Основатель

      Сердце выскакивало из груди от тревоги, когда Сакура открыла глаза. Почему зашкаливал пульс, было неясно, пока по входной двери не громыхнул чей-то кулак так нетерпеливо и требовательно, что заложило уши. Сакура приподнялась на локте и бросила ищущий взгляд в комнату, в которой из вещей оказался лишь матрас, на котором она лежала, и куцее одеяло, кем-то с заботой или нет брошенное на неё. Заря едва ли мерещилась в темноте за оконной рамой, вторжение в столь ранний час казалось возможным только вражеское. Сакура рывком села в постели и тут же поплатилась за это головокружением. От стука едва ли не раскололись надвое деревянные доски. В конце концов, кому-то всё это надоело, дверь прогремела от столкновения со стеной. Чьи-то громоздкие шаги пронеслись по коридору с невиданной уверенностью, по пути с шумом раскрывались все сёдзи. Не найдя ничего, даже отдалённо похожего на оружие, Сакура поднялась и приготовилась к тому, что скоро войдут к ней. Собирая чакру в руках, она отсчитывала про себя секунды, оставшиеся до встречи. В конце концов, сёдзи распахнулись, едва ли не слетев с реек, и перед ней показался ужасно раздосадованный чем-то гость. Хаширама Сенджу, взъерошенный не для пяти утра, посмотрел на неё, как на призрака. Шумный и красноречивый выдох Сакуры окатил его трезвостью.       — Сакура?       — Ага.       — Прости, я…       — Нет, всё в порядке, — Сакура коснулась ладонью груди. Сердце захлёбывалось неукротимым биением.       — Прости, не хотел тебя пугать.       — Охотно верю, — на её выбеленные губы взлетела улыбка, которой она хотела его успокоить. Сакура отошла к стене, прислонившись к ней спиной. Накатила тошнота, в глазах темнело далеко не из-за ночи. Ноги подкосились, она стала медленно сползать на пол.       — Боже, Сакура! — Хаширама оказался рядом как раз в тот момент, когда сознание стало её покидать. — Дыши глубже.       Продираясь сквозь тьму и слабость, она старалась делать то, что он говорил. Лучше не становилось. Хуже, справедливости ради, тоже.       — Тебе нужно лечь, — Хаширама помог ей вновь распластаться на матрасе.       — Не уходите, — тихо прохрипела она, ища наощупь складки его одежды. Меньше всего ей хотелось остаться здесь одной, мысли об одиночестве разжигали панику.       — Я буду здесь.       Шумное и сбивчивое дыхание медленно успокаивалось. Чувствуя, что силы возвращаются, Сакура вцепилась пальцами в матрас: под смеженными веками ей мерещились качка и зыбкость.       — Дыши, — напомнил Хаширама.       Медленные вдохи и степенные выдохи помогли буре устаканиться. Сакура открыла глаза. Из духоты и жара её бросило в холод. Она стёрла тыльной стороной ладони мелкую росу со лба.       — Что происходит? — наконец, собственное состояние стало её пугать наравне со всем тем, что происходило извне.       — Ты потеряла очень много крови.       Сакура устремила ужаленный взгляд к Хашираме. Он осторожничал, подбирал выражения, совсем позабыв, что на его лице всё было напечатано крупным шрифтом.       — Я была ранена? Сильно?       — Да, — коротко кивнул Хаширама и постарался поскорее сменить тему: — Давно ты очнулась?       — Я… я не знаю… Я запуталась. Какой сейчас день?       — Среда.       По выражению её лица Хаширама осознал, насколько же бесполезной была для неё эта информация.       — Сколько дней прошло с той ночи?       — Три.       — Три, — выдохнула Сакура, пытаясь уложить в голове все события. Шестнадцать лет одной жизни сменились двумя годами другой — безумие. Страна Травы, столица Дождя, Огня… Этой ночью она говорила с Мадарой, а затем ночь закончилась, нехотя сдаваясь рассвету. — Сегодня. Несколько часов назад. — Сакура потерянно хлопнула ресницами. — Он ушёл?       Хаширама коротко кивнул. Исчезновение Учиха Мадары пропустить так же невозможно, как толпе астрономов — падение кометы.       — Он взял с собой Эри, — вздохнул Хаширама, уведя взгляд в сторону и тут же рассыпав его в пустоту.       — Скорее всего, он повёл её в Санос.       — Да. К Наобе.       И всё же Хаширама влетел сюда в ярости. Исчезновение Мадары было весьма ожидаемым, его траектория заранее считывалась без малейших усилий — никто не пожелал бы своим детям находиться здесь, на стыке вражды и разрушения. Исчезновение Мадары не терзало душевного равновесия, Хаширама слишком хорошо понимал, почему он это сделал. Лишь знание наперёд того, что Мадара не вернётся, заставило вспыхнуть гневом. На тыле сомкнутых ладоней Хаширамы вздувались резко очерченные вены, линия сжатых челюстей хорошо проступала сквозь тени.       — Что ему надо? Почему ему никогда не сидится на месте? — в вопросе слышалась обречённость понять то, что не поддавалось пониманию. Слишком много переменных оставались неизвестными, за ними пригорошня поступков — нелогичными. — Иногда он так меня выводит, что в глазах темнеет от желания его прибить.       Произнеся это вслух, Хаширама попытался сгладить остроту признания смешком.       — У всех, кто пробудет с ним рядом хотя бы пару дней, потемнеет в глазах. Испытывать терпение людей и богов — его судьба.       Хаширама вновь усмехнулся, насколько точно это было.       Взгляд Сакуры застыл в пустоте. Назойливо до бестактности вспоминались обрывки их последнего с Мадарой разговора, и как бы она ни хотела вымести их из головы, они не уходили, оседая в ней густым осадком. Неумение прощаться, пришла она к мысли, — это семейное. Такой же злостный ген, как и тот, который передаёт шаринган от родителей детям. Саске поступил так же. Подумать только, столько времени между ними, а ничего в жизни не поменялось. Сакура усмехнулась, глухо и несколько бесцветно. На душе стало в миг так плохо, что быть в этих стенах она уже не могла. Сакура приподнялась.       — Ты уверена? — тут же уточнил Хаширама.       — Не могу здесь находиться, — тут же отрезала Сакура и решительно добавила: — Не хочу.       Хаширама резво вскочил на ноги и протянул руку, помощью которой Сакура тут же воспользовалась.       — Пойдём, отведу тебя в лагерь.       — Лагерь?       — Мы собрали там уцелевших и раненых. До нашей деревни они бы не дотянули, это место все сейчас проклинают по чём свет стоит, так что…       Сакура кивнула. Куда угодно, только не здесь, решила она.       Утро оказалось ещё тише прошедшей ночи. Всё те же лица несли пост у домов Учиха, всё те же, но более заостренные взгляды вскользь метались к Сакуре, что уже дважды за последние несколько часов уходила в лес. Оглянувшись, она словно пообещала им всем, что сюда больше не вернётся.       — Много раненых?       — Да, — отозвался Хаширама. — Честно, дела очень плохи.       Его признание кинуло на Сакуру понурую тень:       — Весьма прискорбно это слышать от лучшего ирьёнина.       — Прям уж… — Хаширама весьма вымученно улыбнулся и, следуя привычке, оттолкнул от себя лавры. — Ты же знаешь, что мои знания помогут на поле не умереть от потери крови, всё остальное… У нас нет медикаментов, не хватает рук и людей, которые хоть что-то смыслят в медицине, мало еды и чистой воды. Все, кто мог умереть от кровотечения, уже умерли. Все остальные всё ещё рискуют погибнуть от инфекций.       Сакура вдруг подумала о Мито, судьба которой была ей неизвестна, и тут же принялась соображать, как спросить о ней так, чтобы не добить Хашираму окончательно. Держался он неплохо, но вся эта видимость могла потрескаться и осыпаться в тот же миг, в который она коснётся чудовищной раны, если начавшаяся война успела её нанести. Помолчав с минуту, Сакура осторожно сказала, словно случайно пришло на ум:       — Мито-сан с ними хорошо справлялась. Эри, по крайней мере, подняла на ноги быстро.       — Мито дома. В деревне Водоворота. Уехала, как только…       Хаширама оборвал и оставил Сакуру в недосказанности, которую, впрочем, легко было разгадать. Когда он решился продолжить, то ожидаемо увёл разговор в сторону:       — Примерно тогда же, когда исчезли вы, — он посмотрел на неё тем взглядом, в котором с сотню раз уже перегорело недоумение, оставив лишь пепел неясности. — Как так вышло? Ладно Кагами, с ним всё ясно, но ты. Ты всё это время старалась разойтись с Мадарой по разным улицам, а потом ввязалась во всё это?       — Не спрашивайте… — Сакура недоумённо подняла брови. — Я, правда, не знала, на что подписываюсь.       Хаширама хмыкнул, словно эта неизвестность была ему знакома до того, что никаких объяснений дальше уже не требовалось. В конце концов, всё, что происходило рядом с Мадарой, — это хождение ночью с завязанными глазами вокруг рва. Может быть, он стоит рядом. Может, он будет просто стоять или подтолкнёт в глубину. Рядом с Мадарой рука всегда должна быть на пульсе. Как оказалось, со всем его кланом тоже. Мысленно ударившись об это проклятье с одной фамилией на десятки семей, Хаширама поморщился, как от головной боли.       — Вы не подали меня в розыск, — напомнила вдруг Сакура себе и ему.       — Да… Тобирама чуть не порвал меня в клочья, но я стоически держался.       — Почему? Вы бы нашли Мадару-сама гораздо раньше.       На лбу Хаширамы прорезалась задумчивая складка.       — Не знаю, — на его лице отразилось честное замешательство, которое он тут же принялся разбирать: — Во всём, что происходит вокруг Конохи, моего клана Учиха, всегда много шума. Много пыли. Ты много раз говорила, что хочешь начать всё с чистого листа. Если бы вдруг ты решилась это сделать, я бы не хотел, чтобы тебя силком притащили туда, где на тебя точат зуб каждый второй.       Он многозначительно взглянул на неё. Сакура поджала губы. Внезапно взгляд Хаширамы соскользнул обратно под ноги, а на губы вспорхнул нервный смешок:       — Хотя если бы я знал, что он отрезал себе волосы, я бы всё равно не подал тебя в розыск, но мои метания дались бы мне гораздо тяжелей. Прости.       Сакура тоже понимающе кивнула. Без двух самых отличительных черт поиски отступника деревни ожидаемо провалились. Она представила, как дрожали стены дома от их с Тобирамой спора, и даже в тишине утра ей стало громко.       — Не извиняйтесь. Наоборот хотела попросить не жалеть меня в следующий раз.       — Следующий раз?       — Если вдруг.       — Если вдруг…       Он попросил её о пощаде тяжёлым вздохом, а затем косо взглянул, вдруг заметив то, что не бросалось в глаза раньше. Девушка рядом с ним была похожа на ту, которую он встретил год назад, но словно бы другая. Сакура ответила ему молчаливым взглядом, и в гуще их зелени он увидел многажды испитую чашу терпения, которой теперь больше ничего не оставалось, кроме как стоять в звоне оглушающей тишины. В ней было что-то другое, но он не разгадал, что именно. И она не дала ему подсказок. Уже слышались чьи-то тихие голоса. В лесу запахло кострами. Вскоре показались сооружённые из чего ни попадя палатки и собранные не пойми как люди с изнурёнными лицами.       В те дни много пахло гарью. Воздух, руины деревни, одежда мимо проходящих шиноби, дети, оставшиеся беспризорными, снующие с потерянными и пугливыми взглядами. Рядом с ними ходили женщины с побелевшими волосами, и непонятно было, отчего они белы: от пепла ли или от испытанного ужаса. Многие ходили от крова к крову, хватаясь за рукав каждого встречного, вгрызаясь с жаждой в него взглядом и спрашивая, не видел ли кто мальчика или девочку, а после говорили, какого цвета его волосы, и показывали рукой рост. Встречаясь всякий раз с качанием головой, они полубезумно бросали одного прохожего и бросались к другому. Начиналось всё сначала.       Встретившись с одной такой, Сакура больше не могла забыть её лихорадочно блестящих глаз.       — Мы найдём его, — Хаширама коснулся плеча женщины. Всхлипнув, она еле смогла сдержать слёзы. — Как его зовут?       — Тосио, Хокаге-сама, — с дрожью произнесла женщина. — Совсем маленький, ещё пяти нет. Вот-вот должно было исполниться… Тосио… У него на шее волчий клык на нитке. У отца выпросил.       — Отдохните, впереди ещё…       — Его зовут Тосио…       Если бы кто-то не увёл её в сторону, она бы продолжила вторить это имя, как заклинание. С комом в горле Сакура проводила её взглядом. Шёл третий день. С каждым часом жизни под весом брусьев и досок становилось всё меньше — правда, которую в лагере ни этой женщине, ни любой другой не скажут.       — Пойдём, — тихо прошептал Хаширама.       Сакура попыталась проглотить ком, но не смогла и молча с распирающей болью в горле пошла дальше.       На смену гари приходил запах разложения. Он вился над останками Конохи, над телами её людей. Над ними витали вороны, вскоре налетели мухи, и из недр земли выбрались черви. Они обступили тела в пепле, а когда их схоронили в земле, бросились на остатки мяса в лагерь, где под лёгким навесом на наспех сооружённом настиле лежали в ряд раненные люди.       — Есть хорошие раны, ирьёниндзюцу на них работает безотказно, — объяснял Хаширама, проходя мимо лежащих. — Я пробовал использовать то же самое на менее хорошие, и это было ошибкой, — он остановился у одного человека, с виду не отличавшегося от прочих: грязный, бледный, со сдавленными челюстями от изматывающей боли и испариной на лбу, — и присел на корточки рядом с ним. — Как себя чувствуешь, Рензо?       — Бывало лучше, — выдавил из себя человек.       Хаширама кивнул.       — Есть вот такие раны, — он задрал штанину Рензо и показал Сакуре глубокое ранение, выглядящее так же плохо, как залежавшееся в жаре на прилавке мясо. — Этих лучше не трогать ирьёниндзюцу. Ткани заживают, но инфекция никуда не девается. Через несколько часов начинается жуткая лихорадка, а затем…       — Я умру, Хокаге-сама?       Хаширама озадаченно взглянул на то, что не обещало ничего хорошего.       — У тебя есть семья?       — Я не знаю, где они. Скорее всего, уже нет…       Эти слова возвели озадаченность в степень.       — Нам нужны медикаменты, — тихо подытожила Сакура.       — Что-то у нас будет к вечеру. А ещё чистая вода. Та, что в реке не годится. И люди, — больше для себя проговаривал Хаширама, потом задёрнул штанину и взглянул на мужчину. — Здесь выживали те, у кого всё было куда хуже.       Рензо, тяжело дыша, перекатил на Хашираму взгляд. В его глазах не было ни радости, ни печали.       — Не знаю, хочу ли я жить.       — Есть слово «надо».       — Кому надо?       Вопрос, на который Хаширама, сколько бы ни силился, уже ответить не мог.       Они отошли к костру, у которого, простирая руки к огню, сидели Тобирама, Тока и пара других шиноби, чьи имена Сакура смутно помнила, но ручаться за то не могла. Взгляд алых глаз бритвой прошёлся по ней. Кто-то из шиноби, едва ли завидев Хашираму, тут же его окликнул и увёл в сторону. Сакура осталась, выдержав необходимую паузу, прежде чем наклонила голову в мятом приветствии.       — Решила остаться? — Тобирама свёл с неё зоркий прицеленный взгляд, бросив его в топку огня.       Их отношения были всегда натянуты, Сакура тут же осознала, что лучше после всего произошедшего они не станут. Под немым всеобщим вниманием тех, кто был у костра, она остро ощутила неловкость, особенно когда поняла, что Тобирама, конечно же, был осведомлён о том, что ночью она уходила вместе с Мадарой.       — Вам всегда было тяжело поверить в то, что мы на одной стороне, — Сакура сказала это с таким безукоризненным смирением, что Тобирама вновь на неё оглянулся. — И всё же я здесь. Надеюсь, для вас это что-то значит.       Взгляд Тобирамы сродни лучшему в мире сплаву не потерял в остроте, однако что-то в тот момент в нём промелькнуло. Было ли это временное перемирие или долгосрочный мир, Сакура понятия не имела. Во всяком случае, косые подозрительные взгляды появлялись в её сторону с тех пор редко.       В обед из столицы прилетела птица с неутешительными вестями. Караванами двигались из соседних сёл и деревень гружёные продуктами, травами и тканями для перевязок телеги. Вновь хоронили людей. В одной могиле по десять или даже больше — сил копать уже ни у кого не доставало. Выходили из себя от долгого ожидания справедливой расправы над предателями шиноби Сенджу и то и дело поднимали ропот и заодно оседавшую на дно муть. Одним ёмким и доходчивым рыком ропот обрывал Тобирама, видя, как раздираемый отовсюду брат метался между огнями. Хаширама отвечал ему молчаливым и благодарным взглядом. Он уже не надеялся, что Мадара вернётся, но вот возвращения Кагами из Удела ждал, как ничего в своей жизни.       — Если мы не перебьём их сейчас, они сами подохнут от голода, — высказался Тобирама наедине.       Хаширама смял в руках послание из дома Ямамото.       — Мы их не «перебьём» прямо сейчас, — ответил он, повторив слово, сказанное братом, с отвращением. — И от голода они тоже не должны погибнуть. Хогэн Ямамото умер. Теперь его старший сын будет даймё. Он прибудет сюда со дня на день. А до тех пор любой суд и самосуд в том числе запрещён под страхом смерти.       Тобирама насупился, принимая из рук брата свиток из столицы. Ещё чего не хватало, чтобы изнеженные на дворцовых подушках даймё и их наследные принцы решали что-то на поле боя, которое до этого видели только на картинках. Сначала столица урезала Коноху в деньгах, после нападения на Санос и пальцем не пошевелила, чтобы хоть что-то предпринять, а теперь будет решать, что делать с предателями. Мог бы Тобирама всё высказать Хашираме, обязательно сделал бы это, но смысла в этом не было никакого. Хаширама и без его причитаний всё прекрасно понимал.       Вечером, когда уже смеркалось, лагерь встревожил стук лошадиных копыт о влажную почву. Наездник спешился на ходу, не дождавшись, пока кобыла остановится. Торопился, не иначе. Шиноби, стоявшие рядом, сначала видели на одежде красно-белый веер и, кто сидел, вставали, кладя руку на рукоятки катан, а затем уж вглядывались в шапку курчавых волос, вычитывая в стёртых потёмками чертах лицо Кагами. Краем глаза он замечал их гаснущую враждебность и скорбно опускал глаза в землю, спеша поскорее избавиться от послания господина Юдзиро Хьюга. Широким, отточенным шагом он встряхнул в лагере всех, выпуская по дороге искры и молнии, что родились в нём, когда у старого селения Учиха шиноби Сенджу поделились с ним новостью о том, что Мадара ушёл и, по слухам, возвращаться не собирается.       По ту сторону лагеря, что выходила на дорогу, прибывали повозки с провизией и не только. Здесь же стоял со скрещенными на груди руками Тобирама, Тока, говорил с кем-то из приезжих Хаширама и сновали шиноби, относя коробки и мешки с повозок под шатёр. Здесь же стояла Сакура. Увидев её, Кагами на секунду забыл обо всём, ради чего он сюда мчался, наэлектризованный и мечущий молнии. От его долгого взгляда Сакура оглянулась и тоже его увидела. Их стремительное приближение друг к другу отвлекло от разговора Хашираму, и даже погружённый в себя Тобирама на секунду вынырнул из глубины собственных мыслей.       — Давно ты очнулась? — сцепившись с ней в крепких объятиях, спросил Кагами.       — Этой ночью.       Они стояли так долго, едва ли веря, что выжили. От искренности и трепета этой встречи все, кто ею с первых секунд заинтересовался, стали удалять взгляды.       — Как ты? — едва отдалившись, Сакура с чуткостью всмотрелась в его глаза. — Мне так жаль…       Кагами, поджав губы, закачал головой, чтобы она не продолжала. Внутри всё болело.       — Нормально, — рвано и скомканно ответил он и тут же уронил взгляд.       Вновь вспомнив о свитке в руках, Кагами подошёл к Хашираме и вручил ему письма, адресованные Мадаре из Удела. Хаширама сломал печать и молча вчитался — с той же тишиной Тобирама синхронно считывал его лицо.       В письме господин Юдзиро высокопарным слогом, вероятно, под диктовку своей мудрой матери, передавал в руки Мадары технику проклятой печати, не забывая обмолвиться о том, что не понимает, почему Учиха не пользовались ею раньше. «Не пришлось бы изо всех сил беречь свою стотысячную голову», — писал Юдзиро, и, если бы Хаширама знал его лично, то смог бы представить едкую ухмылку, с которой эти строки писались.       Хаширама развернул свиток — ошибок быть не могло. Это и было спасением в глазах Мадары: поставить печать на голове каждого — метка, по которой предателей видно издалека. Меч, занесённый над шеей каждого, кто оступился однажды и, возможно, был счастлив оступиться вновь, если появится такая возможность. Отчаянных людей собственная смерть не стращает, покуда она не расползётся тенью над головами жены, матери или едва родившегося ребёнка. Приоритеты тут же меняются. Появляется покорность, о которой они едва ли подозревали, пока вся их жизнь не повисла на паре движений пальцев, что принесёт смерть так же легко, как птица взмахивает крыльями.       Хаширама посмотрел на Кагами, затем на Тобираму, а затем сложил свиток в трубу.       Ночью все спали плохо. Сакура и Хаширама, совершенно обессилевшие до того, что не чувствовали ни рук, ни ног, лежали у костра и никак не могли проломить дрёму, чтобы упасть в глубокий и заветный сон.       — Знаешь… — тихо и неуверенно обмолвился Хаширама. — Помнишь ту женщину, которая искала сына?       — Тосио, — Сакура нахмурилась. Сколько бы их таких ни ходило рядом, но это имя врезалось в неё, пожалуй, на всю жизнь.       — Ага.       Хаширама испытывал временем и молчанием, нужно ли вообще начинать этот разговор. Стоит ли кого-то рядом грузить той же ношей, которая ломала спину ему. Затем он крепче сжал ладонь и почувствовал изнутри притупленный волчий клык.       — Его нашли сегодня, — он ослабил хватку, чтобы не чувствовать ничего.       Сакура повернулась и всмотрелась в задумчивый тёмный профиль. Хаширама бросал полуслепой взгляд в спутанные кроны и мелькавшее за ними звёздное небо. Уже ни о чём его не спрашивал, не ждал никаких ответов. Смотрел и видел тело ребёнка в пыли, запёкшуюся кровь на его висках и раздутый от начавшегося гниения живот.       — Вы сказали ей?       — Пока нет.       Ему показалось, что дать ей надежду на ещё одну ночь милосердней, чем полоснуть острой болью здесь и сейчас. Хаширама смежил веки, но ничего не изменилось. Из темноты он видел трупные пятна и смерть.       — Здесь я так часто вспоминаю, сколько раз Тобирама мне говорил, что в Конохе происходит что-то, что я не замечаю. Что я не хотел замечать…       — Хаширама-сама…       — Мне говорил отец, до этого мой дед, и даже прадед что-то успел сказать перед смертью… А я решил, что умнее всех их. Что они не видят то, что увидел я. Смеются и злятся над тем, во что я поверил. Мне казалось, что я смогу что-то исправить, — Хаширама открыл глаза и посмотрел в пустоту. — А теперь мы здесь. Мы здесь, а Тосио там.       Оглядываться назад для Хаширамы было столь мучительно, что проще вариться в масляном котле, чем признать закономерность там, где раньше мерещились совпадения. Он жил этими мыслями каждую минуту и каждый час с той ночи, переживал их вновь и вновь, когда слышал чей-то болезненный стон или скорбный плачь. Не спал, если и засыпал, то видел кошмары и, вздрагивая, просыпался с бьющимся дробью сердцем.       — Я создал клетку и согнал туда людей, которых в этой же клетке и забили, как скот…       — Не говорите так.       — На что это ещё похоже?       Они посмотрели друг на друга. От боли в глазах, которые всегда улыбались, Сакуре стало не по себе.       — Предательство ни на что больше не похоже, кроме предательства. И вы в этом не виноваты.       — Не так давно я сказал Кагами, что молчание — это предательство. Стало быть, слепота тоже его часть.       От его слов внутри Сакуры зародилась дрожь. Уныние страшнее всего видеть в людях, которые всегда улыбались. Как увидеть пустоту там, где всегда было людно, услышать тишину вместо привычного шума. В мире должны быть прочные сплавы и нерушимые породы. Без них однажды грянет нечто страшное, и всё исчезнет, как под волной прибоя послания, оставленные на песке, сколь бы мудрыми и правильными они ни были. В мире должен быть металл, который не плавится в самом лютом пекле и не теряет остроты в бою. И такой был до той ночи. Теперь Сакура думала лишь об одном: если война уничтожила Хашираму Сенджу, то что вообще осталось на земле?       — Я кое-что вам скажу, — она решилась на это, одолеваемая сомнениями, — но обещайте ни о чём не спрашивать.       Хаширама сначала насупился, пытаясь вообразить, о чём пойдёт речь, а затем сдался и кивнул.       — Вы были единственным в своём клане, кто готов был протянуть руку и закончить вражду. Единственный в своём поколении. Единственный за сотни лет, может, за тысячи. А через два месяца после вашего рождения по ту сторону рождается ещё одна белая ворона. Через время вы встретили на берегу реки не Изуну. Не Фудо. Не Мичи. И не Катсуру. Вы встретили такого же человека, как вы. Который верил в то же, во что верили вы.       — Удачное совпадение.       — Не отрицайте, я знаю, что вы суевернее, чем пытаетесь казаться. Один раз — совпадение. Десять раз — что угодно, но не случайность. Мир меняется. Совсем скоро он начнёт это делать ещё быстрее. Электричество, наука, медицина. Всё изменится так быстро, что вы не успеете понять, как это случилось. Но любым изменениям нужны люди, готовые их принять. И ещё нужнее люди, способные их принести в этот мир. Надломить старые устои. И создать новые. Вы создали не клетку, вы посадили семечко, которому однажды суждено вырасти в большое ветвистое дерево. Быть может, вы не увидите его огромной кроны никогда, не услышите птиц, которые совьют на нём сотни гнёзд, и толпы людей, которые спасутся под ним от зноя и бури. Оно вырастет не сегодня и не завтра, ему нужны десятилетия, может, столетия, но вашими усилиями оно переживёт наших правнуков.       Взгляд Хаширамы проваливался глубже после каждого сказанного слова.       — Когда-нибудь поколение сменится. Станет больше людей, похожих на Кагами. И на вас. Через пятьдесят, и через сто, и через сколько угодно лет найдутся люди, которые попытаются уничтожить то, что вы создали. Они придут сюда и вытопчут вокруг землю, но всякий раз будут уходить ни с чем. Потому что то, что вы оставите после себя, больше, чем ненависть. Больше, чем золото. Больше, чем всё, что есть у наших врагов. Кто сможет это поместить в своём сердце, не пожалеют собственной жизни, чтобы защитить и тех людей, и тех птиц с их гнёздами, и того дерева, что всех под собой собрало.       Как только она закончила, в Хашираме что-то ёкнуло. Он взглянул на неё чуть более разборчиво, чем обычно, и теперь вдруг точно понял, что по дороге в лагерь ему не показалось. С виду была всё та же Сакура, но говорила — точно другая. Она одним молчаливым взглядом попросила его помнить о том обещании, что он дал минуту назад.       — Я расскажу вам, — тихо пообещала она. — Чуть позже. Сейчас подумайте о том, что я уже сказала.       Закрыв глаза, он не переставая думал о том, что она сказала, но главное — как. Её гранитная уверенность вычеркнула надежду, упавшую на его тут же загоревшееся сердце. Он не верил в свет, боялся ему поверить вновь, боялся ослепнуть или сгореть. В той кромешной тьме, где все они пребывали, все уже позабыли о том, что когда-то ходили под солнцем и не боялись его лучей. Треск костра становился дальше, тише. Когда перестала под спиной ощущаться неровная холодная земля, он понял, что на него сошла дрёма. Измученный, он провалился в сон. В сон, где он видел большое дерево и солнце меж его ветвей.       Всё следующее утро Сакура провела под шатром, где выгрузили припасы, и перебирала связанные в веник травы, пытаясь одно отличить от другого. Солодка, шалфей, календула, череда, ромашка, мята — мёртвому припарка, но разве что-то ещё под рукой было?       — Простите, — Сакуру побеспокоил чей-то робкий голос. Она оглянулась. В шатре стояла незнакомая ей женщина лет сорока, и по взволнованному лицу стало понятно, что что-то случилось. — В лазарете мужчина… Кажется, он не дышит.       Оставив в стороне гербарий, Сакура осторожно поднялась на ноги и пошла следом. Под шатром среди лежащих бледным пятном выделялся мужчина, к которому совсем недавно они подходили с Хаширамой.       — Вон тот, — шепнула на ухо женщина и кивнула для верности.       Рензо лежал, белый, как мел, или даже серый, как глина, с впавшими глазами и липким холодным потом на ледяной коже. Сакура опустилась на колени и прощупала пульс. Сердце едва ли билось. Сквозь потрескавшиеся приоткрытые губы изредка выходил лёгкий, почти неощутимый, воздух. И хоть он был похож на мёртвого, он таковым не был. Сейчас, по крайней мере. Сакура затруднялась сказать, что будет через час или два.       Хаширама подошёл быстро, Сакура попросила женщину его отыскать.       — Где я… — шептал в бреду потревоженный Сакурой Рензо. — Кто здесь…       Зоркий взгляд Хаширамы исходил Рензо с ног до головы несколько раз, прицениваясь и что-то высчитывая. Он посмотрел ногу. Та гнила, расточая вокруг себя тошнотворную сладость, от которой Сакура спасалась за рукавом хламиды.       — Чёрт... — прошипела она и не смогла удержать ужас на собственном лице. Встав, она отошла в сторону, чтобы проветриться и вдохнуть чего-нибудь посвежее. Хаширама подошёл за ней следом. — Сепсис, — сожалея, прошептала она. Хаширама молча соглашался.       — Можно кое-что попробовать, — его пропащий задумчивый взгляд словно бы не предвещал ничего хорошего. Хаширама моргнул, сбрасывая пелену с глаз, и посмотрел на неё с пугающей ясностью. — Мы уже ничего не можем сделать с его ногой, гниение сведёт его в могилу.       Сакура обернулась к Рензо. Женщина, что заметила его состояние, пыталась стереть с его лба пот, но он морщился и отгонял её от себя.       — Уйдите… оставьте меня, — в бреду вторил он, не открывая глаз.       — Не переживёт. Умрёт от боли, — заключила как можно тише Сакура и вновь посмотрела несколько придавлено на учителя.       — Он в любом случае умрёт. А от боли у нас есть одно средство.       — Мак? — озадаченно нахмурилась Сакура.       — Лучше.       Она не придумала, что может быть лучше мака в случившихся обстоятельствах, однако сломилась под весом растущей уверенности Хаширамы. Он позвал шиноби и приказал им перенести Рензо куда-нибудь подальше от остальных. А ещё найти Кагами.       — Кагами? — наморщилась Сакура и тут же воскликнула в неожиданном озарении. — Кагами!       Люди взволнованно шептались, когда Рензо уносили без объяснений прочь. Как будто всё это делалось лишь затем, чтобы его агония не кормила упаднического духа прочих, хотя хоть с ним, хоть без него особой разницы не было.       На самом отшибе лагеря наспех что-то постелили на землю и уложили там Рензо. Он бранился и пытался сопротивляться.       — Не хочу жить… — шептал он, — дайте умереть.       Его мольбы дёргали в Хашираме сомнение, которое он тут же обрывал: слушать людей в бреду и отчаянии он мог, но слышать вряд ли. В конце концов, он сел по одну сторону от Рензо, Сакура — по другую. Когда они разрезали штанину и обнажили неживую голень, Кагами в приступе тошноты сморщился и уткнул нос в собственное плечо.       — Боги… — сдавленно взмолился он.       Сакура тоже вздрогнула.       — Вы когда-нибудь это делали? — уточнила боязно она.       — Пару раз, — кивнул Хаширама, не поднимая глаз. — Кагами, нам нужно, чтобы Рензо не проснулся, пока мы не закончим.       — Понял.       Похлопав Рензо по щекам, Кагами едва ли добился от него, чтобы тот открыл глаза. Видимо, к тому моменту, разум совсем его оставил. Увидев склонённых над ним и что-то требующих от него людей, Рензо стал ругаться так, словно все вокруг были его злейшими врагами. И пока его не поглотила иллюзия, он продолжал осыпать всех проклятиями.       — Смотри внимательно и запоминай, — сказал Хаширама. — Возможно, в следующий раз меня не будет рядом, и тебе придётся делать это самой.       Сакура побледнела и нервно сжала окоченевшая вмиг руки в кулаки.       — Если станет плохо, скажи, — Сакура кивнула, прощупывая своё шаткое состояние на прочность.       Они сделали жгут из палки и верёвки, снятой с мешка, наложили его на бедро Рензо выше колена и плеснули на кожу саке. После Хаширама открыл новую бутылку и всю её вылил на свои руки, затем на ладони Сакуры. Был приготовлен единственный кунай — всё, что ему потребовалось, чтобы рискнуть и сделать то, что казалось абсурдным на земле под открытым небом. Он отдал кунай Кагами, и тот обжёг до каления.       — Возьми его.       — Я? — брови Сакуры в изумлении выгнулись. От страха или неожиданности, но кунай она взяла.       — Я буду держать его ногу на весу. Тебе надо будет сделать разрез на коже, затем пересечь мышцы.       Сакура глубоко вздохнула и попыталась собраться с мыслями. От умения остро чувствовать чужие души, Кагами побледнел и перестал дышать вместе с ней.       Затаив дыхание, она сделала первый надрез.       Всё вокруг заглохло, даже её сердце, чтобы своим стуком не растормошить руки. Было тихо и волнительно, но не страшно.       — Глубже, — подсказал Хаширама. — Вот так, хорошо.       Тогда она думала только об острие куная и о красной линии, что вырисовывалась вслед за ним. Слышала только Хашираму и ничего больше. Тридцать минут, длящиеся целую вечность, отчеканили в ней то, что неподвластно забвению. Когда они закончили, Сакура ясно поняла для себя одно: даже если она вновь потеряет память, эти полчаса будут ей единственным воспоминанием вместо имени.

***

      Скрипучая повозка замолкла вскоре после того, как въехала в деревенские ворота. Охраны не было, уже давно Санос лишился всех регалий, которые были положены гарнизону. Местные встретили повозку с безразличием: не она первая сюда въезжает, не она последняя, особенно после разрушения Конохи. Лишь маленькая девочка на ней разогрела интерес.       Мадара слез с повозки и взял заспанную и усталую Эри на руки. Её отяжелевшая голова тут же плюхнулась ему на плечо, руки кольцом охватили шею. Внимание местных заострилось.       — Эриноэ… — сказала незнакомая женщина в стороне и тут же разборчиво вгляделась в лицо Мадары.       О беде Наобы здесь знали все. Всей деревней исходили близлежащие леса, искали с огнём и собаками, да всё было без толку. Оттого прохожие останавливались, чтобы поверить собственным глазам.       Сгорбленный возничий с крючковатым носом был далёк от местных несчастий. Имена и лица ему мало что говорили. Увидев, как Мадара уходит, он крикнул:       — Эй! А деньги? Ты обещал заплатить.       Мадара, не успев сделать и пары шагов, обернулся. В его глазах зажёгся шаринган, взявший тело возницы в оцепенение. Старая, как мир, иллюзия горения коснулась пальцев старика, точно их опустили в воду, готовую к кипению. Парализованный рот возницы издал невнятное испуганное мычание.       — Я оставлю тебя в живых, — спокойно ответил Мадара. — Если твоя жизнь для тебя имеет какую-то цену.       Гендзюцу ослабло, старик ошпарено закивал головой.       Если у кого-то из проходящих были вопросы, кто привёз Эри, то после этого все знали наверняка, что Учиха Мадара вновь вернулся в Санос.       Его провела к нужному дому незнакомая женщина и заранее предупредила, что Наоба очень плоха, и как только она об этом сказала, Мадара пришёл в то привычное дёрганное состояние, которое обрушивалось на него всегда, когда что-то шло не по выверенному плану. Он огрел женщину недовольным взглядом и вошёл в дом, где было слишком тихо. На скрип двери, словно загнанный дворовой щенок, в коридор выглянул бледный и запуганный Шинья. Мадару он узнал не сразу, лишь вглядевшись внимательней, а затем увидел сестру, переменился в лице и вышел в коридор. Глаза Мадары, полные чёрного пламени, обожгли мальчишку, и Шинья сразу же понял, за что. Последние дни он проводил в голоде, которого не чувствовал, ночи в бессонном бдении, не ощущая за нервным возбуждением усталости. Жил лишь мыслью, что его слова заставили Эри убежать в руки незнакомца. Он жил этим, но увидев ровно те же обвинения в глазах Мадары, вспыхнул буйством, которым в той или иной степени страдали его отец, деды и прадеды. В конце концов, он выпрямился, вздёрнул подбородок, давая понять, что не примет ни единого упрёка от Мадары. Знак был воспринят доходчиво. Никто не знает, какое горе произошло, если бы хриплый голос из спальни не позвал:       — Шинья… кто там пришёл?       Наоба и впрямь звучала плохо. Как старые половицы под ногами, как сквозняк в трухлявом доме, как металл по стеклу — в ней звучали прежние ноты, но теперь ещё расстроенней, чем когда-либо. Обойдя не шелохнувшегося Шинью стороной, Мадара вошёл в спальню.       Под головой Наобы лежала груда подушек. Сидя в постели, единственное, что она могла делать, — это дышать, но даже это у неё выходило худо. Серая, как земля, в которую ей вот-вот предстояло лечь, она смотрела в окно на такие же серые тучи, вспоминая всех своих родных, с которыми хотела воссоединиться вновь, а затем, завидя краем глаза движение в проходе, повернула голову и обомлела. Её тощая костлявая рука, исписанная старческими пятнами, легла на заболевшую грудь.       — Эри… — прохрипела она.       Серые глаза заволокли слёзы.       — Эри…       От нового зова ресницы Эри дрогнули.       — Ба-сан?       Заспанными глазами Эри оглянулась и, увидев бабушку, ободрилась:       — Ба-сан!       Мадара осторожно опустил её на пол, и девочка тут же плюхнулась в постель в объятия старых ветвистых рук.       Мадара призраком стоял в дверях. Минутой раньше он знал, куда идти и что делать. Он распланировал свою жизнь на годы вперёд, а теперь всё было пущено старой больной кошке под хвост. Беспомощность Наобы приводила в ярость, немощь вцепилась в неё в этот раз намертво и медленно тянула в гроб. Подумать только: давнишняя его мечта исполнялась на его глазах, а он злился. Метался, как демон внутри себя, и готов был изорвать её в клочья, но тогда Наоба встретится со смертью ещё быстрее. Она умирала не вовремя. Умирала вопреки его планам, пусть и в согласии с природой. Словно назло ему, как она делала всё и всегда в течение всей своей безобразно долгой жизни. И от этого он сгорал, стоя в молчании. В чёрном облаке мыслей его потревожил взгляд старых блестящих глаз. Никогда не предлагавший ему ни перемирия, ни понимания, он вдруг протянул ему и то, и другое, добавив ко всему прочему благодарность. Только теперь ему ничего из этого было не надо. Мадара ответил ей показной бесчувственностью и вышел на улицу. Свежий воздух должен был привести его в чувства.       Ближе к вечеру он вернулся. Было ещё светло. Наоба лежала с закрытыми глазами, но не спала. Рядом сопела пригревшаяся под одеялом Эри и видела свой десятый сон. Входная дверь скрипнула. Наоба открыла веки. Дождавшись явления Мадары на пороге, она укоризненно произнесла:       — Демон.       Мадара долго себя ждать не заставил:       — Ведьма.       На том и сошлись. Наоба хмыкнула.       — Знала бы я, что моя смерть так сильно тебя разозлит, я бы умерла раньше.       — А кто бы сомневался. Вся твоя жизнь, если подводить ей итог, была построена на том, чтобы идти наперекор мне всегда и во всём.       Вместе с резким утомлённым выдохом Наоба воздела глаза в потолок:       — Если так ты называешь моё стремление спустить тебя с небес на землю, то так тому и быть. Если бы хотя бы один раз ты послушал кого-либо… Один раз… — тихий её голос провалился в шёпот. — Прислушался бы к людям, а не к своим идеям, болезненно рождёнными в этом чёртом подвале с этими чёртовыми свитками и возведёнными тобой же в…       И вдруг приступ загрудинной боли прервал поток слов, закрыл её глаза, остановил дыхание. Она сжала запах юкаты, но это не сняло боль. Наоба скривилась, а затем коротко выдохнула.       — Боги тебя карают, — каждым его слово падало на неё ядом.       — Боги наказывали меня твоим высокомерием… — прошептала Наоба. — Смертью они меня милуют, потому что больше я не могу выносить его.       — Хотела спустить меня с небес на землю, посмотрите, как здорово она играет в святость, — с издёвкой прыснул Мадара. — Исида тем же занимался? Сами не справились, позвали Додзэна, — он злобно хохотнул. Чем больше приходилось говорить, тем больше расползалась масляным пятном злость, тем громче выходили слова сквозь сомкнутые челюсти. В конце концов страх разбудить Эри заставил его замолчать. Он отошёл к окну, чтобы не видеть лица Наобы. — Вы разрушили за ночь то, что я создавал годами. Ты и Исида. Хватаешься за сердца, но у тебя его нет, Наоба. Увидь бы ты, что происходит в Конохе, ты бы корчилась от боли, чтобы люди не осудили тебя за бесчувствие, но не умерла. Потому что ты пуста. Потому что ты — лишь тень Исиды, а у теней нет ни души, ни сердца.       — Я не знала… — сквозь череду глубоких вдохов и выдохов выдавила она. — Я не знала… — сказала она с чувством вновь и заплакала.       Мадару её слёзы не трогали. Он в отвращении скривился и оторвался от окна, чтобы ещё раз встретиться с её ложью лицом к лицу:       — Никто не знал…       — Вечером у входа знакомились? — продолжал язвить Мадара.       Наоба медленно втянула воздух, призывая вместе с ним спокойствие:       — Сам подумай, что сделали бы с Исидой, если бы узнали, что он был в сговоре с Додзэном. С Додзэном, который одним своим вторжением уничтожил четвёртую часть нашего клана в Саносе. Люди были очень злы, Мадара, и чтобы вся эта злость вылилась на тебя, Исида держал свой союз с Додзэном в тайне до последнего. Даже в тайне от меня. Я не знала об этом, клянусь. Узнала только когда всё случилось.       Он долго всматривался в её стеклянные серые глаза. Видеть в них искренность было так же несносно, как тонуть во лжи. Мадара что-то прошипел и вновь отвернулся.       — Неважно теперь, кто и когда узнал, — резко отрезал он. — Исида привёл нас к тому, что либо наш клан вымрет в один день, либо останется в вечной кабале у Сенджу. Я надеюсь, ты умрёшь в муках от осознания, что приложила к этому руку.       — Что значит «либо»? — уцепилась за слово Наоба. — Что значит «либо»? — повторила она, когда Мадара не отреагировал в первый раз. — Разве ты не вернёшься туда?       — Чтобы что?       Рот Наобы потерянно приоткрылся.       — Чтобы не допустить ни первого, ни второго, — в её вялой немощи вдруг проявился требовательный тон. — Ты — глава клана, Мадара.       — Как здорово, что ты вспомнила об этом.       — Перестань язвить, я говорю о серьёзных вещах.       Мадара скептично хмыкнул, и в той безответной тишине, в которой повис их разговор, Наоба вдруг догадалась:       — Ты привёл Эри сюда, чтобы оставить мне и уйти. Вот почему моя смерть тебя так злит.       Пресытившись его согласным молчанием, она хмыкнула:       — Куда ты пойдёшь, Мадара? Твой клан в руках тех, кого мы считали врагами и кто теперь считает врагами нас. У тебя нет поддержки, нет никаких связей, равно как и не станет никаких связей у детей после моей смерти. Оставишь их на попечение тех, кого будут ненавидеть всю оставшуюся жизнь? Пусть они разделят клеймо предателей, верно? Пусть их будут презирать так же, если не больше. У тебя за спиной хаос. И пока в твоём доме нет порядка, ты не имеешь права уходить.       — Где написаны эти правила?       — На первенцах, рождённых от первых среди равных.       Мадара дёрнулся, не желая принимать эту мысль в себя.       — Не удивлюсь, если ты рассказал всё Эри, лишь бы она возненавидела тебя. Ведь так тебе будет проще уйти, да? — Наоба внимательно следила за его лицом. Он надевал на себя безразличие, а это значило, что она была права. — Сколько в тебе эгоизма, Мадара… Ей рано знать это… Она ещё не понимает всего…       — Ей сказал Шинья, — ответил глухо он, а затем добавил, чтобы упоминание племянника не звучало оправданием: — Она бы всё равно узнала. Вопрос времени.       — Тоже мне отец… — проворчала Наоба.       — Я не её отец.       Наоба посмотрела на него обречённо. Когда-то она готова была божиться, что это так, но время показало ей, что всё куда сложнее.       — Я не её отец, — вновь повторил Мадара, твёрже и убедительней. Сколько бы граней ни было у этого вопроса, все как одна были до невозможности острые.       — Можешь отказываться от этого, как отказался от клана. Раньше меня тоже это пугало.       — Меня это не пугает, я говорю, как есть.       — Я тоже ничего не придумываю, — они взглядами испытывали друг друга на прочность. — Ты же знаешь её, — голос Наобы стал тише и мягче. — Ей незнакомы война и смерть. Её не опалило пламя, которое жгло нас, не испытали боги, которые издевались над нами десятилетиями. Эри не похожа ни на кого из нас. Все называют это слабостью, и в этом есть правда. Она боится темноты, громких звуков, одиночества, страшных историй, которыми Шинья изводит её каждый вечер, думая, что это смешно. Она кричит, увидев паука, её пугают большие птицы, она и на тень свою косо смотрит, однако, когда ты ушел, она пошла за тобой, сбежала из дома и всю ночь была одна в лесу, только чтобы найти тебя. Можешь сколько угодно открещиваться, но однажды она спросит, почему все вокруг говорят «отец», а она — «дядя». И как так получилось, что слова разные, а вложенные смыслы одни и те же…       Мадара ничего не ответил.       — Делай, что хочешь, — Наоба больше не могла продолжать этот разговор и бросила эти слова от усталости, но в него они угодили будто бы с расчётом.       Мадара оглянулся на неё, словно его в тот момент чем-то хорошенько стегнули, и сам не понял почему. Наоба закрыла глаза и, поглаживая одной рукой спину Эри, другую положила на то, что билось из последних сил.       С запада остервенело дули ветра, принося в Санос тучи и морось, от которой все попрятались по домам. Ночью сквозь эти порывы Мадара слышал тяжёлое хриплое дыхание Наобы в соседней комнате, она кого-то звала сквозь густую ночь. Не спал Шинья и с пустым взглядом ловил обрывки имён за стеной. Одно лишь прозвучало чётко и повторилось с десяток раз.       — Риоко… — звала Наоба свою единственную дочь. — Риоко…       Шинье становилось дурно, будто рано или поздно под завывание ветра мать и впрямь встанет из могилы на зов.       Ночью не спал никто. Когда пришла Эри, Наоба успокоилась. Девочка боязно подошла к старухе и погладила ту по плечу.       — Риоко? — спросила Наоба. — Девочка моя, где ты пропадала?       На глазах Эри собирались слёзы. Она уже сто раз спросила у Мадары, станет ли бабушке лучше, столько же раз он был вынужден долго и мучительно подбирать слова, окуная её в тишину и собственную потерянность. Стало так невыносимо, что даже Шинья молчал и ничего говорил. Бабушку было жаль до глубины души. В который раз переборов страх, Эри оказалась рядом с ней:       — Это я, ба-сан, — шмыгнула она потёкшим носом. — Эри.       — Эри… — слабая улыбка карабкалась на сухие губы. — Эри.       Пока они лежали вместе, Мадара смотрел в чёрное окно и думал, что теперь будет. «Делай, что хочешь», — сказала Наоба с той женской небрежностью, после которой обычно делать ничего из ранее намеченного не хочется. Да и если задуматься, что он вообще хотел? Как будто он всегда знал ответ, но в самом деле в каждый момент, в зависимости от ночи и дня, вида за окном, душевного равновесия и людей вокруг, всегда всё было по-разному. Среди плетущих сговор единственным его желанием было идти по головам, вопреки всему и всем. Сделать то, что не под силу другим. Встать напротив всего мира и перекроить его под себя. Этого ли он хотел в горах Удела? В своих сомнениях он погряз по уши и, встряхнув головой, вдруг услышал чересчур глубокую тишину вокруг. Свеча у постели Наобы догорала. Он посмотрел на старушечью грудь и вдруг понял, что она уже не движется. Мадара подошёл к спящей Эри и осторожно взял её на руки. Она промычала что-то невнятное, но не проснулась.       Западные ветра всё ещё дули, когда они прощались с Наобой у могилы, вырытой в одиночестве леса. Стоять у свежей насыпи, под которой лежал человек, с которым он воевал сколько себя помнил, без гендзюцу и катаны, одним лишь остро заточенным словом и ничем более. Мадара всегда думал, что, когда этот день настанет, он будет до скверности доволен, но этот день настал, а из чувств внутри поселилась лишь тишина, которая случается после бойни. Иногда зловещая, иногда приносящая покой, в этот раз она значила перемирие.       Не найдя согласия при жизни, он всё же был рад оставить у той насыпи часть вражды, скопленной в нём в таком немыслимом количестве, что становилось тяжело. Посылая могиле задумчивый взгляд, Мадара кое-что ей обещал, чего никогда бы не сказал при жизни. Его не услышали дети, не подхватил и не унёс ветер. Об этом обещании знал только он и те немногие боги, вспоминавшие иногда о земле.

***

      Вдали от развернувшейся операционной под деревом сидел позеленевший Кагами и старался даже не смотреть туда, где продолжала орудовать своими умениями Сакура. Рензо лежал всё так же без сознания и теперь уже без левой ноги, обрубленной чуть выше колена. Кагами не стал уточнять, куда эту ногу снесли, надеясь, что жизнь их больше никогда не сведёт, а запах гнили когда-нибудь выветрится из ноздрей.       — Ты как? — окликнула его Сакура.       — Всё в порядке, — подал голос Кагами, у которого вновь сжался желудок. — Жив…       Хаширама ушёл почти сразу же, как была выполнена самая сложная часть работы. Его отрывали несколько раз в процессе и всё звали по каким-то важным делам в продолжении всей операции: Хокаге был нарасхват сразу всеми и во все стороны. Уходя, он обещал позвать шиноби, чтобы перенести Рензо поближе к людям.       Прощупав пульс мужчины, Сакура нахмурилась. Его жизнь всё ещё висела на волоске. Оставалось лишь как-то свыкнуться с мыслью, что они сделали всё, что могли. Сакура взглянула на свои руки, испачканные по локоть кровью и застыла, припомнив свои ночные кошмары. Воды поблизости не было, лишь какая-то тряпка, которую она тут же подхватила и тщетно попыталась стереть кровь. Нужно было идти к реке.       Со стороны лагеря приближались люди, их голоса становились всё ближе и отчётливей.       — А я ему говорю: «Ставлю сотню», он мне кричит: «Две!» — непривычно бодро звучала мужская речь. — Две сотни он поставил на то, что не вернётся.       — Хоть тысячу, — усмехнулся его собеседник. — Ты когда в последний раз деньги видел? Неделю назад? А в следующий раз увидишь через месяц, не раньше, если вообще увидишь.       — Да и я тебе о чём! — сокрушался первый. — У меня из головы это вообще выпало. Сейчас говорю ему: «Давай две сотни».       — А он?       — А чё он? Вывернул все карманы и ржёт: все деньги, мол, что найдёшь — твои.       — На дичь надо было спорить.       — Да где бы ты раньше был, Шоичи, я бы тебе половину улова отдал, скажи ты мне это тогда.       Показались два рослых силуэта — шиноби Сенджу, что, видимо, шли за Рензо. Увидев Сакуру, они кивнули ей приветственно, а затем один из них присвистнул, приметив выпачканные красные руки:       — Ну ничего себе! — он толкнул локтём того, что пощуплее и помоложе. Того самого, что сокрушался о так и не полученных, но, видимо, заслуженных деньгах.       Сакура неловко улыбнулась, пряча руки за спиной.       — Ого, а ногу куда дели?       — Спрятали, — Сакура натянула на губы ломаную улыбку.       — Дела… — задумчиво протянул Шоичи, присматриваясь, как взять Рензо так, чтобы было удобней. — Вот так проснёшься однажды, а твою голову тоже куда-нибудь спрячут. Давай я за плечи, ты его под спину возьми. А то и вторую ногу тоже оторвём.       Сакура отошла, чтобы не мешать.       — Так вот, — продолжал незадачливый игрок, — я это всё к чему. Ну есть у меня чуйка. Есть! Я же знал, что он вернётся.       — Да это и так было понятно, — противился Шоичи, подхватывая Рензо под плечи.       — Да кому было понятно?! — последовал возмутительный всплеск. — Все говорили, с концами ушёл!       — Все, да не все. Я сразу знал, что повёз ребёнка тёще. Не место ей здесь. Бери давай, Идзава, а то до ночи не управимся.       Услышав наконец знакомые сюжеты, Сакура и Кагами переглянулись, как будто желая в глазах друг друга увидеть доказательства, что им не показалось. Она забыла о багровых пальцах, от него наконец-то отвалила тошнота. Кагами резво встал с земли.       — Простите, — сбивчиво вклинилась в разговор мужчин Сакура. — Кто вернулся? О ком вы говорите?       — А кроме Мадары-сама разве кто-то уходил? — ухмыльнулся Идзава.       Сакура вновь посмотрела на Кагами и получив его лёгкий кивок, они вдвоём сорвались с места.       — Побежали, побежали! — вдогонку им запричитал Шоичи.       — С Кагами всё ясно, — с прищуром заметил Идзава. — А эта-то что побежала. Ставлю трёх зайцев, что не просто так…       — Держи ровнее!       — Да держу я, держу.       Явление Мадары в лагере растрясло людей, ещё до конца не понявших, добрый это знак или пора молиться богам. По слухам, он был жесток и скверен, на его руках была кровь самых родных людей, а его клан стал олицетворением самой гнусной подлости, на которую вообще был способен человек. Преступник и беглец, он проходил меж людей с позволяющей себя рассмотреть степенностью, с видимым безразличием к окружившему его вниманию. Он шёл, точно зная, куда идёт, а потому чужой шёпот был ему безразличен, как и прищур чужих глаз, пытающихся разобрать в нём друга или врага.       Встретив Хашираму, он остановился. В угольном взгляде Мадары блеснуло его нутро: импульсивное и хаотичное до того, что само не ожидало своего возвращения, но теперь всеми силами пыталось всех вокруг убедить в том, что всё так и планировалось. Хаширама немигаючи вглядывался в эту чёрную бездну, не веря ей. Мадара в очередной раз приносил с собой тьму и хаос, которые оставались на всех и всём мазутными пятнами. Только увидев его вновь, Хаширама назвал внутри себя вещи своими именами: его уход посреди ночи был ничем иным, как предательством. Личным. Касающимся лишь их двоих. Боги знают, почему он вернулся, Хаширама наотрез отказывался верить в ту правду, которую навязывал взглядом и молчанием Мадара. Внутри Хаширамы всё клокотало. Тишина растягивалась, беспокойство вокруг множилось.       Появление Сакуры в стороне не могло остаться незамеченным. В конце концов, не каждый день Мадара видел её столь заведённой, с выбившимися из слабо завязанного пучка волосами и кровавыми по самый локоть руками, словно она сама чинила суд над всеми беглыми и провинившимися, и теперь пришла его очередь. Тогда он понял, что их прощание предопределило, насколько напряжённой будет встреча. Затем он посмотрел на Хашираму и окончательно уверовал в причину и следствие.       Чем дольше тянулась тишина, тем больше все вокруг сомневались, что он пришёл сюда с миром. Что может предложить демон, кроме подлости? Что может дать средоточие раздора, кроме смуты?       Вопреки родившимся сомнениям Мадара протянул Хашираме руку.       Все понимали, что ничего не будет, как раньше. Прежний мир разрушен, после него остались лишь острые осколки, о которые все неминуемо продолжали раниться.       Это же понимал и Хаширама. И всё же было что-то больше понимания и логики.       Узы, которые не разбило предательство. И вера сквозь дым и пепел.       Пожав руку Мадары, Хаширама придвинул его рывком ближе и крепко обнял.       — Сделаешь это вновь, — так тихо, как только мог, прошептал Хаширама. — И в следующий раз уйти у тебя получится только вперёд ногами.       Губы Мадары поддёрнула ухмылка, о причинах которой никто не догадался.       Со всех разом лавиной сошло напряжение.

***

      Над землёй простиралась ночь. Мир, что совсем недавно с шумом встречал цветение вишни, замолк — покой после отгремевшей бури и передышка перед следующими. Как бы ни хотелось верить в безоблачность, стоя на берегу реки, Мадара знал, что последним тихим дням и ночам суждено вдребезги разбиться о новую войну — об этом ему тихо прошептало течение. Отряды нового даймё Огня вереницами тянутся по дорогам страны сюда, к границе. Намихара и Дождь с воплем хоронят Додзэна, а последний его отпрыск в спешке возвращается домой, чтобы успеть к отцовскому гробу. Он ещё не знает, что гробов будет два, но он точно знает, что продолжит дело отца во что бы то ни стало. Величайшая в мире армия ждёт его приказов, её тяжёлый марш стопчет землю, уничтожая всё живое в ней. И обломки от скрытой деревни шиноби никак ему не помешают.       Тревожные мысли умолкли от шороха позади. Слишком громко, чтобы предвещать опасность в месте, где чуть ли не каждого учили скрытности и тишине. Как будто даже нарочно. Обернувшись, он увидел Сакуру. С их последней встречи она растеряла свирепость вместе с боевой окраской на руках. Что ж, так даже было лучше. Она встала рядом, и взгляд её тут же рассеялся в пустоте, задумчиво и будто бы взволнованно. Она долго решалась, прежде чем заговорить:       — Хаширама-сама сказал, что ты меня спас.       Мадара понял, что если заговорить её сподвигла лишь озвученная данность, то дела совсем плохи. Ужаленный за минувший день дважды её колким и сердитым взглядом, он, конечно, догадывался, но теперь осознал сполна.       — Как? — она пытливо взглянула на него, всё ещё надеясь, что это неправда.       — У меня был хороший учитель.       Сакура резко от досады отвернулась. С памятью к ней вернулся прежний порядок вещей, где чёткой линией делились дружба и вражда, и с этим делением Мадара имел неосторожность согласиться не так давно. Кто бы знал, что ветер сменится так быстро.       — Надолго ты здесь? — в её тихом вопросе слышалась рождённая неопределённостью нервозность. Вопрос жизни и смерти, как понял Мадара по тому, как он прозвучал. Иначе бы она не пришла.       — Время покажет.       Этим вечером она была категорична до того, что, не услышав нужного ответа, даже не подумала клещами вытягивать из него другого. Её силы испил тяжёлый труд, переносимый с трудом из-за малокровия, и тревога от мыслей о будущем. Ещё не хватало мужчины, который не может сказать ей ничего конкретного. Сакура развернулась, чтобы уйти, но Мадара придержал её предплечье. Прикосновение непривычно ощущалось под грубой тканью.       — Так долго, как смогу, — исправился он, но и это ей пришлось не по нраву.       — Время покажет, так долго, как смогу… — повторила она, чтобы Мадара услышал, как это звучало со стороны. — Покажет всё, что угодно, но не ты. И зависит от чего угодно, но не от тебя, так?       Мадара глубоко вдохнул для спокойствия. То, что она хотела услышать, не было тайной, но при всём желании сказать этого не мог. Все его метания Сакура без усилий прочла на лице. Чёрные глаза смотрели на неё вкрадчиво. Она высвободила руку и продолжила дорогу обратно в лагерь.       — Что сделаешь, если однажды я захочу уйти? — спросил он ей вдогонку. Сакура остановилась и резко обернулась. Отражённый лунный свет в её глазах Мадара увидел издалека. Она посмотрела на него так решительно, но сквозь сжатые губы не вырвалось и слова. — Отравишь? Придушишь во сне? Порежешь горло гребнем?       На все вопросы был один неутешительный ответ. Угол рта Мадары медленно поднялся. Две угрозы за день вызывали в нём азарт.       — Ты сама не знаешь, что будет завтра, но хочешь, чтобы я тебе сказал что-то на десять лет вперёд?       — Находишь это сложным? — она удивлённо вскинула бровями. — Странно, как только дело доходит до Цукиёми, ты делаешь это без проблем.       Замечание столь точное, что Мадара не сдержал смешка. Эту капитуляцию он принял с честью, одна из немногих, которая далась ему даже с наслаждением. Такие партии проигрывать не зазорно.       — Ладно, хочешь знать точно?       — Хочу.       Его долгий взгляд прожигал в ней дыры. В этом взгляде клубились мысли, дымилась очередная из множества его спонтанных идей, рождённая по щелчку пальцев на ровном, как всем сторонним зрителям казалось, месте. Так разборчив и пристален был этот взгляд, что в какой-то момент оглушительной тишины Сакура ощутила на щеках и шее и жар, а сердце забилось быстрее. За мгновение до того, как он начал говорить, она уже поняла, что он скажет.       — В конце весны я задам тебе один вопрос.       Тут же осыпалась решимость, потерялась под ногами земля. В ступоре она изумлённо пялилась на него широко открытыми глазами, не веря, что он это всерьёз.       — Я знаю, что ты ответишь, — продолжал Мадара с тем спокойствием, которое Сакуре казалось невозможным.       — Стоит ли тогда спрашивать?       — Теперь у тебя есть время подумать.       — Это ничего не изменит.       — Даже если я пообещаю ответить на твой вопрос сразу после того, как ты ответишь на мой?       Напряжение переходило все мыслимые пределы. В шквале из смущения, злости и обиды за столь очевидный шантаж Сакура вдруг потерялась, затем хохотнула и потёрла лицо ледяными пальцами, чтобы прийти в себя.       — Сколько ночей ты не спал? — спросила она. — Две? Три?       — Всего одну.       — Всё понятно, — в её голосе появилась уничижительная снисходительность, которую Мадара, как и многое другое, ей почему-то прощал. — Поговорим в следующий раз, если не уйдёшь к тому времени.       Мадара долго провожал её взглядом, а затем вновь повернулся к реке.       Он не знал, сколько впереди дней. Сколько из них он будет сыпать на голову пепел, сколько, вспоминая, назовёт счастливыми. В какой из них отпустит прошлое, отстанет от будущего и даст, наконец, пустить корни настоящему. Он не знал, но очень хотел верить в то, что всё, что у него осталось, он сможет сохранить, чего бы это ни стоило. Он будет биться до последней капли крови и любить до последнего вздоха. И, если иначе нельзя, то умрёт, сражаясь за место под солнцем для тех, кто ему дорог.