Основатель

       Развевающиеся на ветру полотна с золотыми пальмами встречали гостей из Огня.       Мадара помнил Дождь пять лет назад, когда они впервые прибыли сюда вместе с Хаширамой и министром Хогэна. Их привела сюда формальная мелочь, которую целиком вытеснили из памяти вонь алкоголя и шум бесшабашного веселья. Всё началось сразу после официальных встреч: нудные, по-мышиному серые, они нагоняли зевоту и дремоту прямо во время заседаний. Единственной отрадой, как ни странно, стало лицезрение Додзэна собственной персоной. Среднего роста, хорошо сложен, с вытянутой спиной — это был человек с ясным умом и такими же ясными серо-голубыми глазами.       Их приезд в Дождь значил тогда очень много. Во-первых, в Конохе уже был целый один дом и недоулица — для начинающих с нуля лучше, чем ничего. Несмотря на скудность инфраструктуры, деревня уже могла похвастаться весомым договором, подписанным Мадарой, Хаширамой и Хогэном — договор, по которому боевой силой Хогэна и вместе с ним Страны Огня теперь была Коноха и входящие в неё кланы и семьи шиноби. Во-вторых, существование этого договора сделало наёмных самураев Накамура неуместным растранжириванием казны Огня, которая и без того мелела.       Сегодня десятиметровая городская стена приветствовала своим гордым неприступным величием, как и прежде. Рассыпанные перед ней невзрачные крестьянские домишки не внушали оптимизма, однако Мадара знал, что позади неё совсем иные виды. Внизу у ворот стояли часовые, со стен вверху пристально озирались к гостям вооружённые солдаты. Пока Абэ разговаривал с часовыми на воротах, Мадара поднял голову к полному предрассветной тьмы небу. Две ночи подряд он не смыкал глаз и теперь чувствовал густую дурноту, пытающуюся скосить его с насиженного седла.       — Всё в порядке? — его шатания были не столь пустячны, как он о них думал. Мадара обернулся к Сакуре с надеждой, что сумерки скроют лопнувшие капилляры в белках.       — Пойдёт, — кивнул он. От внимания не ушло, как хорошо она держалась на лошади. Ровная спина вычёркивала и малейшую мысль об усталости в отличие от сутулой дуги Кагами. Того в седле держали энтузиазм и любопытство: за пределами Огня ему довелось бывать впервые.       Наконец, Абэ удалось столковаться с дозорными. Тяжёлые врата распахнулись настежь, открывая горящий огнями город.       Около ста лет назад Юдай Накамура положил конец междоусобным войнам, где клубились враги, союзники и предатели. Его не менее талантливый праправнук Додзэн научился зарабатывать на войнах так, что золота в стране водилось столько же, сколько осадков. За каждого человека он просил круглую сумму, а за каждого погибшего самурая требовал огромный процент, соразмерный утрате. Так начался и до ныне продолжается рассвет клана.       Помимо войн, Додзэн знал немало и о мире. Он распахнул двери страны всем: торговцам, строителям, военным, деятелям искусства. Люди со всего мира хлынули к мерцавшим за завесой непогоды перспективам, большая часть прибывших находила здесь своё место. Дождь благоденствовал: в войнах участвовали косвенно, сами же налаживали быт и держались курса «со всеми, но ни с кем»: улыбались каждому, но дружбу ни с кем не водили. Только этим правилом и питался их нейтралитет. Одноэтажные постройки становились двухэтажными, затем трёх. Технологии, наука, медицина — всё самое новое и передовое сосредотачивалось здесь. Всё самое бесценное и продажное. Намихара кружила голову.       Внутри стен гостей встречали рослые дома, больше похожие на улья, люди самых разных мастей и культур и уйма неразборчивых диалектов. Никто из прохожих к ним особо не всматривался: иностранные гости здесь не были редкостью, зато в них всматривался Мадара. Он готов был поклясться, что в прошлый раз толпа была чуть однородней, чем теперь. Дома не такие высокие, а вывесок на них — в три, а то и четыре раза меньше. Несмотря на раннее утро на дорогах уже скрипели колёса торговых повозок и трезвонили голоса. Над головой между рядами домов зигзагами были натянуты множество ламп, а приглядевшись по сторонам, Мадара увидел электрические провода. Пять лет назад роскоши вроде электричества на окраинах ещё не было, а в Конохе не будет ещё примерно столько же: дела с наличными у деревни так себе. Они двигались ещё долго, пока густо населённые районы не сменились на что-то более изысканное. Высота домов снизилась, их фасады принимали вид более привычный, крыши традиционно изгибались — здесь жили чиновники. Вдали на возвышенности показались белые громоздкие башни и замковые зубчатые стены. Путь близился к своему завершению.       Внутри замка их ждал низкорослый пухлый мужчина лет сорока. Складывалось ощущение, что либо в городе существуют свои каналы связи, либо он знал, когда именно гости войдут в замок, либо стоял здесь со вчерашнего вечера, что было бы нелепо. Он, низко кланяясь, поприветствовал гостей от лица Додзэна и назвался кампаку Айаме — второе лицо в стране после даймё.       — Надеюсь, дорога не слишком вас утомила, — непринуждённо любезничал Айаме, стараясь выловить из всей делегации главных. Его круглое, тем не менее приятное лицо гостеприимно и статно улыбалось.       — Нисколько, — солгал за всех Абэ, спешившись. Ноги ощутили земную твердь и тяжесть собственного тела.       — Рад слышать, Абэ-сан. И рад видеть вас вновь, Мадара-сан. Вы в этот раз представляете честь страны, и я могу вас поздравить с продвижением по карьерной лестнице?       Мадара всколыхнул закрома памяти и вспомнил это круглое довольное лицо. Правда, со дня последней их встречи оно знатно раскруглело, вспоминался лишь елейно-вежливый голос кампаку.       — За страну здесь есть кому говорить. Я пришёл нагнетать атмосферу.       Айаме широко растянул рот, так что его щёки округлились и стали похожи на два розовых яблока — колкость пришлась ему по вкусу, в отличие от насупившегося Абэ.       — У вас это, надо признать, хорошо получается.       — Я ещё даже не начал.       — У вас всё впереди. Пройдёмте за мной.       По бокам от дороги раскинулись дома со слегка изогнутыми крышами — эти дома принадлежали самураям и их семьям. Строго через каждые пятьдесят метров следовали белые стены с вратами — гораздо ниже замковых, но своей толщиной внушали впечатление надёжности. Повсюду, куда хватало раскинуться взору, были самураи. Они сторожили, патрулировали, проходили вместе с несоизмеримо важного вида чиновниками в дорогих одеждах, а если не несли службу, то мелькали в окнах домов и на верандах. Стало сразу понятно, почему на входе не потрудились отобрать оружие. В этом попросту нет смысла. В случае чего смерть будет стремительной, всесторонней и быстрой. Оставалось только ровно идти и делать вид, что ситуация в точности обратная. Если подобный расклад был вполне привычен Мадаре, то его спутники явно тушевались. — Это вам не Коноха, — он скосил взгляд на впечатлённого Кагами и гораздо более сдержанную Сакуру. — Здесь как будто сотни Конох… — как можно тише заметил Кагами и, повстречавшись с мрачными самурайскими глазами, сразу отвёл взгляд. — Тысячи, — поправил Мадара. — Здесь тысячи самураев, так что мотайте на ус правила, чтобы вернуться домой не по частям, а в целости и сохранности.       Напряжение Кагами выбило искру в глазах. Он обречённо посмотрела на Мадару:       — Во-первых, — продолжил Мадара менторским тоном, — забудьте, что у вас есть оружие. Хоть одна фаланга пальца потянется за ним — сначала убьют вас, затем всех остальных, затем, скорее всего, начнётся война. Тут есть небольшое дополнение специально для тебя и меня, Кагами. Шаринган — тоже оружие. Гендзюцу воспринимается как агрессия, поэтому никак, никогда и ни при каких условиях. Даже если тебе кажется, что никто не видит — у всех стен есть уши, а у этих ещё глаза и голос.       — Понял, — нерешительно кивнул Кагами.       — Тогда, во-вторых. Любое неуважение к Додзэну может быть воспринято как оскорбление. Самураи чокнутые на этот счёт, поэтому за нечаянный чих в его сторону могут убить сначала вас, затем всех остальных…       — Затем война, — закончила Сакура.       — Именно, — довольно подтвердил Мадара.       И хоть он считал её и Кагами одной кровью, в ней не прощупывался ни страх, ни трепет. Громоздкие стены, разбросанное полчище самураев… Даже его это в своё время впечатляло, теперь же Мадара чувствовал в её хладнокровии подвох, но не было и капли лишних сил, чтобы с этим возиться.       Кампаку словно нарочно вёл их к центральному входу мимо площади, где проходило утреннее построение самураев. Знамёна, доспехи, зычные голоса, выкрикивающие приказы, и шорох металлических пластин внушали благоговейное внимание. Мадара неспешно всматривался в железные маски и не находил в них ни капли отличия от тех, что видел в Саносе. Всё то же, все те же. Занятно было бы встретиться с генералом Кандой лицом к лицу в иных декорациях, но его лысина нигде не проглядывала. Наверно, всё ещё отдыхал на денежной горе после удачной вылазки.       Кампаку щёлкнул в воздухе пальцами, и не пойми откуда к нему засеменил седовласый морщинистый человек, которому была доверена забота о самураях Хогэна, Кагами и Сакуре. Поговорив с придворным стариком, Айаме попросил Абэ и Мадару следовать за ним.       Шествуя в замковых коридорах, Абэ распробовал на вкус осадок, оставшийся после того, как его, племянника даймё Огня, поставили вровень с вспыльчивым бестактным недоразумением вроде Мадары. Внимание кампаку к Учиха занозило самурайскую гордость: Абэ всё же бывал здесь чаще, обсуждал вопросы гораздо острее и важнее не только для Огня, но и для Дождя. Да, Мадара толковал о политике здесь, когда Абэ ещё тренировался с деревянным мечом, будучи юнцом тринадцати лет от роду, но даже эта мелочь не могла поставить равно между ними. Абэ чувствовал гнилостный душок от улыбок Айаме. Не потому что его круглое плюшевое лицо выглядело приторно сладко, а потому что он знал о переписках своего дяди и Додзэна. Хогэн был уже слеп и доверял чтение писем племяннику. Абэ знал гораздо больше, чем все думали. Его знания не давали верить улыбкам, ставили большие и многочисленные вопросы относительно всего: почему их встретил сам кампаку, хотя хватило бы замкового распорядителя? Почему уже с порога он уравновесил весы, где на одной чаше племянник даймё Огня, а на другой — глава мелкого провинциального клана? Да, сильного клана. Да — влиятельного. Но ни одна деревня и ни один клан шиноби не может сравниться с целой страной. Но кампаку уровнял их, а значит, уровнял сам Додзэн.       — Додзэн-сама прибудет либо глубокой ночью, либо утром, так что сегодня можете хорошенько отдохнуть, — Айаме вёл почтенных гостей за собой в западное крыло. Кагами, Сакуру и всех остальных самураев он велел расположить в восточном: разделять голову и хвост здесь любили.       — Он не здесь? — удивился Абэ.       — Появились безотлагательные дела, требующие его присутствия, — кампаку бросил взгляд через плечо, — знаете, как оно бывает… Ничего серьёзного. Завтра состоится заседание, на котором вы решите все свои проблемы.       Абэ не стал высказывать вслух, но слова кампаку вызвали недоверие. Безотлагательные дела, требующие присутствия самого даймё, вряд ли столь незначительны, какими их выставляют.       — Здесь ваши покои, — очередной поворот стал последним. — Соседи, — улыбнулся Айаме и взмахнул рукой. — В каждой комнате есть колокольчик, если что-то понадобится, просто позвоните. Завтрак будет готов через час, баня уже растоплена.       Айаме поклонился, и Абэ ответил ему. Мадара прощался кивком. Оставшись в тишине, колеблемой лишь шорохом складок одежд кампаку, он взглянул на утопающего в мыслях Абэ и решил напоследок его растормошить:       — О чём задумались, Абэ-сан? — Абэ резко вынырнул. Слова стекали мимо, не попадая на язык: — Ка-ами, — обречённо протянул Мадара от чудовищной озадаченности Абэ. — Мне всё равно, я спросил из вежливости. Можете расслабить свои извилины и как следует отдохнуть.       Озадаченность как рукой сняло. Её место заняло раздражение, которое разбухло сразу же, как Учиха нырнул в свои покои и плавно, но стремительно задвинул дверь.       — Будь вы самураем, я бы приказал вам совершить сеппуку, — чуть громче обычного бросил Абэ, чтобы хоть как-то отвести душу.       За перегородкой из бамбука и рисовой бумаги стояла глубокая тишина, будто комната пустовала. Абэ не успел перешагнуть порог собственных покоев, как его слуха настиг ответ:       — Искренне желаю вам того же.       Абэ закатил глаза, задвинул за собой дверь и, оставшись наедине с собой, под нос прошипел:       — Сукин сын.

***

      И хотя Абэ как никто другой знал о глазах и ушах, замурованных в стенах любого замка, в сумерках вечера он решился собрать в своих покоях шиноби. Об их малом и скромном собрании, конечно же, уже знал кампаку — во всеведении Айаме сомневаться не приходилось. Понимая это, Абэ было сложно угомонить напрягшихся судорогой нервов, но кое-что его всё же утешало: он был уверен, что их никто не слушает. По крайней мере, так говорил Кагами, а за Кагами ручался в Конохе Тобирама.       Сколь ни хотел бы Кагами похвастаться той же выдержкой, какой обладали Мадара и Абэ, но не мог. Размеры сооружений, число воинов, строгий дворцовый этикет, многовековой авторитет клана Накамура и важность той миссии, которую они сообща выполняли давили его размерами, числом и массой. Он рос в малом клане и до десяти только и знал, что в их скромном храме надо держать полы в чистоте. Он знал родные леса и ориентировался в них гораздо лучше, чем этом огромном, совершенно чужом городе. От всего этого голова шла кругом.       Кагами мельком поглядел на сидящую напротив него Сакуру: спокойный взгляд подчёркивался нахмуренными от глубокого внимания бровями. Чувствовала ли она то же, что и он? Кагами сомневался. Прежде она рассказывала, какого это: открыть глаза и увидеть всё впервые. Смотреть на мир, словно новорожденный во взрослом теле, и помнить абсолютное ничего. Страх бытия, ужас перед огромным миром и своей несоизмеримой крошечностью. Топливо для этого страха целиком выгорело. Возможно, именно поэтому огромный город теперь стал просто большим. Почувствовав на себе его взгляд, Сакура подняла внимательные глаза, заставив Кагами в волнении потупить свои.       — Предлагаю разделиться, — вдруг предложил Мадара, — вы остаётесь здесь и выясняете как можно больше внутри стен, а я выйду наружу.       Абэ недоверчиво повёл бровью:       — Я надеюсь, вы в курсе, что входящий в замок из него не выходит без позволения даймё, — их стремительные, колкие и умные взгляды сплелись.       — Ну, я же не пойду по главной улице под торжественный марш в сопровождении свиты.       — Именно поэтому я надеюсь, что вы так же извещены о том, что если будете пойманы, то это усложнит отношения между Дождём и Огнём. Мягко говоря.       — Именно поэтому я не буду пойман.       — Уверены?       — Абсолютно.       Мадара был губкой, впитавшей в себя всю уверенность мира. Он уверенно говорил, уверенно смотрел и даже дышал так же, что, впрочем, никак не способствовало спокойствию Абэ.       — Рад слышать, но пустить в одиночку вас не могу, — решил Абэ и тут же встретил ожидаемое сопротивление:       — Один всегда незаметней двух.       — Это справедливо лишь для плохих шиноби.       Мадара молчаливо наклонил голову, буравя взглядом пустоту. Слова Абэ поставили его в тупик: как бы он ни желал действовать в одиночку, гнуть свою значило подписаться под своей никчёмностью. Сжав губы и сомкнув у переносицы брови, он спросил:       — Играете на самолюбии?       Губы Сакуры дрогнули. Абэ еле скрывал своё торжество от того, что, наконец, нащупал малейший рычаг давления на своенравного коллегу, однако держался изо всех сил:       — Всего лишь стараюсь мыслить здраво, — самурай насильно давил улыбку на корню. Они вновь друг на друга напористо поглядели и в какой-то момент непробиваемый панцирь Учиха с гулом треснул. Мадара капитулировал с шумным выдохом, — я бы хотел, — тут же вцепился за момент Абэ, — чтобы Кагами-сан был во время вылазки с вами.       Кагами дрогнул, но, казалось, никто этого не заметил. Он искоса следил за Мадарой.       — Я так понимаю, ваше молчание означает согласие? — уточнил Абэ.       — Я так понимаю, да.       — Прекрасно.

***

Кагами был вне себя от волнения и негодования за это самое волнение: каждую секунду он старался собраться и быть самым полезным существом в мире. Он посмотрел на своего двойника и даже в нём увидел внутреннюю борьбу. Клон Мадары оставался невозмутим.       — Насколько вы уверены, что в замке не найдётся того, кто мог бы рассеять гендзюцу? — поинтересовался Абэ, заранее предвкушая хилый ответ.       — Я не уверен, — сложив печати, Мадара принял вид придворной служанки, которых он успел углядеть в скудном, но достаточном для иллюзий количестве.       Женский облик был совершенен. Абэ прежде ответа смерил его своим изучающим взглядом от подола скромного бурого кимоно до гладкой безупречной причёски и остановился на холодно взирающих глазах. То ли в бликах этих глаз на поверхности, то ли в густой тьме глубины сквозило тем, чем обычно сквозит от Мадары. На таких сквозняках у стариков обычно стреляет поясница, но у Абэ подмораживало что-то внутри.       Следом за Мадарой повторился Кагами.       — Прислуга выпускается из замка только по особому распоряжению, но пока вы внутри дворца, так будет легче перемещаться, не привлекая внимания, — рассудил Абэ. — В таком виде вам необходимо выйти из дворца, но не через центральный вход. Через центральный слуги не ходят.

***

      Коридоры изгибались, раздваивались, поворачивали, заканчивались тупиками, но во всём их архитектурном хаосе Мадара всё же шел, словно под путеводной звездой, и был ею же для Кагами. Этажом ниже их встретили коридоры значительно шире прежних, просторные проходные комнаты, самураи и изредка мелькавшая прислуга. Семенившая мимо служанка в том же кимоно, что и все остальные, плавно, мягко и даже грациозно кивнула Кагами, будто узнала в его призрачном облике знакомые черты, на что взвинченный юноша мог ответить лишь рваным неуклюжим подобием. Искоса на него свалился взгляд Мадары: тяжёлый, опрокидывающий. Кагами смутился. И к чувству нелепости пристроился рядышком стыд.       Выйдя на улицу, их лица обдал свежий и влажный воздух:       — Что с нервами, Кагами? — вопрос терзал Мадару всю дорогу. Треклятая тревога юноши входила в его спокойные душевные воды и поднимала рябь.       Внутри Кагами скрутившаяся до предела пружина вдруг резко выпрямилась:       — Исключая то, что в любой момент меня могут убить или моя ошибка может привести к войне, всё в порядке, — пробубнил под нос он.       — Бо-оже… — Мадара успел раскаяться, осознав, насколько его вводная лекция по дворцовому этикету потрепала нежные юношеские нервы. — Возьми себя в руки. Оглянись, — они синхронно подняли глаза на раскинутый за дворцом сад.       Кагами посмотрел на жухлую траву, что в скором времени нальётся цветом, на вымощенные булыжником тропинки меж деревьев и прудов. Снега уже не было, пахло весной, которая в Конохе наступает чуть позже здешней. Всё благоденствие пейзажа омрачил Мадара:       — Чем не прекрасное место, чтобы помереть? Лучше не найдёшь.       Они посмотрели друг на друга: родственного оптимизма Мадара в Кагами не заметил. Ему вдруг стало смешно. На губах смех скрыть гораздо проще, чем в глазах, пусть даже на них натянута дымка иллюзий.       — Пойдём, — Мадара оглянулся и, сообразив, как обогнуть замок и выйти к площади, выбрал тропу.       Кагами взглянул на прощание на ухоженный прекрасный сад как на возможное кладбище и нехотя подметил, под каким из деревьев он хотел бы слечь.

***

      — Что дальше? — взыскательно спрашивал женский образ, за которым скрывались точёные черты Мадары.       — Дальше вы выйдете в сад. За ним располагаются другие строения, дома некоторых чиновников, их слуг… В общем, там надо быть осторожней от чужих глаз. Свернёте налево и, обойдя дворец, выйдете на площадь. Но, — многозначительно отрезал Абэ. — На площади вы уже не должны показываться под видом дворцовой прислуги. Там полно охраны, которая знает, кто, где и когда должен находиться. Сливаться с самураями — заранее плохая идея. Мы не знаем их подразделений и командиров, поэтому с лёгкостью можно ошибиться.       Абэ молчаливо водрузил свой задумчивый взгляд в стену.       — Не томите, Абэ-сан. Рожать годами одну мысль — дурной тон, — странно, но Мадара в женском обличии был ещё более токсичен. Родись он женщиной, мир, должно быть, погряз бы в гремучем яде.       — Есть идея, но… Она требует… определённых… навыков, — неуверенно проговаривал Абэ, всё больше сомневаясь в недавно выдуманной затее.       Брови Мадары выгнулись. Больше всего он не любил нудить ответы на вопросы, а лишние звуки при этом казались унизительными:       — В народе, тем более в замках гейш очень уважают, — намекнул Абэ, — но… это достаточно тонкое искусство, — он вдруг поднял глаза и увидел то, что совсем не ожидал увидеть. Абэ упустил важный момент, когда Мадара сменил облик прислуги на что-то более утончённое. Зато это перевоплощение успела застигнуть Сакура, чьи глаза всё больше округлились.       Абэ ясно видел общим планом три цвета: белая кожа и воротник, чёрное роскошное кимоно, волосы, брови и кроваво-красный на губах, словно упавшая гроздь рябины в сугроб. Его молчание затянулось.       — В искусстве о толщине говорить не принято, — степенно заметила вроде бы та же женщина, но уже совершенно другая с яркой нотой самодовольства в голосе.       — Умеете удивить, — выдавил из себя Абэ, чтобы это как можно меньше походило на комплимент.       — Ничего удивительно, — спокойным струящимся голосом ответил Мадара. То ли срабатывала мелодичность тембра, то ли гендзюцу обманывало не только глаза, но слушать его было приятно. — В моём возрасте стыдно не разбираться в подобных вещах.       Один взмах ресниц, колкое остриё поднявшегося уголка губ — упаси небо оказаться под действием иллюзий. Между самураями принято считать гендзюцу шарлатанством, однако здесь и сейчас оно более походило на то самое искусство.       Выжидающие такого же чудо взгляды обратились к Кагами. Юноша впервые задумался о том, что для гендзюцу важен не только контроль чакры и навыки, но и наблюдательность со щепоткой воображения.

***

      На площади, несмотря на поздний час, всё ещё маршировали отряды самураев то ли ради учения, то ли ради красы и пускания пыли в глаза гостей, а может, что более верно, для обеих целей разом.       — Иди медленней, — наставлял Мадара. — Держи спину прямо, смотри вниз.       Кагами было некомфортно. Для иллюзорного облика необходимо держать образ в голове постоянно, но в том-то и трагедия, что гейш вживую он ни разу не видел.       — Разрешите вопрос? — решился он, чтобы внести в свои думы ясность.       — Не разрешаю. Сосредоточься.       — Есть.       Приказы самураев громко разливались прибоем по площади. Чьи-то глаза нет-нет да и проходились по ним с привычным для самураев вниманием. Кагами неосторожно соскользнул в свой привычный тревожный кювет. Мысли загудели, зароились. Что, если их всё же подслушали? Вдруг он всё запорол на корню, не учуяв за тонкой перегородкой чьё-то миражное присутствие… По спине пробежал холодок. Сколько имён он опорочит, если всё же что-то пропустил? Не просто имён, а кланов! И Тобираму-сенсея, и Мадару-сама, и Хокаге-сама — всю деревню. Нет, больше — всю страну! Да и если вдруг всё вскроется, то от одной его маленькой, ничтожной, как он сам, оплошности, война разразится только из-за него! В животе от нервов всё скрутило, на мысли мгновенно среагировал желудок и сжался, будто чья-то незримая рука скомкала его, заставляя сок, кислоту — всё что есть — вылиться наружу. Кагами побелел без всякой пудры, его взор затуманился, а сам он остановился от накатившей дурноты.       — Что случилось? — грозно и требовательно вопрошал Мадара, останавливаясь следом. Кагами беззвучно помотал головой, закрывая ладонью рот. Один жест Мадаре дал больше тысяч слов. Он обречённо вздохнул: — Не смей, — сквозь зубы процедил Мадара и бегло взглянул на самураев, оставленных позади: те самозабвенно занимались своими делами. — Соберись, Кагами. Иначе я соберу тебя так, что мало не покажется.       — Про… — извинения прервал рвотный позыв, скрючивший юношу в три погибели.       — Дыши, — скомандовал Мадара, положа руку на мальчишеское плечо и чуть его сжав. — Нормально дыши! — шикнул он недовольно. — Глубже. Вот так.       Под медленные глубокие вдохи и такие же выдохи Кагами успокаивался. Вдобавок сжатое Мадарой плечо переключало внимание с желудка на себя. Кагами разогнулся и тут же услышал тяжёлый вздох:       — Всё нормально? — бросил Мадара и устремил взгляд на самураев, встретившись с их командиром взглядом.       — Простите, — виновато ответил Кагами блёклым голосом. Ему всё же удалось кое-как возобладать над рефлексом. — Да.       — Мы слишком задержались. Пойдём.       Рука Мадары скользнула с плеча меж лопаток и подтолкнула Кагами сделать первый шаг. За ним складно вышел второй, третий. Они вернулись в прежний ритм.       — О чём ты думал, когда собирался вернуть Додзэну ужин посреди площади минуту назад? — в вопросе Мадары не слышалась укоризна, как будто он и впрямь хотел знать.       — О том… — Кагами не умел врать, поэтому научился только оттягивать момент истины, — что… моя ошибка может привести к войне.       — Зря волнуешься. В этом нет смысла.       — Но… вы же сказали, что… когда мы только приеха…       — Какой из названных мной запретов мы не нарушили? — предваряя ответ Кагами, Мадара продолжил: — Те, что ещё не успели, нарушим в своё время. По итогу война всё равно будет. Расслабься.       От потрясения Кагами не находил слов ответить. Он скосил взгляд на спокойное лицо Мадары, и от этого спокойствия мир рухнул второй раз.       — Что? — отрешённо переспросил юноша.       — Война в любом случае случится.       — Я думал, мы здесь, чтобы предотвратить её.       — Мы здесь, чтобы знать, с кем мы будем воевать, — ещё тише обычного ответил Мадара.       Кагами угрюмо потупил взгляд под ноги.

***

      Сакура не любила замки и крепости: в них зарождалось ощущение запертой золотой клетки. Она не терпела на себе чужих взглядов и всячески старалась прятать то, что их неизбежно приковывало. Именно поэтому розовые волосы были всегда собраны в хвост, из которого выбивалось лишь несколько прядей, что когда-то были чёлкой. Именно поэтому лоб был перевязан белой лентой, скрывающей бьякуго, существование которого отзывалось беспомощным разочарованием. За год упорных тренировок с Хаширамой и Мито ей удалось вернуть базовые знания ирьёнин дзюцу, но бьякуго всё так же не давалось. То ли с памятью о прошлой жизни у неё пропали все навыки, то ли печать на спине их блокировала. В любом случае, ромб на лбу был мало того что бесполезен, так ещё и вреден. Сколько коварных взглядов он привлекал за последние два года…       В зале приёмов было много еды, питья, самураев и гейш – всё в честь прибывших гостей. Кагами, точнее его клон, неотрывно следил за танцами гейш под мелодию флейты, барабанов и сямисэна. Освещённый электрическим светом зал терял в интимности, но зато вышивки кимоно легко поддавались изучению. Сакура следила за их движениями и пропадала в мыслях. Взгляд чересчур быстро стал отрешённым. В зелени глаз шелохнулось воспоминание, нещадно полоснувшее остротой. Сакура вздрогнула, встряхнула головой и вновь огляделась. Стены, потолки, самураи, чиновники… Ей становилось дурно. Кружившие гейши, расшитые кимоно… Её дыхание незаметно ускорилось, жаром полыхнула кожа. Благодаря ками за то, что её место было не в первых рядах, она поднялась на ноги и скользнула на террасу. Обилие холодного воздуха ещё больше вскружило голову. Сакура упёрлась в перила. С частым дыханием оказалось не так просто совладать. Пальцы крепче вжались в дерево, глаза зажмурились. Ещё сложнее было вытеснить из памяти дёготь воспоминаний…       — Всё в порядке? — его голос перекрыл тишину улицы и приглушённую музыку разом. Сакура вздрогнула и резко обернулась. Появление клона Мадары было неожиданным и нежеланным. Его глаза были слишком внимательны.       — Нормально. Душно.       Мадара разбирал её побледневшее лицо по чертам, он хорошо их читал. Застигнутая врасплох, она с трудом сглаживала собственную неуверенность, что заставило его задержаться. Медленным шагом он подошёл и встал рядом у перил.       — Не похоже, чтобы тебя что-то здесь удивляло, — замечание Мадары хоть и было сказано легко, однако вколачивало в пол ударом молота. Он скосил взгляд на неё.       — Что конкретно должно было меня удивить?       Он усмехнулся себе под нос.       — Твоя печать… — оставив её без ответа, Мадара перескочил к более интересному: — Часть её исчезла в Саносе?       Сакура в напряжении замерла. Она прекрасно понимала вывернутую нараспашку душу Хаширамы, ориентировалась в Тобираме, но меньше всего она представляла, что ей ждать от Мадары. За год в Конохе они почти не общались и виделись только изредка, по случайности, сводившей их на одной улице.       — Да, — ответила она, внимательно за ним наблюдая.       — Если у тебя есть, что сказать, то советую это сделать сейчас.       Он взглянул на неё острым препарирующим взглядом, от которого всё внутри сжалось. Закусив изнутри щёку, Сакура обронила взгляд под ноги:       — Пока Хаширама-сама позволял, я перечитала почти все свитки Сенджу с фуиндзюцу, но не нашла ни одной похожей печати. Мито-сан тоже без понятия, что это. Мне нечего сказать.       — И это настораживает.       Сакура с горечью усмехнулась, повернувшись к саду. Последние дни с неё не сводили прицелы Тобирама и Тока, их подозрения заразой поразили Хашираму и Мито. Единственный, кто оставался с ней, это Кагами, но и того порой прошибали током каверзные вопросы. Подозрения выжигали вокруг неё одиночество, от которого она не так давно отвыкла и теперь вновь свыкалась. Всё это утомляло.       — Тоже думаете, что я на кого-то работаю?       — Не исключаю, — Мадара сгорбился, упираясь предплечьями на перила. В тишине он взбросил кистями и продолжил размышлять: — Похоже, что твоя печать и демон Саноса как-то связаны. Демон и Дождь тоже связаны, пусть и опосредованно. Да и ведёшь ты себя так, словно уже бывала здесь, — он посмотрел на неё и в завершение приподнял брови, не озвучив выводы, которые сами собой напрашивались.       — Вы так решили, потому что на фоне Кагами я выглядела слишком спокойно? Он всегда был впечатлительным.       Мадара не мог при всём желании с этим спорить.       — Ты очнулась два года назад. В Коноху пришла год назад. Что ты делала год до этого?       Мадара развернулся вполоборота и пристально вгляделся в её залитое сумерками лицо. Она тоже смотрела на него, долго и погружёно, словно в голове складывались в единую цепь события. По тому, как долго она молчала, стало понятно, что часть этой цепочки ей хотелось бы скрыть.       — Красноречиво, — заметил Мадара и сбросил тем самым отрешение из её взгляда. — Поделишься?       — Нечем делиться, — Сакура встряхнула головой и нахмурилась, обернувшись к раскинутому голому саду. — Меня угораздило оказаться посреди войны между Странами Травы и Земли. Весь год я только и делала, что пыталась выжить.       Позади прозвенел завершающий аккорд, после которого зал наполнился аплодисментами. Шум и мишура вечера притуплялись во тьме улицы, исчезали в черноте воспоминаний. Сакура чувствовала вставший поперёк горла ком, который ни сейчас, ни когда-либо прежде не удавалось проглотить. Оставалось лишь дышать. Так часто, чтобы расслабить спазм. Так редко, чтобы не услышал Мадара.       Застывшую тишину вдруг разбил грохот, в котором угадывался звук битого стекла. И Сакура, и Мадара резко обернулись назад, увидев за сёдзи мелькание взволнованных чем-то теней.       — Пойдём, — сказал он, но посмотрел так, что становилось ясно: разговор не закончен.       В зале царили хаос и сумятица. За спинами вскочивших самураев Хогэна и Додзэна сложно было что-то понять. Клон Мадары проскользнул вперёд, Сакура двинулась за ним по пятам.       У импровизированной сцены, где уже закончили выступать гейши, на коленях сидела девочка лет десяти и роняла крупные слёзы, держа окровавленную руку подальше от себя и особенно — от своих глаз. Рядом с ней сидел Айаме и с трепетом и почтением что-то лепетал. Чуть поодаль в свалке из опрокинутой еды и осколков посуды, в земном поклоне согнулась служанка.       — Сакура-чан! — вскричал с облегчением Кагами и кивнул головой, призывая на помощь.       Сакура подошла к девочке и кампаку и присела рядом.       — Что произошло? — спросила она, всматриваясь в рану на пальце и замечая в ней прозрачный осколок.       — Принцесса Мидзуки очень сердобольна, — отозвался Айаме и подул несколько раз на палец. Сакура поклонилась как могла, но девочка не заметила, продолжая плакать от боли и вида крови. — Служанка опрокинула поднос, химе ринулась на помощь — и вот…       — Позволите? — спросила Сакура, ища разрешения в глазах кампаку. Решительность в ней просияла так ясно, что Айаме не стал упираться и оправдываться тем, что придворный лекарь уже в пути. Он передал руку девочки Сакуре и дал кому-то из самураев знак относительно неловкой служанки.       — Мидзуки-химе, меня зовут Сакура…       Девочка убрала рукав, показав вытянутое зарёванное лицо.       — Больно! — всхлипнула она, губы выгнулись дугой вверх.       — Надо чуть-чуть потерпеть, — мягко попросила Сакура, вглядываясь в голубые девчачьи глаза. Соль делала их почти бирюзовыми.       — Кровь! — вновь подавилась химе всхлипом.       — Не надо на неё смотреть.       — Ай! — взвизгнула химе, когда Сакура резко вынула осколок. Самураи Дождя встрепенулись, как дрессированные именно на этот выкрик псы. — Больно!       Свечение вокруг рук Сакуры быстро заживляло рану. Химе морщилась, ёжилась и неуёмно роняла гроздья слёз. Не найдя поблизости какой-нибудь тряпки, Сакура стянула с головы белую ленту и вытерла кровь с маленькой ладошки. Айаме взглянул на бьякуго, затем на невредимую руку принцессы.       — Мидзуки-химе, — прощебетал он и деланно изумился: — Что случилось, почему вы плачете?       — По-пор-ранилась! — заикаясь, ответила девочка, всё ещё жмурясь.       — И где же рана? Я её совсем не вижу!       — Н-на пальц-це!       — Я всё равно не вижу.       Почувствовав необходимость распахнуть веки и ткнуть пальцев в случившееся недоразумение, принцесса открыла глаза и боязливо взглянула на свою ладонь. Её судорожные вздохи замедлились, солёные токи приостановились. Другой рукой она смахнула слёзы с глаз и посмотрела внимательней, но так ничего и не нашла. Её растерянный взгляд остановился на Сакуре.       — Это магия? — спросила девочка, шмыгнув носом.       Сакура улыбнулась.       — Почти.