Основатель

      Глубокая ночь навлекла на коридоры и комнаты дворца тьму и могильную тишину. В комнате Кагами все прислушивались к ней особенно чутко, до назойливого писка в ушах. Оружие, как и завещано, было наготове.       Прислонившись к стене, Мадара часами всматривался в свою писанину: если чернильные кандзи можно было состыковать по смыслу, то написанное кровью вносило такой хаос, от которого час от часу становилось всё дурнее.       «Самоуверен и нахален. Как о вас и говорят», — ещё в Саносе слова генерала Канды посеяли зародыш подозрений. Теперь же в своих записках он читал: «Они говорят Додзэну обо мне. Кто?» Мадара желал бы, чтобы все эти совпадения были назойливой паранойей, но что-то внутри искренне содрогалось от мысли, что в Конохе сидит предатель. Ходит по тем же улицам, где и он. Может, живёт в соседнем доме или на другом краю деревни. Может, кланяется ему при встрече. Или делит с ним постель. Так некстати в памяти всплыл их с БиДи разговор о Джине. Долго буравя одну точку воспалёнными глазами, Мадара протёр ладонью лицо и зажал переносицу. Ему бы очень хотелось, чтобы паранойя была единственным объяснением цепи совпадений, но в жизни редко всё происходило по его хотению.       «Что Сакура выдержит?» — следующая запись, на которую он неохотно переключился. Очередной вопрос без ответа. Он бросил взгляд на противоположную сторону, где сидел бдящий Кагами и склонившая голову на его плечо Сакура. Она лежала с закрытыми глазами, но не спала: от каждого её дыхание замирало — прислушивалась.       — Кто тот человек, что был с вами на вечере? — спросил Мадара тихо, еле слышно. Ресницы Сакуры дрогнули. Она распахнула веки и посмотрела на него.       — Его зовут Ичиро, — ответил за неё Кагами. — Фамилию не говорил.       И не скажет, подумалось Мадаре. Осанка и собранность выдавала в нём солдата, внешность — выходца Яманака. Что он тут делал и какую роль выполнял во дворце — Мадара не знал, но это имя было написано кровью.       С рассветом они должны были покинуть Дождь. Во мраке враждебного замка Мадара надеялся, что пережить ночь у них получится.       Утром по земле расползся густой туман. Мадара подошёл к своему жеребцу и приветственно похлопал его по бокам, словно разлука их длилась вечность. Чувствовал себя он более чем сносно. Не пойми откуда взявшаяся бодрость гнала его вскочить в седло и поскорее покинуть разворошённый улей, чтобы прискакать в другой такой же. Мадара горько усмехнулся. Два дня назад его голова кружилась от эйфории, покидая Коноху, теперь же запал внутренних сил появлялся с мыслью о бегстве из Дождя. Цикл замкнулся. Будто почувствовав безрадостные мысли, конь ткнулся носом Мадаре в щёку и фыркнул. В больших лошадиных глазах отразился бледный призрак.       Оставалась пара мелочей вроде прощального поклона Додзэну. Даймё стоял в сопровождении Айаме и наблюдал за всеми. Абэ что-то говорил напоследок, благодарил за гостеприимство. Мадара молчал. Речь Абэ показалась ему слишком рваной, отрывистой, да и вид его говорил не о спокойствии минувшей ночи. Абэ был бледен, несколько рассеян, хотя следы рассеянности мастерски заметались военной выдержкой. Пару раз Мадара встречал направленный в себя притуплённый самурайский взгляд с тенью укоризны, будто он был повинен в его самочувствии. Взгляд повторился и Мадара разглядел, что не о самочувствии он говорит. Этот взгляд сулил недобрый разговор, как только выпадет возможность.       Все расселись по сёдлам, строились в стройную кавалькаду под знамёнами Хогэна. Мадара встретился взглядами с Сакурой и Кагами. Они держались вместе, как и всегда, выглядели одинаково уставшими и изнурёнными. Кивнув им, он занял своё место замыкающего колонны. Напоследок он посмотрел на Додзэна: старик провожал с таким показным бесстрастием, что невольно возникал вопрос, сколько демонов кроется за этой маской? В демонах и бесстрастных Мадара был непревзойдённым гением по мнению Наобы.       Совсем скоро позади остались замковые ворота, Намихара. Снова одни окученные туманом поля сменяли другие, холмы стелились широко по сторонам и исчезали на горизонте. На душе было неспокойно даже на расстоянии от слышащих каждый вздох дворцовых стен. Мадара силился понять, почему Додзэн их так просто отпустил? В своих записях он помнил криво написанное слово «яд». Значило ли, что их хотели отравить? Мадара не сомневался, но могло ли это произойти вчера вечером? Со столом ели все, стал бы Додзэн рисковать собой и дочерью? А если у них есть противоядие?       Терзаемый мыслями Мадара не мог обрести покой, как вдруг впереди идущие лошади резко застопорились, а впереди кто-то из самураев прокричал, останавливая других. По колонне прошёлся волнительный шорох из лошадиного ржания и шёпота людей. Мадара заглядывал вперёд и не видел ничего, что стоило бы внезапного тормоза. Сама по себе пришла мысль о временной заминке, но шёпот крепчал и уже походил на тревожную речь. Тогда Мадара подстегнул лошадь, и та рысью его понесла вперёд.       Впереди сёдла на двух лошадях пустовали. Одна из них принадлежала Абэ, сам он лежал без сознания на земле, а другой самурай взволнованно кружил над ним и не мог понять, что произошло и что теперь делать. Мадара тут же спешился и, упав на колено перед Абэ, заглянул тому в лицо. Кожа бледная, серо-зелёная, липкий холодный пот, взгляд ускользающий, туманный. Абэ тяжело дышал, смотрел то на растерявшегося самурая, то на Мадару, то просто в небо и уже не сознавал, что и кого он видит. Дела были плохи.       Помимо оторопи мелькнуло искреннее удивление, как мысли об отравлении минутой назад стремглав воплотились в жизнь. Мадара не сомневался, что это яд, лишь старался объяснить как, когда и почему именно Абэ. Он тут же отправил эти мысли на второй план, понимая, что здесь и сейчас умирает человек, способный если не ответить на все вопросы, то хотя бы отмести заблуждения.       — Сакура! — тут же выкрикнул он. Она без промедлений оказалась рядом.       Её глаза пропустили секундную растерянность, а затем разборчиво стали рассматривать зеленеющего Абэ. Мадара внимательно следил за ней, чтобы прежде всех понять по её лицу, есть ли шанс, но все чувства на её лице затвердели, застыли, кроме всепоглощающей серьёзности. Такое же лицо было у Мито, когда она осматривала Эри. И у Хаширамы, когда тот в бою латал кому-то рассечённую руку. Такие лица были, верно, у всех, кто когда-либо чувствовал свою ответственность за чужую жизнь.       Самурай, что кружил над Абэ, уступил место Сакуре. Та щупала пульс Абэ, глазами примеряла, сколько раз опустилась и поднялась его грудная клетка. Потом открыла ему рот, что-то там высмотрела, пальцами раздвинула смыкающиеся веки Абэ.       — Ну как? — спросил Мадара, когда она всё бросила и стала копошиться в сумке.       — Посреди дороги не спасём, — ответила она почему-то во множественном числе. Простая оговорка или всё же боялась взгромоздить на себя всю ответственность — Мадара не стал разбираться. Он задумался о другом.       — Мы слишком давно проезжали какую-то деревню, — Учиха принялся озвучивать мысли вслух, — значит, если поедем вперёд, есть шанс, что за десять минут приедем в другую. У нас есть десять минут?       Не привыкшая вести отчёт времени человеческим жизням Сакура замешкалась:       — Думаю… нет… меньше. Может, пять… или чуть больше.       — Если поедем прямо сейчас и очень быстро, то, может, и в пять уложимся, — Мадара поднялся и посмотрел на самурая так, что тот сразу понял свою важную миссию: довезти Абэ с собой.       В суете все вновь строились в колонну, яро стегали коней, подгоняя их вперёд.       Лицо хозяина постоялого двора исказилось ужасом, когда в двери вломились несколько воинов и ещё один полумёртвый был на их руках. Он вжался в стену, как будто увидел разбойников, но, рассмотрев знамёна знатного дома Ямамото, вновь подошёл к прилавку. Мадара со всей резкостью, на которую он был способен, выкрикнул, что срочно нужна комната, вода, полотенца — всё, о чём успела ему сказать Сакура — и хозяин, маленький мужчина лет сорока, даже не думал спорить, пугаясь и вооружения, и тона, и знамён. Он окрикнул какую-то женщину и, появившись, та взвизгнула, прикрыла рот ладонью, и только потом расслышала, что надо делать.       Мир Сакуры сузился до двух людей: до умирающего Абэ и Мадары, который был для неё рупором. Она страшно нервничала, боялась, львиную долю сил тратила, чтобы ни в коем случае не показывать это остальным, поэтому не обращалась к людям напрямую. Она говорила всё тихим, но чётким голосом Мадаре, а тот уже приказывал остальным. Когда Абэ уже лежал на футоне, окружённый тазом с водой и полотенцами, Сакура попросила, чтобы все вышли. Самураи покинули комнату. Там осталось лишь трое: она, Абэ и Мадара.        Сакура мудрила со свитками, техниками, противоядиями, но Абэ продолжал закатывать глаза кверху и задыхаться. Он никак не желал покоряться спасительной воле медика, всё глубже и глубже погружаясь туда, откуда не возвращаются. Его лоб блестел, покрытый липким потом, изо рта выливалась пенистая рвота. Мадара замер, понимая к чему всё идёт, посмотрел на Сакуру и увидел в ней страх и неуверенность — два ножа, которыми она дорезала жизнь Абэ. Её руки дрожали: сначала мелко заколебались пальцы, затем кисти охватил крупный тремор. «Это конец», — подумал Мадара. Уже во главу угла становился другой вопрос: убьёт ли Абэ яд или её роковая ошибка?       — Сакура, он умирает! — прикрикнул Мадара с рьяным возмущением. Как будто с трибуны суда, он сказал то, что она и так знала, но услышать это вслух оказалось потрясением.       — Я пытаюсь! — голос Сакуры вдруг сорвался ввысь. Прежде чем волна раскаяния успела её накрыть, Мадара начал раскачивать лодку посреди океана тревожности со знанием дела.       — Ками, напомни, у кого ты училась? У похоронного бюро или у семейства лучших ирьёнинов? Ответ на этот вопрос подскажет нам всем, что именно ты пытаешься делать!       Она вдруг воззрилась на него совершенно диким, яростным взглядом. Таким же тяжёлым, как бетон, непробиваемым, как металл и смертельно опасным, как яд в крови Абе. Этот взгляд прошиб Мадару насквозь и бумерангом вернулся, оставляя за собой бешеный шлейф, который трещал и искрился от перенапряжения. Мадара замер:       — Что-то хочешь сказать? — еле сдерживая улыбку, которая просто сдетанировала бы в Сакуре разрушительном взрывом, едко спросил он. Мадара, к несчастью своему, был охотником до таких открытий, но к экспериментам сейчас не располагало ничего от слова совсем.       — Нет, — злобно процедила она.       Его взгляд ещё секунду восхищённо питался её тёмными волнами, а затем она резко похолодела, словно очнулась.       — Работай, — напутственно произнес он, отстраняясь. Искоса он заметил, что её руки больше не тряслись.       Она прикрыла глаза, нахмурилась, собирая в уме всё, что до этого не складывалось. Ей были жизненно необходимы те несколько секунд, когда эмоциональная встряска Мадары вышвырнула из разума всю мешавшуюся шелуху. Страх отступал, злость выметала его, сама остывала до температуры холодной стали и позволяла взять под контроль себя, а затем — и жизнь Абэ. Сакура распахнула веки, вновь посмотрела на все симптомы, вновь соединила их в синдромы и нашла в недрах своей головы ответ. Она полезла в сумку, раздобыла там несколько пробирок, смешала их содержимое. Мадара внимательно следил за точными движениями её рук и догадывался, что будет дальше.       Она туго завязала на плече Абэ полотенце и стала щупать показавшуюся вену в локте. Хмурый расчётливый взгляд придирчиво оценивал всё. Затем её правая ладонь покрылась зелёным свечением. Она вылила на него смешанное зелье и стала вгонять его через кожу в набухший сосуд. Абэ стал сопротивляться — техника неприятная, болезненная. Тогда Сакура прижала его ладонь своим коленом и продолжила.       Абэ вдруг замер. Глубокий хриплый вдох сковал его грудь. Оковы словно не выпускали воздух обратно. Он замер, застыл. В глазах мелькнуло напряжение, сменившееся безвольным забвением, которое не поддавалось никакой иной трактовке, кроме одной — скорбной. Сакура и Мадара переглянулись. Девушка нависла над самураем и коснулась пальцами его шеи, проверяя пульс. Его сдвинутые в нечеловеческом напряжении брови вдруг расслабились, а из лёгких вырвался облегчённый вздох:       — Жив, — сказала она, вытирая испарину со своего лба рукавом.       Пена изо рта перестала, та что осталась — лопалась и редела. Вдруг, будто в подтверждение её словам, Абэ глубоко и долго выдохнул, а затем начал мерно дышать. Его глаза сомкнулись. Он спал.       Мадара с тихим облегчённым вздохом потёр рукой глаза. Кто бы знал, что его когда-нибудь взволнует самурайская душонка.       В душной комнате стояла плотная тишина, в которой отчётливо слышалось ровное дыхание Абэ. Всё ещё отказываясь верить в очевидное, Сакура стёрла тряпкой с его губ пену, а затем оглянулась на Мадару:       — Они его отравили… Зачем?       — Хороший вопрос, — Мадара в задумчивости тёр подбородок. — Что это за яд?       — Я не знаю. Будет понятней, если его расспросить. Хотя бы понять, как именно он был отравлен.       — Ладно. Какой прогноз? — Мадара кивнул на Абэ.       — Боюсь, мы преодолели только первый порог. Яд всё ещё в органах и тканях. Надо вымывать. Всё ещё может обостриться.       — Нужна помощь?       Сакура хотела было ответить, но резко передумала, понурив голову. Она вдруг поняла, что не может находиться с Мадарой в одной комнате теперь, когда страх и волнение за жизнь Абэ отступали, а вместо них появился ужас остаться наедине с ним. Пока в суете главенствовал хаос, Мадара был для неё капитаном и отрезвляющим хлыстом, но не теперь.       — Нет, спасибо, — голос в волнении просел. — Но… если бы вам удалось поговорить с той женщиной, которая здесь работает… думаю, она смогла бы помочь с горячей водой и лекарствами.       — Хорошо. Зови если что.       Она кивнула.       Мадара вышел из комнаты и на первом этаже встретил ту самую женщину, о которой говорила Сакура. За пару монет её и уговаривать не пришлось, она с радостью вспорхнула на второй этаж. Здесь же были Кагами, самураи и несколько приезжих постояльцев ужинали за столами. Кагами встрепенулся, но кто-то из самураев опередил его с вопросом:       — Как они?       Мадара для приличия на несколько секунд принял задумчивый вид:       — Справляются.       Все выдохнули.       Договорившись с хозяином о нескольких комнатах, Мадара обрушился на футон в бессилье. Сон смял его разум небрежно, не погрузив в беспросветную тьму. Мадара ворочался с бока на бок, но не мог преодолеть противной дрёмы и наконец уснуть, якорь сознания цеплялся за чьи-то голоса за стеной, тихие шаги в коридоре, собственные мысли. Почему отравили Абэ? Травить правую руку Хогэна — безумие, а Додзэн далеко не безумец. Отравить Абэ буквально значило нарваться на открытый конфликт. Мысль замкнулась в бесполезный круг без начала и конца, как вдруг всё разорвала новая идея: что если отравление Абэ — ошибка? Видят боги, но сам Мадара признавал, что покушаться на его жизнь имеет больше смысла…       В коридоре кто-то копошился. Мадара надеялся, что никто не зайдёт, что не придётся отдирать пригвождённое к футону тело и вникать в чей-то голос, но удача была не на его стороне. Тихим шёпотом сёдзи двинулись в сторону. Кто-то со свечой в руках озарил мрачную комнату, заставив Мадару продирать слипшиеся веки.       — Мадара-сама, — голос Кагами не нуждался в узнавании. Только почему-то он дёрнулся в страхе. Эта выбивающаяся нота ускорила Мадару, заставило вглядеться в игру теней и света на тревожном и бледном лице юноши.       — Что ещё? — голос осип.       — Сакура-чан… её нет.       — В смысле нет? — Мадара сел и потёр глаза. Слова юноши не укладывались в голове. — Сколько её нет? Который сейчас час?       — Уже три ночи. Три часа назад она вышла и до сих пор не вернулась.       — Зачем она ушла?       — Самураи говорят, что просто… развеяться…       Мадара неодобрительно воззрился на Кагами:       — В деревне искали?       — Обошли трижды. На окраинах люди говорили, что она вышла из деревни.       — Погоди… что? — Мадара подскочил с нагретого футона. Дрёма окончательно слетела с него.       — Люди говорят, она шла с каким-то ребёнком в лес.       — Что за ребёнок?       — Местные не узнали его.       Мадара вскипал. «Лес», «незнакомый ребёнок», «исчезновение» — суповой набор. Он сразу же вспомнил все подозрения, которые изливались на Сакуру, и долго метался меж двух огней: её похитили или она сейчас, как и полагается шпионам, передаёт информацию тем, кто прячется в лесу. Он злобно посмотрел на отшатнувшегося Кагами:       — Твоя вина, Кагами, — рыкнул Мадара. — У тебя была одна единственная задача — следить за ней.       — Но… это не было моим заданием.       — Вы постоянно вместе, — удивился Мадара, накидывая поверх хламиды плащ и хватая катану. — То есть Тобирама не приказал тебе за ней присматривать?       — Э… да, но… мы просто хорошо общаемся.       — Плохо вы хорошо общаетесь, если три часа назад она ушла и только сейчас ты мне всё это говоришь.       — Простите, Мадара-сама, — Кагами виновато наклонился и свеча последовала за ним, задрожав пламенем.       — Нет времени, — сказал Мадара, пройдя мимо Кагами на выход, точно не заметив его поклона, — за мной.       Оказывается, в три ночи гостиница не спала. Точнее вооружённая её часть: кто-то оставался на посту, кто-то сторожил покои Абэ, кто-то был обеспокоен исчезновением Сакуры, от которой зависела жизнь господина. Мадара быстро выяснил у часовых время и направление и собирался вместе с Кагами пойти по следу, но инициатива самураев не вовремя вставила палки в колёса. Солдаты хотели идти с ним. Мадара нервно колебался: мысль тащить лишний груз за собой ему не улыбалось. Ему бы вполне хватило Кагами под рукой, но самураи настолько рьяно твердили о чести и долге, что время ощутимо ускользало в никуда. Пришлось дать добро.       Они стояли перед входом в лес. Снега не было, повсюду стелился непроглядный мрак. Мадара активировал шаринган.       — Ищете следы её чакры? — поинтересовался Кагами и тоже активировал шаринган. Как он и думал, следы уже давно пропали. — Бесполезно.       — Оптимистично.       Радужка Мадары почернела.       — Я имею в виду, что шаринган не поможет. Могу кое-что попробовать. Не обещаю, что моей чакры хватит на весь лес, и… — Юноша осёкся.       — И.? — Мадара дал понять, что список «побочных эффектов» нужно закончить.       — Если останемся на месте, то нас легко найдут. Если нас хотят найти.       Выбирать не приходилось. Сложив нужные печати, Кагами закрыл глаза и замер. Поначалу ничего не происходило. Мадара молча с замаскированным под равнодушие интересом ожидал исхода, пока через него вдруг не прошла энергетическая волна. Он хорошо её прочувствовал. Энергия исходила от Кагами и расходилась от него лучами во все стороны. Теперь-то стало ясно, почему их могут легко найти. Такую вспышку чакры сложно пропустить. Особенно вблизи.       Кагами открыл глаза и обернулся на север.       — Полтора километра на двенадцать часов. Очень странное скопление чакры. Очень похоже… — Кагами взволнованно вгляделся в лес, а затем повернулся к выжидающему Мадаре. — Что-то гигантское.       — Знакомые ощущения? — догадался Мадара.       — Как будто мы снова в Саносе.       Они продирались вглубь леса молча. Кагами вёл, Мадара следовал за ним и следил за самураями — те как ни странно двигались тише, чем от них ожидалось. Как только Кагами подал знак рукой, все замерли, прячась за стволами деревьев. Под чьими-то неосторожными ногами треснула ветка, но треснула она впереди. Мадара посмотрел на Кагами и по глазам того понял, что некто приближается к ним. Приказав Кагами и самураям не встревать, Мадара в такт движениям врага бесшумно обходил дерево, вблизи которого крался некто. Терпеливо. Медленно. Противник был явно осмотрителен, но Мадара все равно оказался за его спиной. Резко, одним резким выверенным движением Мадара закрыл рот крадущегося человека одной рукой, а второй полоснул кунаем по горлу. Тёплая кровь прыснула. Захлёбываясь, враг, тихо опустился на колени, а затем полностью слёг. Мадара посмотрел на Кагами. Тот выставил указательный палец и направил его в сторону, указывая направление, где находился ещё один. Мадара посмотрел на одного из самураев Ямамото и позволительно кивнул в сторону, обозначенную Кагами. Тот послушно направился к цели.       Мадара принялся изучать того, кто валялся у его ног. На одежде не было ни одной опознавательной нашивки, да и представляла она собой не более рванья, будто носил её разбойник или ронин. Где-то в стороне послышался шорох — самурай Хогэна свалил ещё одного.       Кагами дал добро, все последовали дальше. Впереди лес редел и расступался, оголяя поляну, на которой посреди ночи в самой глуши стояли, совершенно не вписываясь в общую картину, люди. По виду они мало отличались от тех, кто попался в лесу, но стойка, группировка и дисциплина говорили о том, что это как минимум ронины и как максимум переодетые в тряпьё самураи. Люди стояли по периметру, всматривались в дебри леса и кого-то сторожили в центре поляны. Мадара не мог выглянуть, чтобы пересчитать их — сразу же увидят. Он посмотрел на Кагами: тот сжимал и разжимал ладонь. Один раз, два, три, четыре. Четыре раза по пять — двадцать. Мадара одними губами спросил: «Ровно?» Кагами с виноватым видом покрутил кистью, что значило: «Плюс-минус».       Мадара посмотрел на самураев и сделал знак рукой, чтобы те окружили из леса поляну и были готовы к бою, сам же сложил печать, перевоплотился в того, кому перерезал горло, и вышел из леса под пристальными взглядами врагов. Он прекрасно заметил брешь в кольце, догадался, что именно он и должен её заполнить, но делать это не торопился. Шаги его были ужасно медленны, взгляд прикован в центр — там находились трое: один в самурайском одеянии с нагинатой, другой одет обычно для шиноби. Оба в масках. У первого алая рогатая со злобной гримасой, у второго — белая, с клыкастым оскалом. Третьей была Сакура. Положение выдавало в ней не шпиона, а самую настоящую жертву: она сидела на коленях со связанными сзади руками. Совершенно забывшись, Мадара вдруг поймал на себе глаза алой маски. Его самурайский силуэт и нагината в руках больно напоминали «подстраховку» Канды в Саносе. Мадара взглянул на белую маску, под ногами которой распластался огромный свиток, и та ответила ему взаимным вниманием. Ритуальная тишина и искрящееся внимание установились между ними. Происходило что-то из рук вон, Мадара точно понял, что надо сечь на корню, пока не стало поздно. Только он хотел дать сигнал к наступлению, как вдруг голова сотряслась от тупой боли, словно кто-то хорошенько приложил по затылку, однако никто его и пальцем не тронул. Понимание произошедшего настигло, когда в голове прогремел чужой голос: «Чужак». Мадара посмотрел на белую маску, та внимательно следила за ним, сложив известную печать Яманака. Борясь с захватчиком головы, Мадара силком вытеснил паразита из мыслей. Белая маска убрала печать и приказала своим людям:       — Взять.       Только вот приказом воспользовались не только те, кто сторожил поляну. Из леса вышли самураи Хогэна.       Поле быстро наполнилось звуками боя. Лязг металла, чьи-то хрипы. Мадара пробирался к самураю в белой маске: тот складывал печати над свитком, окружённый живой стеной из пятерых воинов, что тут же встали на защиту. Один удар с севера — блок катаной и лязг металла. Сиюминутно удар с юга — резкий наклон вниз и скашивающий удар ногой по окружности — один свалился на землю. Мадара резко выпрямился — снова блок катаной. Левой рукой схватив кунай, он чётко нацелился в горло напавшему. Минус один. Развернувшись к тому, кто вставал после подножки, Учиха всадил тот же кунай на всю его длину в шею и в тот момент, когда он произнёс в голове «минус второй» его оглушила острая боль в спине и в груди. Эти ощущения ни с чем не спутать, если однажды «посчастливилось» их испытать. Опустив голову вниз, Мадара увидел, как из его груди выходит окроплённое собственной кровью лезвие. Он перестал дышать от боли. В глазах помутнело, а силы стремительно покидали тело. Когда казалось, что хуже быть не может, мужчина с новой силой почувствовал другой очаг боли с боку: ещё одно лезвие. Горло наполнилось алой кровью, медленно вытекавшей через рот. Его руки разжались, выпустив на землю оружие.       Для белой маски, за которой прятался Ичиро Яманака, несмотря на увлечённость свитком и происходящей над Сакурой техникой, вопрос жизни Мадары стоял чуть ли не во главе угла. На секунду он отвлёкся от свитка и накалённым взглядом впился в нашпигованное железом тело Учиха. Облегчение не торопилось сбрасывать с его души камень, когда кто-то из его воинов толкнул Мадару в спину ногой, сбрасывая его со своей катаны. Чувствовался страшный подвох. Прячась за маской, Ичиро всё же не мог удержать свой страх и волнение, которые сочились из его глаз. Он тут же оглянулся, пытаясь отыскать подвох, но ничего не находил. Вдруг послышалось то, что никакой шиноби ни с чем не перепутает: глухой хлопок. Ичиро резко повернулся, высматривая соколиным взглядом, что произошло и тут же окаменел: там, где ранее лежало пронизанное клинками тело Учиха Мадары, теперь валялось замшелое бревно, покрытое лёгкой дымовой завесой.       — Надо уходить! — гортанный крик Ичиро предназначался увлечённой боем красной маске. Та пронзила нагинатой самурая Ямамото и обернулась к нему:       — Продолжай!       — Нет времени. Бросай всё.       — Но…       — Бросай всё!       Алый рогатый демон воззрился на Ичиро в смятении и недовольстве, но вынужденно повиновался.       Край поляны озарился огненным столпом, обжигая сырую землю, ветви и воина в лохмотьях, что истошно закричал, когда огонь объял его со всех сторон. Ичиро и самурай в красной маске обернулись на вспышку: исчез столп, оставляя разбросанное на ветвях деревьев и сгорающем заживо воине пламя. Исчез столп и появился, как из ада, всклоченный силуэт Мадары, который смотрел прямиком на них и твёрдым широким шагом приближался. Ичиро спешно свернул свиток и водрузил его на спину.       — Я задержу. Беги! — крикнула красная маска, Ичиро благодарно ей кивнул, перед тем как сгинуть в лес.       Мадара взял бы курс на Яманака со свитком, если бы не одно но. Уловивший его желание с полушага самурай с нагинатой, подхватил Сакуру и понёс в обратную сторону леса. Мадара застопорился, разрываемый в обе стороны. Сжав плотно челюсти, он оставил свиток и пошёл за ней.       В глубине леса лежала без сознания Сакура и чуть поодаль из сумерек выглядывал красный рогатый демон. Мадара не до конца понимал, кто перед ним стоит и чего от него ждать, а наваждение шептало, что этот бой затянется. Демон покрепче сжал свою нагинату и ринулся в бой.       Самурай владел нагинатой искусно. Мадару захлестнула волна ударов, оставляя ему лишь одно право — защищаться. В самурае проявился невиданный доселе напор, но сам воин того не замечал и двигался легко, как крылья бабочки. Он то наступал, то брал паузу, но непременно всегда держал Мадару на расстоянии самой нагинаты. Не случайно, подумалось Мадаре. Цель явилась сама собой: проломить расстояние и стать ближе.       В какой-то момент становилось невозможно продохнуть от количества ударов. Самурай сделал широкий выпад, надеясь насадить Мадару на лезвие нагинаты, но тот увернулся в сторону, за доли секунды схватился за деревянное копьё и одним резким и мощным прикладом разломал его надвое о своё колено. Самурай откинул в сторону обломок и в нерешительной безоружности замер, изумившись ещё больше, когда в ту же сторону Мадара зачем-то откинул собственный клинок. Они оба застыли.       Расклад был прост: Мадара не рвался за оружием и всем своим видом показывал, что не заинтересован в нём. Самурай смекнул почему. Рвануть за клинком и быть в ту же секунду поджаренным в отборном пекле совершенно не прельщало, поэтому он никуда не дёргался. Оба испытывали терпение друг друга и выжидали в стойке. Мадара знал, что даже теперь безоружным его назвать не получится: на его стороне шаринган и техники шиноби. Вот только самурай таил в себе достаточно загадок и не спешил открывать все карты. Мадара готов был ускорить его и первым нанёс удар.       Снова череда уклонов и атак, в которой одно неловкое движение открыло Мадаре возможность для удара. Самурай отлетел к ближайшему дереву и припечатался к нему спиной. Выхватив из сумки на бедре кунай, Мадара направился к противнику, как вдруг тот стал складывать печати — то, чего Учиха уже порядком ждал. В темноте сложно было увидеть, что именно происходит, но откуда ни возьмись в него полетели со всех сторон сюрикены. Как бы Мадара ни изворачивался, однако поймал один в бедро, второй полоснул его по плечу. Скользнув за дерево, он схватился за рану в бедре, чтобы вытащить железку, но, изумившись, не нашёл её там. Откуда они взялись? Куда они делись? Мадара замер, вслушиваясь в обманчивую тишину, как будто секундой назад не было никакого боя. Он едва выглянул, но самурая нигде не увидел. Они оба скрылись с глаз друг друга и теперь играли в прятки.       Слишком темно. Игры ещё в детстве наскучили, поэтому, сложив печати, Мадара выпустил изо рта струю пламени, которая с лёгкостью схватилась хворостом там, где он собирал на себе сюрикены. Настораживало. Почему это место горело хорошо, тогда как повсюду влага мешала разгораться? Он стал всматриваться в лес, что озарило учинённое пожарище. Из тёмных неосвещённых глубин по земляному настилу тянулся плотный сизый туман. Он надвигался на Мадару, через шаринган тот увидел, что это не просто дым или туман. Что бы это ни было, оно пропитано чакрой. Дымные клубы вырастали, постепенно приобретали человеческую форму. Подобие человека замахнулось на Мадару катаной из того же тумана, из которого само и состояло. Логика Мадары треснула, когда его блок кунаем прозвучал так, словно вместо дыма была самая настоящая сталь. Отбиваться приходилось сначала от одного, потом от двух, трёх… Пока в спину вновь не прилетел удар ногой, отчего он отлетел вперёд, выронив кунай. Техника рассеялась, дым исчез. Обернувшись, Учиха увидел самурая, в руках которого недобрым блеском сияло лезвие его катаны. Дело принимало серьёзные обороты, но ведь об этом и шептало наваждение в начале боя. Уже тогда Мадара знал, что перед ним что-то стоящее. Он понял, что пора бы уже использовать шаринган по назначению.       Самурай поднял катану до уровня прорезей для глаз и в боевой стойке готовился нанести удар. Мадара видел блестящие зрачки — всё, что ему требовалось. Он не стал активировать мангекё, думая, что достаточно предугадывать движения противника. Наконец, маска сделала выпад вперёд и взмах клинком, который Мадара знал наперёд. Ещё один взмах не стал неожиданностью, зато дальнейший смертоносный танец обернулся настоящим откровением. Поначалу атаки считывались легче лёгкого, но по ходу боя движение становились неожиданней, разительней. Отвлекаясь на сложное чтение самурайских замыслов, Мадара балансировал на своей гибели, но всё же держал в фокусе вражеские глаза. Настал роковой момент, когда бой перестал считываться вовсе. Самурай временно взял передышку, они медленно вышагивали окружность и смотрели друг на друга. Мадара недоумённо пытался отгадать секрет демонической маски, как вдруг она вновь продолжила свой танец.       Бой накалялся. Учиха отступал, пока не почувствовал спиной огненный жар. Самурай загонял его в тупик, жизненно необходима рокировка. Маска нанесла очередной колющий удар слишком близко к нему. Едва успевая уклоняться, Мадара развернулся полубоком, пропуская острое лезвие в пустоту, понимая, что целью было его сердце. Близость противника — всегда риск. Как для нападающего, так и для обороняющегося. Боясь упустить удачный момент, Мадара резким и слаженным движением схватил локоть самурая и, повернув его спиной к себе, выгнул руку таким образом, что любое движение могло закончиться вывихом. Мадара вернул себе катану и приставил её к вражеской шее.       Всё замерло. Трещало позади пламя, жадно дышали Мадара и свёрнутый под его руками самурай. Учиха ещё не успел прочувствовать победу, как вдруг тело перед ним, как и клинок в его руке, начали дымиться и вскоре, образовав небольшое облако, разлетелись на десятки или сотни бабочек. Снова техника. Подсознание громогласно рокотало: оно точно знало, где сейчас таится самурай. Если на него и могут нападать, то только со спины.       Как бы ни были резки его движения, сейчас они казались недостаточно быстрыми, как в проклятых снах, где нельзя убежать. Для Мадары его разворот назад, не занявший и секунды, растянулся в вечность. Время сломалось. Мгновение разложилось на картинки, которые кто-то медленно перебирал. Он хорошо видел последние — те, которыми могла окончиться его жизнь. Там была красная демоническая маска, в которой отражалось пламя, она несла ему наточенное смертью лезвие. Оно было так близко, что, казалось, увернуться невозможно: поменять стойку и перенести вес на другую ногу — слишком долгое удовольствие. Когда железная рассудительность исчерпала себя, в бой вступила природа. Мадара понял, что когда его правая рука потянулась к лезвию катаны, это было ни что иное как инстинкт выживания. Пальцы обхватили клинок, отодвинув его в сторону, металл продолжал проходить вперёд, разрезая пальцы и окрашиваясь кровью. Самурай остановился, глаза с расчётливым холодом посмотрели на стекающие ручьи крови, а затем на Мадару. Маска резко потянула клинок обратно, оставляя на руке глубокие порезы. Через лезвие и рукоятку передалась вибрация, рождённая соприкосновением металла с костьми.       Первые мгновения Мадара ничего не чувствовал. В крови кипел и глушил боль подарок природы — адреналин. Он посмотрел на свою распотрошённую ладонь и попробовал согнуть пальцы, но усилие не дало результатов.       Они оба тяжело дышали, устав от затянувшегося боя и задыхаясь от дыма и жаркого огня. Самурай сделал новый рывок, на что Мадара увернулся и атаковал со спины клоном. Услышав позади хлопок, маска подпрыгнула, предположив, что клон Мадары нацелен сбить её с ног подножкой, и тут же получила мощный удар ногой в живот, из-за чего отлетела на несколько метров назад. Пока самурай откашливался в попытках восстановить остановленное рефлекторно дыхание, Мадара подошёл к нему и забрал оружие, направив острие на него. Бой был окончен. Оставалось снять маски.       Самурай не сопротивлялся. Мадара подцепил нижний край катаной и поднял вверх. У этого воинствующего демона было женское лицо.