Основатель

      Утро следующего дня выдалось необычным для здешних мест: яркое солнце, кристальное небо, приятная свежесть воздуха — близилась весна и спорить с этим не приходилось. По-весеннему грязно под ногами и чисто над головой — именно так природа встречала конную вереницу, что охраняла роскошный паланкин. Даймё Додзэн Накамура возвращался домой в медленной и укачавшей его тряске, мечтая ощутить стопами недвижимую земную твердь. Подпирая своё вытянутое и морщинистое лицо кулаком, он то крутил пальцем длинную седую бороду, которая с годами делалась всё реже и белее, то касался волос, заплетённых в низкий пучок. К завтраку у него была уйма мыслей.       Стук в окно оборвал его размышления. Из щелей заслонки выпирали солнечные лучи. Додзэн сдвинул её и увидел клочок выбеленного светом лица Ичиро.       — Уже скоро, — если Ичиро и болтал пустое, то только чтобы начать разговор.       — Хорошо, Ичиро-сан, — холодно и сухо ответил даймё, одолеваемый раздражением.— Это уже седьмой провал. Седьмой ребёнок, — его мысленная мозоль лопнула в столь скудном замечании, на очереди было терпение.       С тех пор как они тронулись из пределов секретной крепости Азай, Додзэн мало говорил вслух, отдаваясь внутренним монологам.       — Сожалею, господин. Все утверждают, что искусство требует жертв, но больше всего кровавых алтарей на стороне науки. Разрешите сказать вам моё мнение, господин?       Вынырнувший из себя Додзэн еле заметно кивнул.       — Не сочтите за грубость, но беспризорники — хороший расходный материал, доступный всегда, везде и в большом количестве, но, увы, не надлежащего качества. Наши неудачи вынуждают нас пересмотреть свои подходы к делу.       Глаза даймё сверкнули интересом. Он приосанился и тут же почувствовал бедственное положение своей затёкшей спины.       — И что ты предлагаешь?       — Всё просто. Дети погибают, потому что не в силах выдержать всей мощи биджу. Чтобы быть сосудом для таких объёмов чакры, надо либо быть весьма большим сосудом, либо же знать, как с такими объёмами обращаться, чтобы под давлением каналы чакры не лопнули прямо как у тех бедолаг, — в словах чувствовался пустой математический расчёт, что подтверждали умные, глядящие вглубь дела зелёные глаза. Если все люди в мире созданы из плоти и крови, то Ичиро из формул и стратегии.       — Дети с большим объёмом чакры? — этот вариант показался Додзэну наиболее простым. Он обгладывал его до тех пор, пока не нащупал твёрдый несъедобный костяк, который по случайности первым озвучил Ичиро:       — Было бы неплохо. Хорошо бы подошли Узумаки, что их, конечно, не обрадует.       Они молча переглянулись. Процессия в этот момент остановилась, видимо, подойдя к вратам и ожидая их открытия. Немного поразмыслив, Додзэн всё же сдался:       — Вы встречали кого-то из клана в жизни?       — Нет, господин. Но недра ваших библиотек и архивов хранят интересные сочинения тех, кто встречал, — видя неугасающую требовательность Додзэна, Ичиро продолжил свой рассказ. — Среди них самое интересное, касающееся Узумаки, принадлежит монаху Сохо Какуси. Белая ворона своего времени. Помимо биджу, увлекался теорией о предназначении родов. Одним он отделял роль вечно бранящихся, другим — роль миротворцев. Об Узумаки он писал занимательные вещи. Например, что сочетание больших запасов чакры и бесчисленного количества запечатывающих техник что-то да говорит о предназначении клана. Например, что они по природе своей рождены, чтобы удерживать в себе зло. Сохо был единственным среди своих современников, кто упоминал биджу, так что можно предположить, что он считал Узумаки лучшей клеткой для них.       Додзэн хмыкнул и накренился вперёд, когда паланкин снова тронулся. Про себя он подумал, что Ичиро один из самых мудрейших из его людей. Неудивительно, что они оба читали одни и те же работы, в том числе написанными Сохо. Один из его трудов «О ёкаях и богах» упоминал озеро, расположенное в точности там, где покоились ныне воды Саноса. В те времена Санби впервые дал о себе знать, что породило много слухов и историй. В конце концов, Сохо стал поборником биджу, а Додзэн решил рискнуть и воспользоваться наводками давно почившего монаха. К несчастью, труды Сохо о хвостатых заняли целую толстую монографию, часть которой покоилась в Дожде, другая, предположительно, в Огне.       Мысли о потерянных знаниях так увлекли Додзэна, что он не сразу понял, что паланкин прекратил свою удручающую качку.       — Прибыли, — озвучил Ичиро и отошёл, расчищая путь своему господину.       Слуги распахнули дверцы. Додзэн степенно спустил свои уставшие ноги на землю, хрустнул коленями и вышел на залитую солнцем площадь. Глубокий вдох прочистил лёгкие от усталости, на глаза обрушилось яркое солнце. Щурясь, Додзэн огляделся кругом, придерживая катану на поясе. Неприступные белые стены, родные чёрные пагоды, чёрные знамёна с золотой вышивкой… Ему вмиг стало хорошо, даже прекрасно. Осмотрев всё, он, наконец, одарил взглядом павшего ниц Айяме и вышедшую на поклон прислугу.       — Я надеюсь, у тебя исключительно хорошие вести, — сказал он кампаке, позволяя тому встать.       Круглое лицо Айяме озарилось радостной улыбкой:       — Конечно, господин, — сказал он, смешно поднимаясь враскорячку, затем с накатившей одышкой махнул рукой, прогоняя носильщиков паланкина и охрану прочь. — Го-господин, Ичиро-сан, — приветственно наклонился он и высокому светловолосому мужчине, к которому тянулись солнечные лучи, словно углядев в нём своего. — Угодно ли пройти отдохнуть?       Додзэн, прочувствовав благотворное влияние солнца и воздуха на свои худобедные суставы, ответил:       — Оставим отдых Ичиро-сану, — он с многозначительной остротой взглянул на Ичиро: — А потом найдите мне то, о чём мы сейчас говорили.       Проводив взглядом копну золотистые волос, Додзэн посмотрел на брызжущее удовлетворением круглое лицо кампаке и кивнул в сторону сада. Они двинулись в обход дворца медленным прогулочным шагом:       — Абэ-сан прибыл? — тут же поинтересовался Додзэн, отходя от поездки и разговора, её завершившего.       — Да, господин, — кивнул Айяме, складывая руки в замок перед собой.       — Один?       Айяме хитро и довольно улыбнулся:       — Не стану допытываться, как вы могли знать о том, что Учиха Мадара приедет, но смею лишь сказать, что ваши источники надёжны.       Додзэн одобрительно ухмыльнулся и загадочно произнёс:       — Мои источники — его гордость и заносчивость.       — Пусть будет так, если вам угодно, — улыбнулся кампаке. — Прикажете их видеть сегодня?       — Да. Позови их к полудню. А затем вечером необходимо устроить для гостей приём. Позаботься о нём. Пусть всё пройдёт как можно лучше.       — Да, господин.       Они вошли в сад, где со всех сторон слышалось наперебой птичье пение, и не успели продвинуться вглубь, как многоголосый щебет перебил звонкий голос любимой птахи:       — Папа! — за спиной услышал Додзэн, обернулся и тут же угодил в ловушку из тонких, но цепких рук дочери. Она радостно и нетерпеливо его обняла и, поцеловав в щёку, отстранилась, чуть смутившись пуговичных глаз Айаме. Додзэн смягчился в улыбке. — Давно ли ты приехал? — спросила она, сверкая счастливыми глазами.       — Только что, — хрипло ответил он и невольно залюбовался ею.       Мидзуки он обожал и за неё готов был жить и умирать. Удивительно, что сына от первого брака он такой привязанностью не баловал, хотя его тоже любил, но по-своему. Любил так, чтобы воспитать в нём воина. Дочь же любил, потому что не мог не любить. Без условностей, без целей, без причин. Просто потому что она жила на этом свете, смеялась и наслаждалась своей беспечной юностью.       Его лицо вдруг омрачилось.       — Что случилось? — тут же заметила перемену Мидзуки.       — Я хочу, чтобы сегодня вечером ты была со мной и нашими гостями, — сказал он, едва заметно хмурясь. — Сегодня очень, очень важный день, милая, — Додзэн положил на чернявую макушку дочери ладонь и пригладил голову. Она внимательно его слушала. — Надень лучшее кимоно и хорошенько вспомни все манеры.

***

      В полдень Абэ нервно сжимал кулаки перед дверьми приёмного зала вместе с клоном Мадары и отрядом самураев. С самого утра до настоящей минуты он только и делал, что осуждающе косился на Мадару. Тот стоял ровной, недвижимой горой с аурой уверенности и спокойствия, так свойственной ему и так возмущающей нынче Абэ: о каком спокойствии может идти речь, если с прошлого вечера настоящий Мадара так и не соизволил вернуться в замок? Воздух заполонило спёртое недовольство.       У запертых дверей в зал стояла дворцовая стража. Два воина с нагинатами буравили пространство стеклянными глазами и украшали собой интерьер. Дверь отворилась тихо и неслышно. Выглянула довольная чем-то розовощёкая голова Айяме, а затем уж выкатилось его низкое и широкое тело. Он приветливо поклонился в пояс и получил в ответ такой же поклон от ожидающих:       — Проходите, господа, — он подвинулся, освободив проход, и сделал приглашающий жест взмахом маленькой ладошки. Мадара взглянул на Абэ и словно бы позволил ему сделать первый шаг.       В просторном помещении одна из стен представляла собой задвинутые сёдзи, что скрывали, должно быть, один из чудеснейших видов замка, вторая была украшена искусно шитыми гобеленами, на третьей, что напротив входа, во всей красе висел герб Накамура. Даймё встречал гостей внимательным взглядом и тишиной, не весть что значившей. По правую руку Додзэна восседало полчище солдат Накамура, левая сторона пустовала и ожидала воинов Ямамото. Беглым взглядом Абэ насчитал не меньше тридцати самураев, Мадара от счёта врагов, как и всегда, воздерживался.       Почти сразу же ссохшиеся губы Додзэна тронула довольная улыбка, внимание соскользнуло с Абэ на Мадару. Подбородок даймё приподнялся, взгляд заострился. Тишина отчего-то представлялась многообещающей прелюдией, и даже шорох встающих по левую руку от даймё самураев Ямамото не мог её поколебать. Айаме примостился рядом с даймё и кивнул гостям, призвав их к приветствию. Мадара внутренне вспыхнул: эта часть официальных визитов ему претила, как ладонный дым. Он считал её чистой воды унижением. Лицо в отвращении перекосилось. Одолеваемый оравой демонов, в невероятном напряжении и раздражении Мадара с зубным скрежетом отвесил злосчастный поклон.       — Рад видеть достопочтенных гостей в моём доме, — торжественно произнёс Додзэн, но Мадара так был поглощён своим гневом, что услышал в словах насмешку. — С чем бы вы ни пришли, боги нам однозначно благоволят, — продолжил даймё, имея в виду ясный солнечный день.       Наконец-то они выпрямились. С души Мадары будто скинули позорные рабские цепи. Он острым, пронизывающим взглядом посмотрел в глаза Додзэна, всё ещё пробуя представить для него самую мучительную смерть. Вторая вспышка раздражения не заставила себя ждать: даймё наверняка знал, зачем они здесь и без всякого стеснения болтал о погоде. Градус накала Мадары перевалил все допустимые значения, он точно решил, что сейчас лучше держать язык за зубами и позволить блистать дипломатическими навыками Абэ.       — Мы здесь, потому что ваши люди вторглись на наши западные границы, перебили наших людей, захватили Санос, затем пробудили ёкая и забрали его, — без запинки перечислил самурай.       Додзэн принял задумчивый вид. Мадара пытался представить, что он сейчас выдаст, и уже заранее готовился взорваться от того, насколько Додзэн и Хогэн одного помёта. Он думал, что он готов ко всему, но даймё смог его покорить:       — Если вы хотели похвалить моих солдат, то мне лестно, но легче было отправить письмо, — сказал Додзэн и расплылся в снисходительной ухмылке.       Абэ в растерянности не мог подобрать слов, но его уязвлённый взгляд о многом сказал за него. Как ни парадоксально, но на Мадару сходило спокойствие: такие же гремучие люди, как он сам, способствовали его утешению. К слову, как и ранимость тех, кто к их яду не приспособлен. Он выпрямил спину и не сводил глаз с удивительной и смертельной кобры, которую все знали под именем Додзэна Накамура. При возможности он бы ещё зааплодировал, но, увы, это не театр.       — Это военный конфликт, который потянет за собой войну… — опомнившись, продолжил Абэ, но был перебит:       — С кем собираетесь воевать? — поинтересовался Додзэн как бы между прочим.       — За этим мы и здесь.       — Вы же прекрасно знаете, что конфиденциальность — это наше кредо. Я не могу вам сказать, кто заплатил круглую сумму за «ёкая». Вы зря сюда пришли. Вам стоит искать информацию у иных источников, если они, конечно, существуют. Или смириться со своей неспособностью отстоять честь и интересы страны.       — Вы слишком безразличны к тому, что граница нарушена именно с вашей стороны, — вкрадчиво, заглядывая прямо в темень зрачков Додзэна, сказал Абэ. — Это даёт повод задуматься.       Додзэн ответил не сразу, и всех накрыла многозначительная и тяжёлая тишина.       Мадара, не принимавший в дискуссии участия, вдруг удивился словам Абэ. Словам, которые ещё ни разу и никем не были произнесены. До сих пор все были уверены, что армию Додзэна всегда кто-либо нанимает — это норма вещей в мире. Никогда, даже будучи нанятыми, солдаты Накамура не прячут своих гербов, потому что в этом и смысл: быть несущим смерть возмездием напоказ всем возможным покупателям. Чтобы все видели, что сражаются люди Накамура и видели, как они это делают, а затем в любой непонятной ситуации нанимали эту военную мощь в своих целях. Своего рода самая успешная реклама. Однако никому в голову не приходило, что, возможно, в этот раз или в любой из других случаев Накамура никто не нанимал. Они действовали, повинуясь воле Додзэна. Сейчас же, высказавшись на этот счёт, Абэ балансировал на грани идиотизма и гениальности, но Мадара не спешил определяться, как и сам Додзэн, видимо, не ожидавший таких заявлений.       — Интересно… — промолвил он, — но не отнимайте хлеба у конспирологов. Мой дом — полная чаша, моя страна — рог изобилия, к которому бредут люди со всего мира. Просто так бы не шли. Они знают, что разбогатеть здесь — это дело двух или трёх лет. Мои люди счастливы и вместе с ними счастлив я. Нам более нечего желать. Соответственно, лишние конфликты нам ни к чему. Если вдруг вы предали забвению то, что именно моя страна объявлена нейтральной, то спешу вам это напомнить. Когда чужаки хотят войны, мы подаём им оружие, когда хотят мира —стол переговоров. В этом миссия моего дома.       — Я понимаю, Додзэн-сама, и ни в коем случае не хотел вас обвинять…       — Но на что-то, отличное от обвинений, это не похоже.       — Я лишь хотел сказать, что оглашённое имя заказчика будет полезно нам всем.       Додзэн так не считал. Он обратился к Мадаре:       — А как вы считаете, Мадара-сан? Мой ли приказ привёл самураев к Саносу? А если не мой, то нужно ли мне разглашать информацию, за которую я и все осведомлённые люди отвечают честью?       Мадара прочистил горло. В его настроении вновь появилась неровность. Слова Додзэна покоробили: они звучали или хотели звучать оскорблением его имени, были призваны из горла наружу только с тем, чтобы вновь ткнуть его носом в то самое позорное поражение. И перед кем? Перед людьми, которых он презирал? Раньше он так и думал, пока не увидел, что это люди, которых он недооценил. Додзэн не высказывал кичливости, но очевидно гордился своими победами и насмехался над его поражениями, только делал это в глубине себя, скрываясь за завесой снисходительности.       — Спросите лучше о смысле жизни, — уклонился от ответа Мадара и своей иронией заслужил поощрительный смешок даймё.       — И вы мне скажете, в чём смысл жизни? — с наигранной улыбкой спросил Додзэн.       — Нет. Но над смыслом жизни можно размышлять как угодно. Насчёт вас следует орудовать фактами, которых у меня пока что нет.       Мадара умышленно выделил «пока что», что тут же занозило даймё слух. Губы его дрогнули, роняя усмешку и придавая лицу более серьёзный и несколько угрожающий вид:       — Пока что… — повторил он. — Стало быть, поисковые работы ведутся?       Вопрос риторический. Додзэн сцепил руки в замок и глубоко вздохнул. Его брови недовольно нахмурились, и не прикрытое ухмылкой недовольство заставило всё внутри Абэ сжаться, потому что он знал, что значат эти слова и полное молчаливое согласие Мадары.       — По нашим законам, Мадара-сан, это вполне сойдёт за шпионаж с высшей мерой наказания. Когда самураи нанимают шиноби, всё уже кристально ясно. Но вы решили рыть себе могилу дальше и открыто в этом признались. Прежде чем я приму меры, — кровь в венах Абэ похолодела, — вы, надеюсь, утолите моё любопытство и поведаете причину такого безрассудства.       Глаза Додзэна воззрились на Мадару, как на философский камень.       — Ваши законы весьма милы, называя шпионажем то, что у нас зовётся справедливостью, — нервы Мадары, до этого спокойные, начали натягиваться. — Но. Как видите, я выбрал ваши правила, а не правила вашей страны, — брови даймё удивлённо и непонимающе выгнулись. Не дожидаясь, его вопросов, Мадара, облизнув пересохшие губы, продолжил: — Если вы не причастны, то эти игры не должны вас беспокоить.       — Если бы в этих «играх» участвовали только вы и я, то законом можно было бы ради интереса пренебречь, — лукаво заулыбался Додзэн. — Но здесь есть третье имя, которое никто и никогда не должен узнать.       — Если я узнаю имя, то это моя заслуга и ваша недоработка, а не моё преступление и ваша правда. Потом можете воспользоваться своим советом и описать свой восторг в письме. Ехать в Коноху необязательно.       Ужаленный своим же жалом и отравленный своим же ядом, Додзэн замер в полном смятении, в то время как его охрана, услышав возмутительное оскорбление, схватилась за клинки. Кто-то уже успел обнажить сталь, но Додзэн сделал резкий взмах рукой и весь пыл борцов за честь своего хозяина сошёл на нет, хотя враждебное возмущение застыло на их лицах прочно.       Абэ побелел, сердце его билось дробью, родственной с той, что заставляла трепетать сердца других самураев. Он не боялся погибнуть. Он готов был умереть каждый миг своей жизни, но он боялся до тошноты, что подобные выходки отбрасывали тень не только на Мадару, но и на всю страну, а значит, и на его господина Хогэна. Больше всего в этой жизни он боялся запятнать честь: господина, своей семьи, свою. И вот, что так разительно и ясно ему открылось в эту секунду: запятнать честь — это то, чего Мадара нисколько не страшится.       В умных, но сдержанных глазах Додзэна решалась их судьба.       — Смело, — сухо обронил даймё так, словно слова Мадары прошлись по касательной его чести, не задев ядро. — Посмотрим, чего вы стоите.       Он вернул губам выражение прежней снисходительности.

***

      Где-то на другом краю города посреди угомонившегося после бурной ночи квартала, в одной из приватных комнат «Красного клёна» словно замертво валялось тело Мадары. Не понимая, который сейчас час, не до конца осознавая, где он и в каком положении, Мадара медленно и мучительно просыпался, упорно отказываясь открывать глаза. Этим утром он понял: годы берут своё. То, что в двадцать называлось аперитивом, к исходу третьего десятилетия обернулось смертельной дозой и каралось страшной головной болью, тошнотой и свистопляской: Мадара не мог отделаться от ощущения палубной качки. Всё, что ему хотелось — это уснуть и проспать этот день, но как назло он всё больше впитывал в себя проклятую бодрость. Настало время — он открыл глаза и тут же пожалел: яркий солнечный луч, падавший подле него, отозвался резью в голове. Мадара болезненно поморщился и свернулся в кокон из одеяла.       Зачем в борделях окна? Мадара озаботился вопросом, но собственные мысли казались несносно громкими и от каждого произнесённого в уме слова извилины словно протыкали ножом. Он отдалённо догадывался, что бы ему на это ответил БиДи. Что-то из разряда: «В борделях окна не нужны, в отличие от приличных публичных домов». Мадара попытался вспомнить хоть один случай, когда он после любовных утех ложился рядом с куртизанкой и загадочно смотрел через окно на усыпанное звёздами небо, но не смог. Такого попросту с ним не случалось. Может, с кем-то вроде Хаширамы такое недоразумение происходило, но людям вроде него простительно смотреть на эти чёртовы звёзды в эти чёртовы окна, даже влюбляться в проституток и называть их в пьяном угаре любовью всей своей жизни. Мадара вспомнил этот случай из биографии нынче примерного семьянина Хаширамы и еле сдержал смешок, который расколол бы его больную голову надвое.       За стеной тишина сменилась на чьи-то шаги и разговоры. По дрожанию стен и собственного черепа Мадара угадал, что в коридоре басят голосовые связки БиДи. Он приготовился к тому, что здоровяк вряд ли пройдёт мимо дверей этой комнаты и оказался прав.       — Чёрт подери, старая ты рухлядь, — смеясь гаркнул БиДи. Лицо Мадары, скрытое под одеялом, приняло выражение боли и смеха одновременно. — Мадара, что с тобой стало?       — Я, кажется, умер, — ответил тот глухим слабым голосом и вдруг ощутил, насколько высохло его горло и рот. Головная боль отошла на второй план перед ощущением жажды.       — Я это заметил. Я спрашиваю о том, почему тебя убивают три бутылки сакэ.       — Потому что… это целых три бутылки сакэ? — предположил Мадара, а затем задался другим вопросом: — Меня больше интересует, почему ты жив?       — Э-э, брат, — довольно протянул БиДи. — Моя печень самая работоспособная на этой земле.       — Счастливчик.       — Я пришёл, чтобы помочь твоей.       Этих слов хватило, чтобы выманить Мадару наружу:       — Ну и видок, — БиДи сколь мог высказал сочувствие. — Как восставший из ёми. Как оживший полуразложившийся мертвец. Как залежавшееся протухшее мясо. Как…       — Достаточно комплиментов, — загробно прохрипел Мадара, потирая руками помятое лицо. — Умоляю, закрой проклятое окно. Зачем тебе тут вообще окна? — спросил он, всё ещё пряча лицо в ладонях, и на слух определил шорох занавесок, после чего отнял руки и облегчённо вздохнул.       — Окна не нужны в борделях, а мы — приличное заведение.       Мадара усмехнулся. БиДи наклонился к футону и поставил рядом с ним поднос, где ютились чайник, пиалы и целый кувшин с водой, на который тут же устремились с жадным блеском глаза Мадары. Он тут же схватился за него и стал жадно пить так самозабвенно, что вода стекала по подбородку вниз по шее.       — Воскресай и приходи в кабинет, — сказал БиДи и встал, высоко возвысившись. Он сделал пару шагов к выходу, а затем счёл нужным добавить: — Там твой сокол нервничает.       Мадара отлип от кувшина и непонятливо уставился, ещё не до конца понимая, о ком речь.       — Кагами верезжит о том, что вам надо срочно возвращаться, — помог ему южанин и вышел.       В комнате из звуков осталась лишь пульсация в висках.       Через час Мадара вошёл в кабинет БиДи, и тот одобрительно кивнул головой, видимо, оценив преображение, что произошло с момента последней их встречи. Алчущие и потерявшие всякое терпение глаза Кагами впились в Мадару с порога, а сам юноша подскочил с дивана и, видно, не замечая его состояния, начал говорить:       — Мадара-сама, уже час дня!       По расчётам Кагами они должны были вернуться в замок вчера вечером.       — Всё под контролем, — медленно, растирая виски пальцами, сказал Мадара и упал в кресло.       — Но… Додзэн-сама…       — Парень, — вмешался позабавленный разыгравшейся миниатюрой о смерти и жизни БиДи, — всё под контролем. Расслабься. Здесь не принято изводить себе нервы, — по-доброму улыбнулся южанин, подвигая ещё один графин с водой к Мадаре. В этот раз Учиха нашёл в себе такт налить воду в пиалу.       Кагами плюхнулся на софу с видимой зудящей нервозностью, от которой у него задёргалась нога. После нескольких звучных глотков Мадара поставил посудину на стол БиДи, обмяк на кресле и шумно вздохнул, приглаживая волосы назад. Ещё секунда тишины, в которой он под пристальные взгляды БиДи и Кагами собирал свои мысли, а затем красная лента разговора, наконец, была торжественно перерезана:       — Итак, — начал Мадара, нащупывая нужную громкость под боль в голове. Меньше всего в этой жизни ему хотелось сейчас заниматься тем, ради чего он здесь оказался. — Санос. Что вообще слышно?       БиДи водрузил локти на стол, сплёл пальцы в замок и положил на них подбородок в задумчивости. Сколь бы Мадара ни кидался в сторону «Красного клёна» уничижительным «бордель», однако это заведение было самым что ни на есть приличным публичным домом. Сюда приходили люди видные и при деньгах. Многие из них занимали важные посты в стране, многие нашли в БиДи, как и Мадара, задушевного собеседника и приятеля. Через его южные уши проходило много тайн и секретов и все бережно хранились.       — О Саносе, на удивление, говорят и говорят много. Особенно о зверюге, что выползла из озера. Болтают все кому не лень, даже чиновники, но никакой конкретики. По крайне мере, ничего, что может тебя заинтересовать. Вот что я понял за всё это время, что я здесь, — БиДи откинулся на спинку. — По началу мне казалось, что все мои клиенты просто умеют хранить секреты дворца за зубами даже после бутылки сакэ, а теперь я понимаю, что дело в другом. Кажется, даже приближенные Додзэна не знают всего, что на уме у старого. Серьёзно. На днях пытался разболтать казначея, единственное, что удалось узнать, что золото ещё не поступало в казну. До него уже давно никто не допытывается, от кого золота, — все свыклись, что он не знает. Не скрывает, а именно не знает. Складывается ощущение, что так во дворце со всеми. Уверен, даже кампаке не посвящён во все тайны разом.       — За последние месяцы кто-то приезжал во дворец?       — Затишье, — пожал плечами БиДи. — Да и сам знаешь, за такими делами при параде не приезжают. Всё решается тихо и незаметно. Так, как вы, приезжают только потерпевшие. Сам-то на кого думаешь?       Мадара закрыл веки и некоторое время молчал:       — Ни малейшего понятия, — сокрушённо вздохнул он. — Если бы не зверь, было бы гораздо проще. Против нас что-то есть у Земли, что-то у Молний. Но здесь не вопрос вражды, здесь вопрос трофея. А демона могли хотеть все. Чего уж там, — Мадара распахнул веки и несколько раз моргнул. — Я бы тоже не отказался.       Головная боль окрепла, питаемая размышлениями.       Мадара, как и многие, знал Дождь лишь по его визитной карточке, столице, а дальше нос совать бессмысленно: все политические миссии проходили в Намихаре, здесь же значилась колыбель прогресса, досуга и разного рода увеселений. Растущий и в ширь, и в длину, и высоту город поражал с каждым годом всё больше и больше. Годами раннее Мадара впервые задрал голову вверх, чтобы увидеть последний этаж жилого дома, в этот раз его удивили раскинутой сетью проводов и электричества. И это притом, что большая часть мира слепла по вечерам от тусклого света свечей. Намихара двигалась семимильными шагами в будущее. Нет, она и была самим будущим. Деньги, прогресс, военная мощь — всего было в избытке, как и старался это преподнести Додзэн. Но всё это ярко сияло только в одной точке. В Намихаре.       — Что вообще по Дождю слышно? Как живёте, чем дышите? — отвлеченный вопрос был настоящей находкой для словоохотливого БиДи. Он усмехнулся, не зная, с чего начать.       — Сам видишь. Эпоха благоденствия.       Мадара скривился:       — Всё хорошо и гладко? Да ну брось…       — Не без ложки дёгтя, конечно. Страна живёт на войне. Нужны доспехи и оружие. Раньше металл покупали у Земли, те после проигрыша в войне с Травой остановили все поставки. Теперь питаемся вашим железом, но цены на него взлетели втридорога.       — Для казны это проблема? — уточнил Мадара.       — Казначей дал обет молчания, но судя по его дёргающемуся глазу и стремительно прогрессирующему алкоголизму, ещё как, — БиДи гоготнул. — Кроме того людей становится больше. Много приезжих, да и свои плодятся что надо. Земли мало. А земли, на которой можно что-то выращивать, ещё меньше. Пшеницу закупаем у Травы. С древесиной тоже накладка, её тоже у вас тянем. Вот и получается, что денег вроде много, а у казначея срыв за срывом. Тем более три года уже мирный штиль, никто не воюет. Надеюсь, за зверя отсыпят прилично, иначе казначейской печени конец.       Мадара усмехнулся, вспомнив о своей. Сколько она выносила в юности, сколько перетерпела за последнее время в Конохе и апофеозом её страданий стал вчерашний вечер. Вспомнив о Конохе, он тут же припомнил и последнее из писем БиДи.       — Начёт твоего письма о…       — Точно! — округлил глаза БиДи, изумившись, как он мог об этом забыть, и подался вперёд. — Чёрт тебя дери, Мадара, я уже столько раз раскаялся, что познакомил тебя тогда с Джиной. Одно дело, что и окия, и мой чайный дом резко упали в доходе после её исчезновения…       — Ты мне уже три года это припоминаешь…       — И ещё столько же по десять раз буду, — клятвенное обещание сменилось продолжением тирады: — Но другое дело, когда ко мне приходят додзэновские черти и спрашивают за неё. Где, что, как. Это уже не смешно, это серьёзно. Если спрашивают, значит, кому-то нужна в замке. На кой чёрт она тебе понадобилась? У вас в деревне женщин мало? Я клянусь, у нас у всех могут быть проблемы.       — У меня уже есть одна, — нервно усмехнулся Мадара. — Раньше я платил за час, теперь постоянно.       — Без шуток, Мадара.       — От меня мало что зависело.       — Что ты о ней знаешь?       — Необходимый минимум.       БиДи вскинул бровями со скепсисом. Мадара с удручённым вздохом принялся озвучивать сухие выжимки биографии своей пассии:       — Из семьи только мать, которая живёт в какой-то глуши и продала её в окия ещё в детстве. Отец страшно пил и умер в молодости от чахотки. Ни братьев, ни сестёр, ни дядь, ни тёть… В общем, почти сирота.       — Я тоже так думал, пока не потолковал с одним воякой. Её фамилия всегда казалась странной. Такая странная и знакомая. Что-то напоминает. Оказалось, что она не просто из какой-то семьи, она прапраправнучка покойного даймё Торы Ли, который был когда-то главным врагом Юдая Накамура. Лет сто назад Юдай окружил его замок, вырезал всех его самураев и снял его голову с плеч. Когда зашёл внутрь, все уже успели совершить сеппуку, не желая покоряться. Все, кроме одной из женщин. Она смалодушничала перерезать глотку, хотя стоило бы. Её в тот же день обесчестили, она родила двойню. Одного прирезали, второго оставили. И так в дальнейшем поступали с каждым: первенца оставляют, остальных убивают. Всё это вроде наказания за мятеж. Понимаешь, о чём толкую? А теперь представь, каково при таких откровениях встречать самураев, которые о ней допрашивают. Верни девчонку. Всем было спокойней, пока она была на виду.       На секунду головная боль отошла на второй план. Мадара немигаючи смотрел на БиДи, с трудом переваривая его слова:       — Раньше за ней наблюдали самураи?       БиДи выразительно пожал плечами.       — Да чёрт её знает, — прыснул он с досадой. Вся эта история ему приходилась не по вкусу.       — А если предположить, то зачем она вдруг кому-то понадобилась в замке?       — Мадара, спроси что-то проще.       Боль вернулась в голову с удвоенной силой.