюдать, как в зеркале, то же желание в глубине бездонных глаз Тэцу.       Тэцу славился как искусный боец, неплохой стратег, а самое главное, числился кандидатом номер один на место главы клана. Сразу после отставки нынешнего, разумеется. Кроме того у него был один, но очень весомый козырь в рукаве, о котором Мадара знал и в напряжении ждал, когда он сыграет в этой партии. Репутация. Безукоризненное свечение над ним ослепляло на фоне непроглядного чёрного порока Мадары. Репутация значила многое, но пока вопрос не накалился добела, решала всё ещё сила и наследственная кровь, так что Тэцу придерживал свои амбиции, которые, впрочем, никогда не выпирали.       Сложноподчиненные отношения не были бы так сложны, не поверни старейшина жизни Мадары в одно коварное русло. Мадара не столько имел что-то против самого Тэцу, сколько относился к нему предвзято за «заслуги» его отца. Претензий к последнему скопилось настолько много, что часть из них рухнула на сыновние плечи.       Мадара всмотрелся в Санос.       — Сколько потерь? — первое, что его интересовало. В Саносе всегда располагался их гарнизон.       — Рад приветствовать, — после вдумчивого молчания начал Тэцу, следуя букве устава. — По последним данным, там было шестнадцать шиноби и их семьи. Потери пока неизвестны.       — Что им надо?       Взгляд Тэцу сгинул в пустоте, из которой спешно вынырнул.       — Переговоры не удались, — осторожно произнёс он и ради понимания добавил: — Они не подпускают нас близко. Тока зафиксировала вспышку чакры в озере. Точно установить её источник не удалось, однако есть предположения, что за этим самураи и прибыли.       Мадара застыл в молчании, а затем кивнул.       — Хорошо, — произнес так, что стало понятно: хорошего было мало.       — Смотрите! — в стороне послышалось волнение. Мадара ещё до вскрика заметил шевеление на стенах Саноса, а теперь прищурился, чтобы рассмотреть лучше. Растелившееся меж ним и деревней снежное поле и отражённый от него свет с болью ударил по глазам. Со стен деревни самураи свесили чёрное полотно с красно-белым веером посреди.       — Кажется, они передают вам привет, — Тока обладала потрясающей способностью язвить, не обливая кислотой. В первые секунды и впрямь можно задуматься: это очередная ирония или чистая монета. Такой невозмутимости где-то учат, не иначе.       Какое-то время они так и стояли в тишине, нарушаемой лишь перешептыванием столпившихся шиноби, и как будто любовались этим зрелищем. Может, ждали чего-то ещё, но ничего не происходило. Когда Мадаре наскучило наблюдать за развевающимся полотном, он обернулся и, увидев собравшуюся толпу, гаркнул:       — Разойтись!       Взволнованные бойцы нехотя, но все же побрели восвояси: кто вглубь леса, кто вновь к костру, чтобы прогреть успевшие застыть кости. На линии остались лишь трое.       — И как это понимать? — Тэцу в смятении щурился вдаль.       Какое-то время они все без малейшего понятия молчали.       — Смотрите, — Тока кивнула, не сводя своих пристальных глаз с далёкой точки. — Ворота.       Ворота в селение распахнулись, и на фоне белого истончённого снежного покрова замаячило чёрное пятно, направившееся прямиком к ним. Пятно становилось все ближе и ближе, в конце концов, оно вырисовалось в чёрного жеребца с заключённым в доспех наездником. Конь фырчал, раздувая и без того широкие ноздри, лицо седлавшего его самурая было спрятано за шлемом с прорезью для глаз. Воин слез с коня и встал напротив шиноби.       — Генерал Канда-сама запрашивает переговоры с господином Учиха, — ровный голос и неторопливая интонация свидетельствовали о полной уверенности. Этой наполовину металлической махине было всё равно на своё одиночество посреди вражеских катан.       Мадара вопросительно взглянул на Тэцу и получил обратно потаённое за штукатуркой равнодушия недоумение: они оба не знали, каким образом в стане противника так быстро расходятся новости. Мадара не особо надеялся, что его приезд будет сюрпризом, но теперь об этом придётся забыть. Он подал рукой знак, чтобы привели его лошадь.       — Мадара-сама, — Тэцу искоса посмотрел на ожидающего самурая. — Это может быть засадой.       Вполне здравая идея, только что Тэцу до этого дело? Мадара при всём желании не смог бы наскрести хотя бы горсть доверия на чужую заботу, а потому колкость в ответ не заставила себя ждать:       — Будет что отпраздновать.       Тэцу немо обдумывал, как правильно ему отреагировать на выпад, но затем спустил с себя поводок благопристойности и усмехнулся. Его сжатые губы не выдавали особой радости, лишь глаза высказывали благодарность за то, что некоторые вещи между ними можно было не скрывать.       Мадара принял поводья и быстро вспорхнул на оседланную спину животного.       — Двадцать минут. Тридцать — потолок, — их взаимное понимание довершилось инструкцией и коротким кивком Тэцу.       Мадара взглянул на самурая. На них были схожие доспехи, но самурайские, судя по грохоту, тяжелее. Уж не железо ли придавало и словам, и движениям воина нерасторопную медлительность? Мадара готов бы списать всё на него, не будь внутри дребезжащего суетой желания поскорее со всем покончить. Помимо захваченной вотчины, у него остались ещё нерешённые вопросы в Конохе. И только богам ведомо, какой из этих вопросов острее и какой метит ему меж лопаток.       Были ли непреступными эти стены высотой в три с половиной метра? Нет. Для шиноби любые стены не представляли непреодолимой трудности: идти по ним учили с отрочества. Однако осажденные стены — это другое дело. Приблизившись к селению, Мадара увидел десятки самураев на земле под стенами и ещё больше на самих стенах. И это только север. Очевидно, столько же было на западе и востоке. Повезло, что юг защищал не частокол, а разлитое озеро, хотя и его, стоило ожидать, охраняли как надо.       Когда ворота Саноса закрылись за спиной, некстати вспомнились слова о засаде. Мадара окинул взглядом местность в поисках щелки для отступления, но внимательно следящие за ним со всех сторон самураи залатали собой мельчайшие бреши. Их было много. И чутье подсказывало, что присутствующие здесь человек тридцать или сорок — это не весь состав. К Мадаре подошёл другой безликий самурай и почти приказным тоном сказал:       — Оружие.       Мадара с пренебрежительным прищуром посмотрел в выемку для глаз в шлеме. Язык чесался ответить ёмко и доходчиво, но собачиться с каждым встречным — дело неблагородное и к тому же утомительное. В конце концов, здесь его уважать не обязаны. Он вынул из-за пояса ножны, прощально взглянул на свою боевую подругу и передал её в матёрые руки самурая.       — Это всё? — с явным недоверием пробасил воин.       Запасы небесконечного терпения Мадары истощались.       — Этого хватит, чтобы вы все полегли здесь до прихода вечера.       Глаза самурая враждебно пронзили Мадару насквозь. Учиха отвечал ему полной взаимностью. Не сказав больше ни слова, самурай кивнул в сторону: четверо других окружили Мадару со всех сторон и куда-то повели.       Селение было пустынно, не считая бесчисленных самураев, что стояли по несколько человек почти у каждого дома. В прорезях их шлемов не было видно глаз, но Мадара чувствовал их царапающие взгляды, что провожали его по-господски выпрямленную спину. Если бы не пробегающие мимо куры да лай обозлённых псов на привязи, местный пейзаж вполне походил на военное поселение. Лишь в окнах домов мелькали бледные испуганные лица, Мадара ловил их беспомощную дрожь. Птицы в клетках.       Из дома, который процессия как раз проходила мимо, с жалобным, совсем отчаявшимся криком выбежала молодая женщина. Она выпрыгнула из дома, будто бы тот горел: босая по холодному снегу, с оголёнными плечами и растрепанными русыми волосами. От рыданий её удерживал только животный, всепоглощающий страх. Он выгнал её в февральскую слякоть и заставил почти сразу же рухнуть прямо у ног Мадары.       Следом за селянкой, раскачиваясь на ногах и вытирая разбитую губу, из дома вышел человек с танто на поясе. Мадара вгляделся в его образ и не поверил своим глазам: это был не самурай. Шиноби. Явление нередкое, конечно, но в союзе с самураями выглядело достаточно экзотично. На нем не было доспехов, только лёгкая экипировка. А ещё расстёгнутые штаны.       — Что встал? — грубо рявкнул неизвестный, видимо, обманутый безоружностью Мадары и окружающим его конвоем. — Отойди. Мешаешь.       Мадара умел терпеть идиотов, без этого жить было бы совсем тяжко. Но в этот раз внутри всё заскрипело.       — Оглох? — последнее слово сорвалось с окровавленных губ шиноби.       Он даже не успел удивиться, когда в глазах Учиха загорелся шаринган, разум тут же застелило бельмо самообмана. Незнакомец с плотно сжатыми челюстями обрушился на землю, сдавленно простонал, тело выгнулось дугой от несуществующей боли. Разом к шее Мадары прильнуло сразу четыре катаны его конвоиров, а остальные колыхнулись в готовности, достав оружие из ножен. Приподняв подбородок, чтобы хоть как-то удалить острое лезвие от своей шеи, Мадара погасил шаринган и медленно осмотрел почти каждого самурая. Шиноби, что извивался на снегу, прекратил свои конвульсии, кое-как поднялся на ноги и с первобытной дикостью упёр взгляд Мадаре куда-то в грудь. По всей видимости, до него только сейчас дошло, с кем он говорил и, самое главное, как. Женщина, потеряв дар речи, осторожно отползла в сторону и на ватных ногах поднялась.       В воздухе скопилось напряжение, готовое в любую минуту вспыхнуть от одной-единственной искры. Прямо по улице, куда направлялся эскорт, раздался чей-то театральный хлопок, за которым следовало ещё два таких же.       — Сложить оружие, — за хлопками последовал приказ, который незамедлительно выполнили.       Мадара посмотрел на того, кто сбил накал напряжения до температуры тающего снега. Это был мужчина далеко за сорок с лысой макушкой и благородно серебристыми висками. Его глаза с хитрым азартом посмотрели на Мадару. Хотя мужчина не производил впечатления самурая из-за легких, но по погоде теплых одежд, Учиха разглядел в нём того, кто быстро укрощает местный сброд, а потому с лёгкостью бы поверил, что сам генерал стоял перед ним.       — Женщину оставить в покое, — продолжал осыпать приказами новоявленный, — а этого, — он кивнул на стихшего шиноби с разбитой губой, — уберите, чтобы до конца дня на глаза не попадался.       И вновь, судя по тому, насколько быстро исполнялись приказы, Мадара приходил к мысли, что переговоры неофициально начались.       После того, как все получили инструкции к действиям, мужчина медленным хозяйским шагом подошёл к Мадаре практически вплотную и, посмотрев прямо в глаза, улыбнулся. Мадаре оставалось мучиться вопросом: храбр ли был этот человек или безумен.       — Как Учиха не разоружи, он всегда при оружии, — с хриплой усмешкой произнёс он и сделал что-то, отдаленно похожее на поклон. — Генерал Канда Масатанэ. Пройдёмте, господин Учиха, — генерал стал полубоком и вытянул руку прямо, указывая, куда идти.       Штаб генерала, если так это можно было назвать, располагался в одном из домов местных. Бледные лица хозяев мелькнули в щели незакрытых сёдзи. Они прошли мимо этой щели в комнату с разожженным ирори и маленьким сервированным чайным столиком. На полу оставались влажные от растаявшего снега следы подошв.       — Проходите, господин Учиха, — вновь махнул Канда, представляя ему камин, комнату и стоящий в углу силуэт. — Не поймите неправильно, хотел бы поговорить с вами с глазу на глаз, но не рискну. Нужна подстраховка.       Это была обезоруживающая честность. Мадара взглянул на «подстраховку» — тот же самурай, что и на улице, но как будто иной. Доспехи, одежда, шлем с полумесяцем вроде рогов, закрытое маской лицо — всё по канонам древних воинов. На кимоно вышитые золотом пальмы, на поясе двуручный меч, за спиной долговязая нагината. Самурай стоял недвижно, как муляж, а из прорези шлема невидимые глаза тщательно следили за Мадарой.       — Мы подготовились, — голос Канды приятно хрипел, а ещё отдавал невычурным артистизмом. — Присаживайтесь, Мадара-сан.       Мадара сел за столик рядом с очагом напротив Канды и самурая. Дымил носик чайника, блестел фарфор чашек, к которым Мадара не планировал притрагиваться, хотя генерал стал разливать чай с такой элегантностью, какая есть не у всякой гейши.       — Вы не самурай, — озвучил Мадара очевидное. Его глаза сосредоточились на чайной струе, но косо подмечали недвижимого самурая. Генерал растянул рот в улыбке. В общении с Мадарой «вы» — это всегда победа.       — Да? — повел бровью Канда, а затем точно передумал препираться: — Да.       — С каких пор самураями командует шиноби? — с долей претензии спросил Мадара, внимательно вглядываясь в улыбающееся генеральское лицо.       — С тех же, что и Сенджу командуют Учиха. Вам ли не знать.       Мадара приподнял брови от смелости заявления. Чтобы уязвить его гордость, только этого, разумеется, было мало, однако направление разговора его явно не устраивало.       — Играете с огнём, генерал, — чёрные глаза Учиха угрожающе сверкнули, но Канда продолжал пребывать в своём приподнято-азартном настрое. — Что вы тут забыли? — прямо спросил Мадара о том, что волновало всю страну.       Канда поднял обеими руками пиалу, осторожно взболтнул, чтобы чай коснулся стенок фарфора. Нехитрое действие раскрыло аромат по-новому. Канда с удовольствием вдохнул его полной грудью и затем только сделал глоток.       — Попробуйте, — гостеприимно предложил он.       — Вы на моей земле, а не я на вашей, — напомнил Мадара.       Насмешливость наконец-то спала с лица генерала, но не исчезла из его серых глаз.       — Понимаю, — кивнул он и опустил пиалу на столик. — К сожалению, на все ваши вопросы, у меня один ответ. Откровенничать мне с вами не положено.       — Тогда что я тут делаю?       — Думаю, — начал генерал с запалом характерной для него честности и задумчиво поглядел по углам, — оцениваете изнутри, что мы из себя представляем.       — Выражаю благодарность за предоставленную возможность, — отвечая, Мадара не видел смысла кривить душой. Не нужно иметь пять пядей во лбу, чтобы понять, что всё увиденное он обязательно использует против самурайского полчища. — Тогда что делаете вы?       И хотя спектакль гостеприимства разыгрывался как нельзя легко, непринуждённо, словно по воле хорошего настроение и львиной самоуверенности, Мадара полагал, что это игра не более чем пыль в его глаза. Чай, вопросы и зыбкие ответы на них — всё это занавес, из-за которого на него падало чьё-то любопытствующее внимание. Пока Мадара присматривался, что собой представляли чужеземцы, они в ответ присматривались к нему. Словно бы в подтверждение неозвученной догадки Канда растянул губы.       — Неужели это всё? — фальшивое возмущение проявилось в лице Мадары складкой между бровей. — Раскинутый герб на стенах смотрелся многообещающе.       — Рад, что вы оценили.       — Откуда вы узнали, что я здесь?       Лицо генерала изобразило задумчивость.       — Знать — это наша работа, — почему-то с предельной серьёзностью пояснил генерал. — Да и разве у вас был выбор?       Звучало так, словно его приставили к стене. Мадара ненавидел предсказуемость, в особенности свою, она навевала воспоминаниями о детской забаве кошки-мышки. Привыкши быть охотником, со шкурой жертвы смириться весьма сложно. Да и виляния генерала в ответах оставляло предвкушение отвратительной недосказанности. Все, что он так ненавидел в переговорах, сконцентрировалось здесь и сейчас.       — Сколько потерь среди наших?       Канда поднял прищуренный взгляд к потолку и склонил голову чуть в бок:       — Человек девять, — прикинул примерно он и покрутил кистью. — Может, десять. Эти были самыми честолюбивыми. Остальные согласились сдать крепость. Кстати, у нас за такое казнят, даже не позволяют смыть грех сеппуку. Что сделаете с выжившими вы? Если они, конечно, доживут до завтра.       — Я бы с большим удовольствием представил, что сделаю с вами и вашим племенем, генерал, — чуть подался вперёд Мадара. — Если, конечно, доживёте до завтра.       Хищная улыбка Канды вмещала его удовлетворение:       — Самоуверен и нахален. Как о вас и говорят.       Если раньше слова о Сенджу и Учиха лезвием прошлись по ушам и оставили тонкую царапину, то теперь слух корёжило столь не прикрытое признание. Мадаре вмиг стало интересно, чей именно язык болтает, и, учуяв это, Канда поспешил перехватить инициативу говорить первым:       — Что ж, не буду томить вас своим обществом. Буду краток. Думаю, у вас там люди неглупые и догадались, что деревня нам к черту не сдалась. Мы её обязательно освободим, как только кое-что получим.       — Кое-что? — Мадара не мог не придраться к слову, за которым крылась причина столкновения.       Генерал усмехнулся, словно готовился сказать шутку, однако решил ею не делиться:       — Мне платят за каждое сказанное слово. И за несказанное тоже. Устав.       — Устав, — на выдохе повторил Мадара. — Звучит как проклятье. Хотя бы намекните, что ищите.       — Даже полунамёка не могу дать при всём желании, — последнее было откровенной ложью. — Но могу предложить то, что одинаково выгодно и вам, и мне.       — Я весь внимание.       — До полуночи мы закончим и выйдем из деревни, а затем покинем Страну Огня. Жертв и потерь не будет. Как вам такое?       Глаза Мадары завязли в одной точке. Он что-то обдумывал, а когда закончил, с усилием воли оторвал взгляд от разглядывания деревянной стены и приковал его к генералу.       — Вы незаконно вторглись на территорию Огня. Убили моих людей, взяли деревню, теперь хотите взять то, что вам не принадлежит, и уйти без потерь. Думаете, я буду просто смотреть?       — Если не хотите просто смотреть, то скольких ещё вы готовы потерять?       — Сколько надо, — с леденящим кровь равнодушием ответил Мадара. — У меня тоже есть устав, генерал. И по этому уставу вам полагается наказание за проникновение, убийство и кражу. — Мадара резко поднялся на ноги, показывая тем самым, что диалог подходит к концу. Он посмотрел в окно. Вечерело. — Если до наступления темноты вы не уберетесь отсюда, мы вам поможем.       Этим Мадара все, что хотел, сказал. Развернувшись, он широким шагом выбрался из дома и под провожающие взгляды самураев направился за своей катаной и лошадью.       Конь рысью скакал к лесу, сквозь чёрные стволы которого мелькало пламя костров. Серое небо чернело от наступающего вечера. Когда половина расстояния была преодолена, за спиной Мадары раздался зовущий вой рога. Потянув за поводья, он остановил лошадь и развернул ее обратно.       Вся земля томилась тишиной от надвигающейся бури. В чёрных радужках Мадары отразилось далекой звездой пламя. Он смотрел на это пламя без былой гордости, да и вообще без чувств, лишь в безмолвном напряжении, охватившем все его тело. На стенах Саноса горело чёрное полотно герба Учиха.