Основатель

      Наконец, всё замолчало. Люди, металл, демоны — всё, кроме жрущего древесину пламени. Она трещала и ломалась на двое. Рушились дома, в затянутое тучами небо поднимались стаи жёлтых искр. Периливались алые угли пожарищ. Появилось чувство, словно долгая ночь оказалась позади. Ночь, пережить которую никто не собирался и мало кто смог. Жар подступал со всех сторон. Стало тихо.        Ступая по трупам, Мадара остановился и, наклонившись, вытер о вышитый веер окровавленный клинок. Минута, данная ему, чтобы перевести дух. Враги повержены, их сердца больше не бьются. С тех пор как Нура провалилась в забвение, големы тоже развеялись; хотелось верить, что всё кончено. Гигантский лис щерился, растеряв всю прыть. Его попытки вырваться из пут корней не выглядели угрожающе, демон обессилел и затих. Мадара посмотрел на него сквозь дым и пламя и замер; в глазах вспыхнула жёлтыми языками алчность. Он слишком долго гнался за ним, чтобы теперь отвернуться. В тот момент, как ни в какой другой, Мадара ощутил внутри сладостную близость того, что смутно видел лишь в своих снах и на страницах ветхих книг. Хочешь? Получи. Протяни руку и возьми. Внутри что-то натянулось, болезненно и мучительно, затвердели мышцы. Он долго ждал этой встречи, он жаждал её, как потерянный под жгучим солнцем Суны жаждет воду. Ждал, как ничего в этой жизни. И всё же, превозмогая себя, отвернулся, чтобы найти позади разбросанные по пеплу розовые волосы. Он нашёл их, но ещё первее — направленную на себя острую катану Хаширамы.       — Ты здесь, — Хаширама ни спрашивал, ни удивлялся. Этот тон не походил даже на утверждение — ничего твёрдого в нём и в помине не было. — Что ты здесь делаешь?        Всё, что пряталось за этим вопросом, Мадара без промедлений счёл:        — Я бы убил скорее тебя, чем их, если бы был причастен к этому, — Мадара кивнул на объятую пламенем деревню.        — Ты знал? — взгляд Хаширамы прошибал насквозь. Кажется, он даже не моргал.        — Узнал вечером.        Повисла тишина, Мадаре в ней слышался унизительный призыв поднять руки под прицелом разборчивого и осуждающего взгляда. Он сделал шаг, второй. Катана Хаширамы готовилась преградить путь.        — «Кто знает, вдруг это последние солнечные дни?» — Хаширама напомнил Мадаре его слова, сказанные в их последнюю встречу. Только по тому, как Сенджу на него посмотрел, Мадара узнал в них своё авторство. — Это ты сказал мне в последний раз, когда мы виделись.       Мадара внимательно на него посмотрел, затем кивнул сам себе. Разумеется, он сказал эти слова, как наговорил ещё множество до скосившей его лихорадки. Разумеется, уже успел сто раз о том забыть. Если считать их пророческими, то всё сошлось. В карих глазах Хаширамы крошилось всё, что было внутри. Мадара подошёл и остановился, когда остриё упёрлось ему в грудь.        — Хочешь поговорить прямо здесь?        — Зачем ты пришёл?        Настойчивости Сенджу можно было позавидовать. Он редко её высказывал, лишь когда решался вопрос жизни и смерти.        Взгляд Мадары соскользнул туда, где над Сакурой склонился его клон, а затем вновь взглянул на Хашираму. Хаширама не обернулся. Стоял на пепелище и рушился вместе с домами, сгорал вместе с улицами, что рождались, а теперь погибали на его глазах. Смотрел пристально в глаза Мадаре и искал в них ложь, которую не находил. В конце концов, его рука ослабла и опустилась. Катана соприкоснулась с прахом и землёй. Мадара прошёл мимо, ничего не сказав, а затем опустился на колени рядом с Сакурой.        На ней тонким покрывалом лежал серый пепел: он забился в трещины на сухих губах, зарылся в волосы, запутался в ресницах. Кровь больше не текла. Мадара убрал за ненадобностью клона и коснулся её живота, проверяя, надёжно ли закрылась рана. Кажется, да. Он тщательно следил за её грудью, но никак не мог уловить в ней движения. Может, вдохи и выдохи были настолько коротки, что глаз их не разделял, однако за этим жалким самообманом не удалось спрятаться. Стало не по себе. Мадара притаился, напряжение сковало тело. Он коснулся её шеи, но онемевшие пальцы не почувствовали пульс. Тогда второй рукой Мадара поймал её холодное запястье. Всё вокруг горело, а она медленно остывала.        — Хаширама… — голос сел, вышло совсем тихо. — Хаширама!       Сенджу обернулся. В пустые глаза медленно проникало сознание, отрешённости всё меньше оставалось места. Хаширама бросил катану на землю и как мог быстро рухнул на колени рядом с Сакурой.        — Она не дышит, — судорожно обронил Мадара. Когда Хаширама принялся искать пульс, он нервно прорычал: — Не бьётся!       — Откуда кровь?       — Она была под завалом. Но рана закрыта.       — Уверен?       — Да, чёрт подери! — не сдерживался Мадара. — Сделай что-нибудь!       По тону Хаширама понял больше, чем следовало понимать. Ровно как и по лихорадочному взгляду чёрных глаз. Надо сделать всё, что можно. Даже если уже было поздно.         — Отойди, — Хаширама снимал с Сакуры верх. Рубаха, держащаяся на запахе не сильно сопротивлялась.         — Что ты собираешься делать?        — Не мешай. Ты тратишь её время.       Хаширама поставил ладонь ей на грудину, вторую сцепил замком, а затем всем телом навис над ней. Мадара оторопело поднялся на ноги, такие ватные и непослушные, как будто не приспособленные для того, чтобы держать на себе туловище. Сенджу жал на её грудину, пытаясь заставить биться её сердце, но всё окончательно заглохло. Он спускался к её приоткрытому рту и выдыхал в него. Её грудь коротко вздымалась, затем вновь опускалась. Стоило Хашираме отпрянуть, и Сакура застывала. Совсем как мёртвая. Совсем как они, люди из прошлого. Нажатия на грудину менялись вдохами, но ничего не происходило. Она молчала. Становилась будто бы бледнее. И, думалось, руки её с каждой минутой всё больше напоминали лёд.        Мадара отошёл, всё ещё не принадлежа себе. Всё ещё собственное тело напоминало чужое, оно отказывалось подчиняться и всё же куда-то двинулось. Должно быть, прочь. Хаширама зажёг одну руку зелёным, она с лёгкостью прошла сквозь кожу и диафрагму прямо к сердцу. Его пальцы сжимали его, пуская кровь по сосудам.       Взвыл девятихвостый. Мадара не сразу очнулся от его воя. Здесь стало душно, словно весь воздух сгорел в топке. Задрав голову к небу, одним движением ладони Мадара размазал по лбу испарину и брызги чьей-то крови, а затем замер. Тишина затягивалась, невыносимое безмолвие вытягивало из него душу. Зверь снова взвыл, его вой зажёг в Мадаре раздражение. Открыв глаза, он послал демону воспалённый взгляд. «Закрой пасть», — подумал Мадара, плотно смыкая челюсти. В хаосе, где он желал услышать лишь одно, звучало другое. Немигающий взгляд Мадары застыл, и ворохом зашевелилась жажда. Он знал имена тех, кто впустил сюда хаос. Он знал имя той, кто привёл сюда смерть. Он помнил их лица, и от этого алчность до их гибели сковывала судорогой мышцы, кружила голову. Жажда собрать этот хаос и обрушить его на каждого, чьё лицо яркой вспышкой мелькало перед его глазами, застилая пожар и гарь. Чёрное небо вдруг на него рухнуло и поглотило. Тьма сочилась внутрь и заполняла его с ног до головы. Он рад был стать её вместилищем. В этом месте не осталось света. Когда-то он здесь был, но не теперь. Тогда ему показалось, что тишина вокруг искусственная и до дурноты бутафорская. Лживая и нелепая, она вызывала в нём отвращение, и тогда он понял: миру нужна настоящая тишина. Сотни лет мир стонет и трещит в агонии, умирает, а затем вновь рождается через младенческий плач, и так снова и снова. Оборот за оборотом — всё повторяется, меняются лишь имена. В том хаосе на Мадару обрушилось прозренье: высшим милосердием для этого мира станет покой. Когда заглохнет агония смерти и крик рождения. Когда всё остановится, замрёт, уснёт под тысячью покрывал беспробудного сна. Миру нет необходимости развиваться дальше. Человечеству будет лучше, если оно заснёт в Цукуёми.       Хриплый вдох позади заставил Мадару обернуться.        На коленях сидел вспотевший Хаширама и, ровно как и Мадара, не верил в то, что у него получилось. Сакура тяжело дышала, хотя больше это походило на хрип. Её замыленный взгляд тянулся к Хашираме.        — Всё хорошо, — он попытался её успокоить. — Теперь всё хорошо.        Её белые пальцы впились в его предплечье, карабкались по нему, словно, отпустив, она вновь соскользнёт во тьму. Дыхание успокоилось, но дурнота не отступала. Она повернула голову и посмотрела на Мадару. В глазах всё смазалось, она не увидела его, но почувствовала. Темнота вновь напирала, съедая вокруг свет.       — Плохо… — прошептала Сакура.       — Что с ней? — Мадара присел на колено рядом.        Сакура вновь закрыла веки, но в этот раз больше походила на спящую. Хаширама проверил пульс. Движение груди было заметно без пристальных вглядываний.        — Кажется, потеряла сознание.        Острое зудящее желание выдохнуть Мадара постарался исполнить как можно тише. Эта проклятая ночь прожевала их всех и выплюнула. Некоторых продолжала всё ещё жевать, и не осталось никаких сил слышать хруст собственных костей. Мадара отполз в сторону и откинулся спиной на обломки. Его дыхание было так тяжело, словно до этого он бежал марафон по отвесной скале. Он смежил веки и протёр руками лицо.        Душно. Нечем дышать. 

***

      На самой окраине Конохи Кагами врос в землю, когда мимо мелькнула горящая крыша пагоды. Отшиб западного квартала. Храм. И его дом.        — Его уже давно вывели отсюда, — шикнул клон Мадары, сходу разгадав порыв.        Расплавленный взгляд юноши не сходил с объятого огнём дома. От ступора его язык онемел, он оторопело покачал головой. Кагами слишком хорошо знал дедушку, чтобы верить в это. Кайоши никогда бы не пошёл за теми, кто подло всадил нож в спину спящим. Триста раз бы разделил участь последних, но не стал бы спасаться с предателями.       — Я выведу его, уходи! — клон дёрнул Кагами за плечо.        В распахнутом взгляде Кагами зиял ужас.        — Кагами…       — Клон не выдержит температуры.       — Услышь меня, — Мадара вновь одёрнул его. — Там уже некого спасать.        Слова его уничтожили. В один миг, без промедлений. Взяли и раскололи, собрали все осколки и раскрошили их в пыль. Кагами не моргал. От его лица отлила кровь, выбелив его до загробной бледности. Оцепенение ненадолго спало, он опустил Эри на землю.        — Пожалуйста, давай уйдём! — Эри схватилась за рукав Кагами и потянула.        Кагами ничего ей не ответил. Попал в капкан её молящих глаз и растекшихся по щекам слёз, но постарался тут же из него выбраться. Он сорвался с места и побежал в дом, в котором горело всё. Вбежал в прихожую, и лицо тут же обдало жаром, от которого пришлось прятаться за рукавом.        — Дедушка! — выкрикнул Кагами и ничего не услышал. — Дедушка!       Сверху что-то громогласно треснуло, а затем с шумом обрушилось прямо под ноги. Едва успев отшатнуться, Кагами не почувствовал страха за собственную жизнь и продолжил искать путь вперёд, к дедушкиной спальне. Горело всё. Забыв обо всех инстинктах, он шёл прямо к обжигающей смерти, и если бы кто-то рывком не потянул его за плечо назад, то неминуемо к ней пришёл. Кагами встретился с огнём в глазах Мадары и на секунду обомлел.        — Уходи! — вместе с приказом Мадары прогремели балки на крыше.        — Я не могу…       — Можешь! — яростно крикнул Мадара. — Чем ты поможешь мёртвому? Ты нужен живым!       Треск дерева густел. Мадара задрал голову вверх, и прежде мысли о неизбежном бедствии сработали рефлексы. Оттолкнув Кагами к выходу, он потонул в гуще огня и обломившейся крыши. Проход вперёд окончательно пропал. Кагами щурился в ослепившую стихию, бодался с ней и искал малейшую брешь в огне, чтобы тут же в неё нырнуть. Но время шло, а пламя трещало лишь сильнее. Превозмогая себя и здравый смысл, он со скрежетом зубов принимал поражение. Кагами вышел на улицу. Там стояла Эри. Сжимая губы в линию, она молча захлёбывалась слезами, тут же побежала к Кагами, едва увидев его.       — Дядя! — она испуганно таращилась на дом, из которого Мадара так и не вышел.        — Это всего лишь клон, Эри.        — Где он?!       — Я не знаю… — чувствуя в ногах слабость, Кагами присел на колени. Его взгляд замер. Стеклянные глаза блестели.        — Пожалуйста, давай уйдём, — Эри тянула его рукав, но он не обращал внимания. — Пожалуйста, Кагами, — она трясла его, лишь бы он вновь на неё посмотрел, но в нём всё остановилось, и от этого ей стало до одури страшно. Кагами сидел и не слышал ничего, ничего не видел. — Кагами, пожалуйста… — молила она. — Пожалуйста…       Его спина согнулась дугой. Из глаз потекли солёные слёзы — увидев их, Эри в ступоре окоченела. Бабушка говорила, что взрослые никогда не плачут, что слёзы — удел лишь маленьких детей, однако Кагами им не был. Она не могла убежать, не могла его поднять и уж тем более сдвинуть с места. Эри села рядом и обняла его руку, прижав лоб к его плечу и зажмурившись, лишь бы ничего вокруг не видеть. Её дрожь вибрировала по коже Кагами, плавно перетаскивая внимание на себя. Очередной всхлип вдруг напомнил последние слова клона Мадары. Надо было всего лишь признать и посмотреть в глаза правде: дедушка мёртв. Скорее всего, сгорел заживо прямо в постели. А Эри здесь, всё ещё жива, и боги вряд ли догадываются, сколько им здесь отведено. Мало, если они останутся сидеть здесь вот так.        Кагами проморгался, сбрасывая пелену с глаз, и положил ладонь на голову Эри, отчего та резко вздрогнула и подняла мокрые глаза.        — Пойдём, — всё, что смог сказать онемевший язык и высохшее горло.        Эри ничего не ответила, одним своим взглядом выражая ужас и всецелое доверие. Доверие, которого Кагами никогда прежде не видел. И с того дня он сомневался уже, что когда-либо увидит что-то похожее ещё в чьих-то глазах. 

***

      В старом селении Учиха никто не спал. Люди сидели на террасах своих некогда покинутых жилищ и с трепетом вглядывались в зарево, поднимающееся с той части леса, за которой была Коноха. Они ждали своих мужей, сыновей и братьев, но с рассветом из чащи вышел Хаширама и Мадара, на руках которого в беспамятстве лежало щуплое тело, в котором мало кто впотьмах разглядел Сакуру.       Люди встрепенулись, от дома к дому прокатилась волна шёпота. Её прибой коснулся ушей Исиды. Старик беспокойно всмотрелся вдаль, затем кое-как поднялся и пару раз шагнул вперёд — надеялся, что глаза его подводят, но нет. Издалека ему достался волчий злобный взгляд. Лицо Исиды вытянулось, во впалых щеках стало больше теней. Ещё с приходом Кагами старейшина понял, что что-то не так, появление Мадары и Хаширамы поставило жирную точку. Стянув губы в черту, Исида проводил их взглядом. 

***

      С рассветом над Конохой стоял смог и туман. Сенджу разбирали завалы, откапывали присыпанные пыльной мукой трупы. Со всех сторон слышался плач выживших по убитым, сыпались проклятья в сторону нападавших и мольбы богам о мщении. В ответ им были только раскаты грома и моросивший дождь.       Кагами вернулся в Коноху, как только смог. Как только пришёл Мадара, и Эри уцепилась за складки его кимоно, не отходя ни на шаг, преследуя его тенью и вздрагивая от каждого резкого звука. У оставшихся от дома руин Кагами беззвучно, почти благоговейно смотрел на обгоревшие обломки, в чьих недрах кое-где ещё теплился хилый огонь. Чёрные глаза блестели. Он боялся всматриваться в этот хлам. Рухнувший потолок скрыл под собой половину дедушкиной спальни, только слегка из-под него выглядывала обугленная кисть в заложниках у праха и пепла. Кагами присел рядом. Глаза болели, и голова раскалывалась. Склонив голову и спрятав лицо в руках, он тихо заплакал.        Над похоронной процессией тяжелели тучи. Большинство погибших со знамёнами Сенджу — плач жён и матерей мешался с громом. Хаширама скорбно наблюдал за десятками, может, уже сотней погружаемых в землю тел — и это ещё не все. Многие продолжали быть взаперти обломков.        Всё ведь так хорошо начиналось… Мир между Учиха и Сенджу должен был поставить в войнах точку, но теперь её переделали в восклицание. Хаширама отрешённо глядел на плоды их смелых грёз. В разрухе и тлении ему прекрасно виделось настоящее, но не будущее. Чем больше трупов они доставали из-под обломков, тем яснее он понимал, что будущего у них больше нет.        В старое селение Учиха Хаширама наведывался с завидной регулярностью. Местные обитатели каждый раз в томной и нервной тишине приветствовали его долгим провожающим взглядом и будто бы всегда чего-то от него ждали: то ли упрёков, то ли приговоров, — но он всегда проходил мимо, стараясь смотреть себе под ноги, но не на них. После похорон Сенджу стали требовать законной расплаты, народное возмущение подчас сдерживать ничуть не легче, чем девятихвостого. Всякий раз проходя мимо этих женщин, детей и стариков, Хаширама думал, что с ними будет и чего они заслуживают. Эти мысли нависали на плечи, спина от них сутулилась, походка тяжелела. Для такой придавленности, в которой он пребывал каждую секунду своей теперешней жизни, Хаширама поразительно легко вспорхнул по ступеням дома и быстро скрылся за дверью.       В доме, который в эпоху войн Сенджу и Учиха принадлежал Кайоши, царила всегдашняя тишина, в которой глухо вздрагивал приглушённый несколькими стенами голос: удивительно спокойный и вкрадчивый. Хаширама тихо закрыл за собой дверь и медленно прошёлся сквозь коридор на звук. Вопреки равнодушию к чужим разговорам Хаширама даже дышал через раз, чтобы услышать хоть что-то. Наконец-то он встал у сёдзи и в щели увидел Мадару и сидящую на его коленях Эри. Их диалог остановился или же это молчание значило передышку: по выражению их лиц было ясно, что разговор вышел не из лёгких. Пальцы Мадары то и дело стирали с глаз Эри крупные гроздья солёных слёз, выпяченная детская губа совершенно определённо говорила о желании расплакаться. Она смотрела на него горестно распахнутыми глазами, и в них блестела недетская боль. Маленькие ручки цеплялись за хламиду Мадары и словно хотели вытрясти из него «не бойся, Эри, они все лгут», но всё, что она получила, — это жестокую жалящую правду. Она путалась в своих чувствах и совсем в них не разбиралась. Эри только знала, что ей очень-очень грустно, когда Мадара говорил об отце, которого она никогда не знала. И очень-очень страшно, когда он рассказал, что Шинья не солгал. Страх и грусть вконец разодрали её сердце, Эри всхлипнула и залилась слезами. Мадара прижал её к себе и крепко обнял.       — Тяжёлые разговоры, — глухой голос решил робко обозначить своё присутствие. Хаширама обернулся к распахнутой настежь противоположной комнате. Там сидел на полу Кагами, понуро сторожа беспробудную Сакуру.       Хаширама вошёл к ним и прикрыл сёдзи.       — Как ты? — спросил он, всматриваясь в бессонную синеву под глазами Кагами. Юноша в ответ кивнул, вяло и безжизненно. — Ближайшие дни только тяжёлые разговоры нас всех и ожидают, — Хаширама выглянул из окна, а потом присел у постели. — Так и не пришла в себя?       — Нет, — глухо произнёс Кагами. Дважды пользоваться для ответа головой, а не языком ему показалось невежливо.       Прощупав пульс на холодном запястье, Хаширама вздохнул и приступил к ирьёнин-дзюцу.       Мадара показался не раньше чем через четверть часа, ужасно вымотанный и удручённый. За это время Эри успела наплакаться вдоволь, устать от собственных слёз и заснуть. Он молча зашёл в комнату, так же молча встретился взглядом с Хаширамой и коротко ему кивнул. Какое-то время все молчали, пока тишину не решился прервать Хаширама.       — Ты уже решил, что будет с теми, кто взят в плен?       Окно почему-то завладело и вниманием Мадары тоже. Он приподнял брови. Выбор, которым он грозился Кагами в Уделе, теперь пал на него.       — Уверен, пару вариантов Тобирама уже придумал, выбери какой-нибудь сам.       — Не ты ли мне не так давно говорил, чтобы Сенджу не лезли в ваши дела? — Хаширама хмурился: он вновь наступил в яму непоследовательности и импульсивности Мадары. — Но если тебе интересно, то его мнение на этот счёт таково, что все, кто покинул Коноху той ночью, должны подлежать казни вместе с теми, кто был в сговоре с Додзэном. Все. До единого.       — Кто бы сомневался… — монотонно процедил Мадара, а затем взглянул на встрепенувшегося Кагами. Слово «все» бодрило его так же, как удар кнута.       — Можно казнить только шиноби, — вдруг просипел Кагами и вопрошающе посмотрел на Хашираму.       — Молчание — тоже преступление, — слова, больше похожие на приговор, чем на ответ. — Этой ночью большая часть моего клана была уничтожена. Такого не происходило даже во времена, когда мы открыто вели войну.       — Всех, кто мог вам что-нибудь сообщить, убили ещё в Саносе, — Мадара сам поразился своему озарению. Пазл в его голове до сих пор сходился.       Хаширама понурил голову:       — Мне нужен твой ответ.       Мадара в долгих и мучительных размышлениях обронил взгляд под ноги к розовым волосам. От него ждали добро на уничтожение собственного клана. Он отвернулся и сделал медленный шаг к стене. В остроте томительной тишины Кагами неотрывно следил за каждым его движением.       Если бы отец только это услышал, то непременно бы раскаялся, что не придушил своего первенца, как только он родился, — эта мысль почему-то стала первой, пришедшей Мадаре в голову. Однажды он обманулся достаточно высокомерной мыслью, что больше кровь его ни с кем не связывает, и теперь на него медленно сходило озарение, что это было не так. Оказавшись у выбора, где его словом история Учиха должна закончиться если не сегодня, то завтра, Мадара ощутил неприятное познабливание внутри. История, начавшаяся тысячи лет назад, в дни, о которых уже никто не помнил. Первые её строки подсказала Аматэрасу или Кагуя — никто не знал, кто именно, но сейчас важно было не то, где и с кем всё началось, а то, как закончится. Время готовило тушь и бумагу, чтобы оставить на страницах учебника повесть о предателе, первом отступнике, убийце собственной семьи. Незрячий взгляд Мадары рассеялся в пустоте.       — Ладно, — выдохнул резко он, и сердце Кагами ёкнуло. — Убейте Исиду и всех, кто ему верен. Тэцу, Рёгун, кто там ещё… Арата…       — Арата единственный, кто остался верен Конохе.       Приподнятые брови Мадары вынудили Хашираму продолжить:       — Было, конечно, слишком поздно. Его совесть проснулась только когда они уже вошли в деревню со стороны западного квартала. И всё же она проснулась. Возможно только поэтому мы не погибли все.       Мадара прислонился спиной к стене, скрестив на груди руки. Новость о благородстве Араты не могла загладить всего прочего.        — Что с остальными? — Хаширама возвращался к насущному. — Всеми, кто сейчас здесь?        — Остальные… — взгляд Мадары расплылся в задумчивости. Прикусив изнутри щеку, он напоследок взвешивал. — Есть одна мысль.

***

      Ночью Мадара не спал. Стояла непривычная тишина, в которой терялось глухое сопение прижавшейся к нему под бок Эри. Куцый матрас, холод и беспорядочные мысли не давали сомкнуть глаз, поэтому скрип половиц в коридоре, а затем глухой удар о пол заставил его насторожиться. Эри дрогнула, но не проснулась. Осторожно вставая с постели, чтобы не потревожить полупрозрачный детский сон, Мадара подкрался к сёдзи, медленно их раскрыл и выглянул в коридор. На чёрных досках лежало худосочное тело: белая кожа, покрытая тёмной хламидой. Он подошёл к ней и присел, придерживая рукой спину. Сакура приставила ладонь к его груди, и в этом немощном движении Мадара не сразу угадал попытку его оттолкнуть. Она тяжело дышала и смотрела на него так, будто вот-вот вновь потеряет сознание. Со стремлением поднять её и отнести обратно в постель Мадара завязал, как только меж её бровей пролегла угрожающая складка. Читая в ней посыл, он счёл нужным предупредить:       — Не обрушь потолок на голову, мы здесь не одни.        Она была так слаба и всё же предупреждение потушило запал, который должен был к чему-то привести.        — Где мы?        — Дом Кайоши и Кагами до появления Конохи.       — Где они? — прохрипела она и тут же коснулась шеи.       — Кагами в Уделе по одному важному поручению, — Сакура так пристально на него глядела, что Мадара продолжил: — Кайоши погиб.        — Коноха?        — Разрушена.       Из приоткрытых губ Сакуры вырвался короткий выдох. В её глазах дрогнула та же тревога, что Мадара замечал от одного встречного человека к другому. Она коснулась стены и постаралась подняться, пресекая коротким жестом любую попытку ей помочь.        — Куда ты?        — Я хочу увидеть всё своими глазами.        Мадара хмыкнул. Как будто что-то от этого изменится.        — Не хочешь спросить, сколько прошло времени с той ночи? Или с того вечера, когда ты попыталась меня убить?        Сакура остановилась, не решившись уйти, как хотела. Мадара не сильно горел желанием сверлить её взглядом, и всё же выносить его было непросто.        — Ты использовал меня, — что-то дёрнуло её за язык, который она тут же прикусила. Поджав губы, Сакура корила себя за столь неосторожный выпад. Надо было сказать совсем другое, об этом молчать, но в кружившей голову дурноте сделать как надо не вышло. Смирившись, Сакура с напором продолжила: — Ирьёнин-дзюцу. Двадцать девять лет жил без него и прожил бы всю жизнь, если бы не… — она резко запнулась.       Вкрадчивый взгляд Мадары не сходил с неё. Он не торопился говорить и давал ей возможность и время сказать всё, что придёт в голову. Всё, что в другое время и при других обстоятельствах она бы не сказала. Сакура оборвала свою мысль и мысленно решила повесить на свой рот замок. Она собралась развернуться и выйти наружу, но Мадара остановил её:       — Убить меня ты хотела не из-за этого, верно?        В узком коридоре неизвестного ей дома, в густой темноте ночи его чёрные глаза смотрели на неё, и она отвечала им самым долгим взглядом из всех, посланных ему за всё время, что она провела здесь. Прежняя Сакура назвала бы это пыткой. Нынешняя с жадностью вглядывалась, пытаясь по теням и стёртым чертам понять хоть что-то. Он был слишком сдержан, слишком отстранён. Он что-то знал и чего-то ждал. Погружённая в сомнения, Сакура прикусила губу, а затем глубоко вдохнула, наполняя грудь воздухом и решимостью, однако промолчала. Боролась сама с собой, металась, пока не сдалась:       — Сколько прошло времени? — уходя от острых тем, она ждала услышать «час» или «два».       — Два дня.        Её лицо вытянулось от изумления.       — Пошёл третий.        Слабость подкосила колени и Сакура пошатнулась, схватившись за стену для равновесия.        — Ты еле на ногах стоишь.       — Нет, — несколько отрешённо дёрнула головой Сакура. — Нет, всё нормально. — Она сама себе не поверила. — Я должна увидеть…        Мадара кивнул и не спеша двинулся следом.        На улице было свежо, тихо и влажно: несколько дней шли проливные дожди, запах гроз густо напитал воздух. Озираясь, Сакура узнавала это место, и путалась лишь от того, что в некоторых окнах тускло горел свет — следы жизни в покинутом месте её насторожили.        — Здесь кто-то ещё живёт? — удивилась она вслух.        — Да. Те же, кто жил здесь когда-то давно.        Сакура вспомнила их последний с Кагами разговор. Заговор Учиха, очевидно, закончился тем, что мир вновь раскололся на полюса, раскинув оба клана в разные стороны. Позади вспышкой появился клон, от звука Сакура вздрогнула и обернулась. Клон Мадары возвращался обратно домой.       — Эри сойдёт с ума от страха, если проснётся ночью одна, — объяснился Мадара.       — Эри здесь? Почему? Как..?       — Нура её привела.       Не поспевая за событиями, Сакура тревожно вгляделась в Мадару.        — С ней всё хорошо.        Худшее, что она могла сделать, это открыто бросить ему в лицо жалость. Жалость к себе Мадара переносил ещё хуже, чем снобизм Тобирамы, — это вспоминалось из разговоров с Хаширамой и вклинилось в память заповедью.       — Пойдём, — Мадара кивнул, прогоняя с себя её долгий разборчивый взгляд и двинулся к выходу из поселения.        По деревне они шли молча. Сакура вглядывалась в каждое окно, в покосившиеся крыши и кособокие ограды, смутно их признавая. В конце концов, они подошли к дому, что был чернее и угрюмее прочих. Сожжённый и обвалившийся, он был заметным пятном на ночном полотне. Сакура остановилась у дома, с которого начались все бедствия Конохи; для неё — всего лишь продолжение череды собственных неудач. Вид давно остывших углей напомнил ей ту ночь, когда Кагами пришёл к ней и попросил о помощи. Напомнил, как она встала и пошла за ним, пытаясь не завалить тогда ещё мальчишку под шквалом вопросов, и молча пробиралась сквозь лес по размытой от талого снега тропе на вершину плато. Тогда она встала и посмотрела на дома, разбросанные внизу. Сакура вспомнила этот вид, запечатлённый в памяти с поразительной чёткостью, а затем вспомнила другой, удивительно похожий. Её дом был так далёк и так близок. Она посмотрела на остановившегося в нескольких шагах Мадару и не смогла прочесть ни одной мысли в его застывшем взгляде. Эти угли были когда-то досками, полом и потолком, в них проходили лучшие его годы и в них же был заточён кошмар других времён. Ощутив на себе внимание, он проморгался, молча взглянул на неё и пошёл дальше.       Стояла плотная тишина, которая редко случается в здешних местах. Эта ночь, как и предыдущие, скорее были исключением. Не ухали совы, не стрекотали сверчки, не лаяли где-то вдалеке собаки. Только шелест жухлой травы под ногами преследовал их до ворот и готовился сопровождать после. Покинув деревню, Сакура увидела по бокам от входа молчаливые тени: кто-то стоял по струнке, кто-то от усталости прислонился к стене, кто-то медленно и бесшумно топтался на месте. Сакура прищурилась и встретилась с таким же прищуром в ответ. Она тут же опустила взгляд, но мельком успела заметить, что это лицо она уже многажды видела. Шиноби Сенджу не сказали ей ни слова, но их долгие провожающие взгляды Сакура чувствовала на своей спине и меж лопаток Мадары до тех пор, пока они не вошли в лес и не укрылись в его тенях.        Она точно знала, что значит бдение шиноби Сенджу под окнами поселения Учиха. Ей тут же стало понятно, кто остался победителем, пусть и с горстью пепла во рту. Пошёл обратный отсчёт минут, прежде чем станет понятно, какой ценой эта победа вымучена. И что из неё последует. История ломалась, переломы столь значительны, что, несомненно, срастутся криво. Что будет с предателями? Что будет с их потомками и будут ли они вообще? Что вообще останется от той Конохи, которую она знала и которой ещё не стало? Похолодели руки, и задрожало внутри. От нервов или холода, Сакура не стала выяснять. Тишина её коробила, и потому она решила положить ей конец:       — Что с ними будет?        Мадара бросил ей короткий взгляд через плечо.        — Око за око, — ответил он и замедлился, чтобы выровняться. — Так хочет Тобирама.        — Не Тобираме-сама это решать, — в её возражении звонко прозвучала категоричность. Ответ её явно не устроил. — Что с ними будет?        Она хотела что-то услышать, и это что-то для неё было чрезвычайно важно. Так важно, что она готова была вытрясти из него ответ, если понадобится. Вне всяких сомнений, важнее переломанных рук пленницы, ради которых она вытянула из него всю душу по дороге из Намихары.       — Для тебя это так принципиально, — вдумчивый взгляд Мадары вперился под ноги в тропу. — Почему?       Сакура колебалась. Боясь сказать лишнее, она подумала, что сможет замять его вопрос молчанием, но Мадара остановился посреди леса и одним своим внимательным взглядом заставил остановиться и её. Стало понятно, что дальше они не пойдут, пока не внесут в этот вопрос ясность.        — То, что существовало тысячи лет и вдруг исчезло, коснётся всех, — горло высохло, голос просел.        Их обоюдная неудовлетворённость была очевидна, однако оба её умолчали. Он хотел услышать не это, она хотела сказать не то, и всё же пытать друг друга они не здесь и сейчас не желали. Мадара со скептической ухмылкой простил ей чопорную ложь и вновь двинулся с места. Сакура опустила взгляд и поджала губы.        Какое-то время их путь проходил в молчании. По разбитой ливнями дороге ноги то скользили, то утопали в грязи. Бугристый путь предлагал одно испытание за другим: спуски менялись с подъёмами, широкие лужи разливались чуть ли не озёрами и тщетно пытались преградить им путь. Сосредоточивая в шатких ногах чакру, Сакура еле держалась и мечтала только о том, чтобы не распластаться в грязи. Зябкие пальцы зажали от напряжения подол хламиды, приподнимая его вверх. Она так погрузилась в извилистые тропы, что не сразу заметила на себе незнакомую одежду, а заметив, не могла вспомнить, как и когда они оказались на ней. Выпустив подол, она оторопело взглянула на тёмные рукава.        — О чём ты думала? — вновь спросил Мадара, когда она уже начала свыкаться с тем, что тишина останется меж ними до самых стен Конохи. — Там, в пещере.       Тропа выравнивалась.        — Если я буду перечислять всё, о чём тогда подумала, нам не хватит ночи.        — Ты куда-то торопишься?        — А ты?        Их переход на «ты» всё ещё терзал его уши. Не столько задетое самолюбие, сколько надломленная привычка отвлекала внимание своим треском. Звучало по-новому, свежо. Как звучала и вся она целиком. Так же себя вела, так же выглядела, так же молчала. Щерилась, как приметившая за углом пса кошка. Бросала враждебные взгляды. В чём-то обвиняла, не вынося приговора вслух.       — Ты можешь уходить от ответов, сколько хочешь, — не отличаясь страстью к играм, которые она пыталась вести, Мадара решил положить им конец. — Я знаю, что ты вспомнила.       Колкость откровения вновь их остановила.        — Я был с тобой всё это время честен.        — Всё это время ты был честен?! — возмутилась Сакура. — Ты только и делал, что выбирал слова и недоговаривал. Вмешивал в свои дела меня.        — Я был честен, насколько это было возможно.       — Ты либо честен до конца, либо не честен совсем.       — То, о чём я молчал, тебе было не нужно.       — Откуда ты знаешь, что мне было нужно?       — Это не так уж сложно понять. Сегодня строишь новую жизнь с чистого листа, завтра вновь копаешься в себе, пытаясь найти хоть какие-то подсказки о том, кто ты такая. Уже забыла? А я помню. Последнее, что тебе надо было тогда, это идеи, которые даже мне казались бредом.        Сцепленные взгляды слали друг другу высоковольтное напряжение. Воздух больше не лизал холодом, а стрекотал разрядами на коже. Не в силах выносить его более, Сакура хотела продолжить путь, но тут же его рука цепко впилась в её локоть, останавливая всякое движение.        — Я был с тобой честен, — его голос сделался ниже и вкрадчивей, сомнения его задели. — Не смей это отрицать.        А ей так хотелось. Затыкать уши, качать головой, кричать «нет» на все его «да». На каждое его движение идти наперекор. Хотелось до дрожи, однако внутри ёкнуло.        Их было и впрямь двое. Один злился от жестокости, другой — от своей уязвимости. Один заставлял в муках корчиться людей у своих ног, другой вспыхивал от предательства и страха потерь. У одного в глазах лёд, у другого — пламя. Одного она видела через сотню лет против тысяч. Второго — теперь посреди леса. Одна осечка оставила Сакуру в невыносимой неопределённости. Она смотрела на Мадару и не понимала, что должна чувствовать и что ощущает теперь. Её замешательство растягивалось, сглаживая углы. Теперь кричать «нет» не поворачивался язык. Он был честен. И отрицать это всё равно что лгать перед взором тех же звёзд, которые молча взирали на них в часы тишины и искренности. В конце концов её взгляд смягчился, и вслед за ним ослабли его пальцы, соскользнув с её локтя.        — Жаль, мне от этого не легче, — тихо выдохнула Сакура.       Они шли молча, и каждый думал о своём, пока деревья не поредели, а впереди не показался выход из леса. С тех пор как стало видно небо и дома, Сакура мало внимания обращала на дорогу, устремляя взгляд лишь вперёд, на чёрные валы и обгоревшие скелеты домов. С каждым шагом обманывать себя становилось всё сложнее. Выйдя из леса, ей пришлось признать, что горечь, разлитая в воздухе, ей не померещилась.        Проходя мимо пожарищ, они хранили молчание. Озираясь по сторонам, Сакура, сдвигая к переносице брови, касалась угольных каркасов и задерживала на них болезненные долгие взгляды. На окраинах всё горело, она это помнила. Помнила крики людей и вздрагивала, словно слышала их вновь. Они горели заживо. Пахло палеными волосами и плотью, за которую взялся огонь. Сакура насупилась, вновь учуяв в ноздрях этот запах. Недолгая остановка, а затем она вновь пошла вперёд, в самое сердце того, что раньше звалось Конохой.        Чем дальше она шла, тем ниже становились руины, пока совсем не спустились к ногам. Здесь освободили девятихвостого. Сакура встала и оглянулась. Вместо домов и улиц теперь была пустошь. Валялись доски, осколки стёкол, вещи, едва ли узнавалась в груде обломков сломанная мебель. В горле застрял ком, защипали глаза. Сакура взглянула на плато. Оно безлико ответило ей тишиной. Прикрыв глаза, чтобы хоть как-то совладать с болью, Сакура тут же проиграла ей эту заранее обречённую битву. По щекам проторили дорогу горячие слёзы. Она глубоко вдохнула и на мгновение задержала дыхание, чтобы успокоиться. Не помогало.       — Я нашёл тебя здесь.       Едва ли услышав, Сакура спрятала лицо в ладонях.        Это всё не должно было случиться ни с кем из живущих, тем более с ней, так почему всё это произошло? Зачем-то вспомнился Катоган. Она пряталась, умирая от страха. Мучительно скрипели половицы под тяжёлой поступью самурайских ног. Почему всё это произошло с ней? Почему всё это произошло с ними? Сакура отняла руки от лица и вновь посмотрела на дом, который был и которого вдруг не стало. Этого не должно было быть. Ни руин, ни огня, ни запаха жжёных волос. Ни Катогана, ни Мидори, ни даймё Куроды. Её тут не должно быть. Тем более рядом с ним. Сакура обернулась к Мадаре, и сердце незамедлительно ёкнуло, когда она встретилась с красным шаринганом.        Она замерла, хотя никто её к тому не принуждал. Окаменела мраморным изваянием, не пряча взгляда, — уже не было смысла, да и страха не особо наскреблось.        — Как тебя зовут? — спросил Мадара.       Поджав губы, Сакура долго молчала. Странно было оказаться на крючке гендзюцу, но не ощущать угрозы или принуждения. Она не знала, чего он хочет, но тревога не кормилась этим неведеньем. В один момент хаос от пережитых здесь дней настолько зашумел в голове, что стало всё равно, что будет с ней сейчас. Неужели может быть хуже, чем было? Она сомневалась. В нескольких метрах от неё в том же сомнительном ожидании располагался он.        — Сакура.        — Фамилия?        — Харуно.        Ожидаемо, помимо лёгкого зуда от не вполне удовлетворённого любопытства, это знание ничего Мадаре не дало.        — Откуда ты?        Во взгляде Сакуры блеснул читаемый принцип, по прочности сравнимый со сталью. Она не хотела ему говорить, и вид её выразил это весьма доходчиво. Мадара подошёл к ней и встал рядом, обратив задумчивое лицо к плато.        — Я знаю, откуда ты.        Она оглянулась на него. Сомневалась, Мадара это почувствовал кожей.        — Что ты можешь знать?        Её голос дрогнул. Мадара посмотрел на неё удивительно спокойно.        — Очевидно, больше, чем ты себе представляешь, Сакура Харуно.        Он увёл взгляд на плато, и глаза его стали столь вдумчивыми, что Сакура соблазнилась и тоже обернулась. Уже небезликое плато глядело на неё пятью парами глаз Хокагэ. Едва ли в грудь успел поместиться самый тяжёлый из существующих валун, как вдруг всё вокруг дрогнуло, зашумели доски, поднялись в воздух и вновь собрались в дома — другие. Выше, гуще, они плотно встали друг к другу под бок и оградили своими скромными фасадами широкие улицы. Сакура оглянулась. Это не та Коноха, которая здесь была. Он показывал ей ту Коноху, которой было суждено появиться в другое время и при других обстоятельствах. Когда шум улёгся и стало тихо, Сакурой овладела оторопь. Она знала наизусть здесь каждый дом — вид каждого из них прошёлся по ней наждачкой. Обернувшись к Мадаре и пытливо заглянув в его глаза, Сакура наконец смирилась с тем, что и в этот раз он не солгал. Он точно знал больше, чем она думала до сих пор.       — Как? — прошептала Сакура и тут же поняла. — Ятагарасу.       Одна из запретных техник Учиха, очевидно, была таковой лишь для большей части клана. Сакура хмыкнула себе под нос, вскинула бровями. На ум не приходил тот злосчастный момент, в котором её прошлое стало для него открытой книгой.       — Удивительное место, — Мадара оглянулся вокруг. — Как будто я где-то всё это видел. Я знаю здесь почти всё, хотя многое выглядит иначе. Вон те два лица, — Мадара кивнул на скалу. — Мозолили мне глаза всю жизнь. Троих других я не знаю, но догадываюсь, почему они рядом с двумя первыми.       — Что ты хочешь от меня услышать? — его осведомлённость лишала смысла всякую избирательность в словах. Осознав это, Сакура решила, что чем быстрее всё это кончится, тем лучше. — Мой дом Коноха. Здесь я родилась и выросла. Через шестьдесят пять лет после её основания.       От названной вслух цифры Сакуре вдруг стало не по себе. Были ли сном последние два года или ей приснились шестнадцать лет до них? В голове всё смешалось до того, что она перестала что либо понимать.       — Как это возможно?       Уйти от вопроса, ответ на который она знала, оказалось не так просто. Прежде, чем она решилась лгать, в её глазах Мадара увидел правду.       — Ты знаешь как, — он опередил её, отсекая попытки умолчать.       — Камуи.       — Неправда, — Мадара прошёлся по ней лёгким недоверчивым прищуром. — Камуи не пересекает время, лишь пространство.       — Больше идей нет. Либо это было что-то другое, либо ты не до конца разобрался, как работает Камуи.       Мадара задержал на ней долгий взгляд, очевидно, в растянутом молчании собирая в себе остатки милосердия, что тут же пошло на прощение её дерзости.       — Кто наложил печать? — вновь он завёл разговор о насущном. Сакура растерянно хлопнула ресницами, а затем пожала плечами:       — Я не знаю.       Взгляд Мадары тяжело на ней осел.       — Я не знаю! — повторила она, раздражённая отсутствием других ответов, кроме скудной правды. — Веришь, нет, мне — всё равно. Я не помню, кто это сделал.       Последнее, что она помнила, — это их перемещения с Обито из одного мира в другой. В поисках Саске, в бегстве от Кагуи. Что-то пошло не так, одна осечка или же их целенаправленно сбили, но в одночасье их развело в разные стороны: её, Сакуру, на границу между странами Травы и Земли, Обито... Сакура даже не пыталась предположить, куда делся он и долго ли протянул без её помощи. После небольшой встряски всё вокруг померкло, и она погрузилась во тьму, выйдя из неё с одним лишь именем и печатью на спине.       Сакура полоснула взглядом Мадару резко и недовольно, словно он был виной всему, что произошло. Чем чаще становилось её дыхание, тем сильнее дурнота поднималась из живота к горлу. Отгоняя тошноту, Сакура только и думала о том, кому понадобилось запечатывать её память, какой в этом был смысл. Останься она прежней в этом чужом мире, не случилось бы того, что навсегда оставило на ней шрамы. Сакура прикрыла глаза. Она потёрла пальцами смеженные веки, а затем вновь воззрилась на Мадару, вспоминая, сколько раз она видела его безоружным и беспомощным. Сколько бы раз она попыталась воспользоваться теми минутами и часами, если бы только кто-то не решил, что Сакуре Харуно не место здесь и сейчас.       От собственных мыслей стало ещё хуже, Сакура сдвинула взгляд в сторону на первый попавшийся дом. Чернота окон казалась излишне пустынной, неестественной и потому отталкивающей. Словно единственными людьми на сотни километров вокруг были лишь они одни, а эти дома стояли для видимости, как картонные декорации к театральному спектаклю. Внезапно за поворотом зажёгся свет. Сакура обернулась к нему, медленно вспоминая дорогу к академии, которую она исходила тысячу, если не больше, раз. Пару домов до перекрёстка, свернуть направо, пройти пару шагов и оказаться... дома. Она так и поступила. Пошла к нему, не сказав ни слова. Уверенная, что свет там изливался из окон кухни, она пошла к нему, но не успела пройти и нескольких метров, как всё вокруг стало стремительно меняться. Исчезли дома и вслед за ними улицы. Впереди расстилалась бескрайняя равнина, посреди которой выросло до самых небес цветущее древо. Задрав голову ввысь, Сакура увидела алую луну и человека в белых одеждах, застывшего в воздухе. Его длинные белые волосы колыхались на ветру.       Приближение Мадары сзади ничего не выдало, кроме особого чувства, близкого к чутью. Сакура не оглянулась. Продолжала смотреть на алую луну и на него в белых одеждах.       — Как интересно, — почти прошептал Мадара, устремляя взгляд туда же. — В свитках это звучало как безумие.       — Это и есть безумие.       — Не меньшее, чем то, что происходит при свете дня.       Сакура моргнула, и тут же тот Мадара, что повис в воздухе, растворился. Вместо него из-за её спины вышел другой. Он встал напротив неё. Связанные на затылке волосы стали отрастать и на глазах белеть.       — Мы с ним похожи, — сказал он, не сводя с неё ищущего взгляда.        — Нет, — она покачала головой. — Вы — один человек.       — Значит, это всё правда.       Сакура оглянулась. Слишком пусто. Облысевшая стерильная земля — несоответствие, о котором она решила тут же сказать:       — Не хватает сотни тел людей, которых ты убил.       Тень сожаления — это всё, что она хотела бы увидеть в его глазах, но не увидела. В мраке, что томно клубился в зрачках, зажглась искра, так неосторожно вычеркнутая видениями, собранными из её памяти, и будущим, которому он ещё вполне не доверял, но которым уже начинал болеть.        — По дороге к величию всегда много алтарей, — с холодным расчётом произнёс он.        — Алтарей? — оторопело повторила Сакура. — Это люди! Такие же, как ты. Такие же, как Шинья, Эри, такие же, как вся твоя семья!       С губ Мадары сошёл горький смешок. Оставалось лишь гадать, что он значил.        — Вся моя семья за редким исключением была принесена в жертву. Богам, клану, войне.       — И если кто-то решил бы принести в жертву своей идеи Эри? Ты бы так же спокойно говорил об алтарях и величии?       — Жизнь такая, что рано или поздно она погибнет, как все они, ради чего-то. Будет хорошо, если ради чего-то важного, но она может погибнуть абсолютно ненужной и бестолковой жертвой. Один выберет, а другой ляжет на алтарь. И это будет Эри.        Понимая, к чему он ведёт, Сакура теряла слова, не зная, какое из них сможет выстоять против того, что звучало до мурашек правдоподобно. Она не моргая вглядывалась в него, пытаясь собрать всё, до этих пор разрозненное, воедино. Никто теперь не знал, кто такой Учиха Мадара, и ей осталось не так много времени, чтобы понять это, прежде чем станет поздно.        — Пойдём со мной, — предложил он, и внутри Сакуры всё обвалилось.        — Я не буду тебе помогать, — она поджала губы и качнула для убедительности головой. — Всё это — ошибка. Цукиёми поможет миру так же, как чума.        Мадара хмыкнул с неприкрытым разочарованием.        — Ты так и не поняла?        — Что мне надо понять? — всё больше хмурилась Сакура.       — Ты всё ещё не поняла.       По глазам ослепляющей вспышкой ударил белый свет, от которого Сакура спряталась за рукавом. Ожесточённо завыла вьюга, под одежду нырнул ледяной ветер, заставляя сжаться в комок. Дав себе время привыкнуть, Сакура отняла руку от лица и оглянулась. Утонувшие в снегу ноги жгло холодом. Она обернулась. Мадары рядом не было. Недалеко залаяли собаки.       — Она здесь! — ветер принёс чей-то голос.       Сакура взглянула на свои руки. Окровавленные пальцы сжимали треклятый гребень с окрашенными алой кровью зубьями. В холоде зимы её пробил самый настоящий жар. Псы становились всё ближе, но она не понимала, с какой стороны доносится лай — как будто разом ото всех. Едва ли оторвав взгляд от гребня, она обернулась и тут же вскрикнула, не ожидая увидеть Яритэ Оота так близко за спиной. Его пальцы тянулись к её шее. Так быстро и так близко, что оставались мгновения, гораздо меньшие в сравнении с секундой, прежде чем она вновь окажется в его руках. Сакура зажмурилась и приготовилась. Томительное ничего растягивалось, высасывая ожиданием душу. В конце концов Сакура открыла глаза и оторопела. От темноты вокруг она вновь зажмурилась, а затем постаралась вернуть дыханию степенность. Размеренные вдохи, такие же выдохи. Когда она вновь огляделась вокруг, темнота стала рассеиваться, ей открылись тёмные узкие коридоры замка Мидори, которые она выучила так же, как дорогу в академию. Никого рядом не было. Впереди коридор заканчивался закрытой дверью, за которой раздался чей-то пронзительный крик.        Сакура замерла. Внутри неё всё прекратило привычное движение. Снова полный боли крик, от которого почему-то заболело её горло. В глазах собрались готовые вылиться слёзы. Сакура не моргая смотрела на дверь, словно на пламя, в котором ей предстояло обжечься. Смотрела и не находила в себе сил оторваться. Обманчивая тишина, вдребезги билась о полный боли вопль. Сакура смежила веки, закрыла ладонями уши, но крик продолжал терзать её слух.        — Прекрати! — она тщетно пыталась развеять иллюзию, которая держалась так прочно, что в один момент взял верх ужас, что она просто сошла с ума, и никакого гендзюцу не было. Что она так и не выбралась из замка. Что всё это время она бредила в его стенах, и вдруг пелена с глаз спала, бросая её вновь на холодные полы и враждебные коридоры. — Хватит! — выкрикнула она.        И крики вдруг стихли. Сакура с опаской убрала ладони, вытерла слёзы с глаз и вновь взглянула на проклятую дверь, за которой были покои даймё. Ей стало вновь мерзко и грязно, она впилась пальцами в собственные плечи, желая снять с себя ту кожу, которой касался Курода.        — Кто там? — Мадара появился за спиной так же резко, как исчез. Впрочем, резкостью её уже было не испугать.       — Я, — тихо и опустошённо произнесла она.        — Ты была там вчера. Сегодня там уже кто-то другой.        Плечи Сакуры вздрогнули вместе с диафрагмой.        — Кто там будет завтра? — Мадара не требовал от неё ответов. — Если повезёт, то там окажется кто-то, кого мы не знаем и вряд ли когда-то узнаем.        В оглушении Сакура едва ли смогла возмутиться его пониманием «везения» — лишь слегка смутиться.        — Если не повезёт, то там может оказаться твоя дочь. Моя дочь. Или дочь моего брата.        Сакура резко обернулась, внимательно вглядевшись в его глаза.        — Там оказываются только те, кто не может себя защитить. И кому не на кого больше надеяться.        Она видела в нём несогласие и услышала его вместе с прискорбным смешком, который он обронил себе под ноги. Тонкий запах гари подкрадывался ненавязчиво и долго не мог перетянуть на себя внимания, пока не скопился в горле и навязал кашель. Сакура оглянулась. Вокруг пожар и руины. Пепел и искры. Пыль и туман. В считанных метрах от них стояла Нура и держала кунай у горла заплаканной Эри. Глаза Сакуры расширились.        — Это случается со всеми, — сказал Мадара. — Беспорядочно. Без какой-либо закономерности. Неважно, насколько сильна ты или силён тот, кто за тобой стоит, пока жизнью правит случай.        — И что ты хочешь? — спросила Сакура.        — Уничтожить его. Остановить всё раз и навсегда, дать миру покой.        Выдерживать всё становилось труднее. Слабость тела стала гораздо ощутимей после пролитых слёз и пережитого вновь ужаса.        — Больше не будет боли, — продолжал Мадара и слова его проникали глубже, чем хотелось бы. — Больше не будет смерти.        — Цукиёми — и есть смерть, — из последних сил она стояла на своём.        — Если так, то милосерднее всех прочих. Милосерднее самой жизни.        — Древо будет высасывать из Эри жизнь, пока её разум будет бредить. Этого ты хочешь?        Резкие слова, обнажающие суть, заставили его повременить с ответом.       — Если это выбор между «быть зарезанной на моих глазах» и «быть изнасилованной», то да.       Сакура прикрыла глаза и нахмурилась, сама не понимая от чего. Внутри так много всего, что ни конца ни края в этих чувствах отыскать не удавалось. Ярче всего прочего горечь, но не та, что наполняла воздух. Эта горечь была другой природы. Открыв веки, она вдруг очутилась одна. Вокруг ни дыма ни гари. Огня тоже не было. Вновь дорога к дому, вновь ночь и пустынные дома с чёрными глазницами. Вновь за углом зажёгся свет. Долго не решаясь, она всё же пошла к нему.        Свет горел в их кухне. Сакура не торопилась подойти к окну, колеблясь то ли от опустошённости, то ли от страха получить очередную горсть соли на освежёванные раны. Она стояла на месте как вкопанная, пока не остановились слёзы и не замёрзли руки — мартовские ночи бывали особо холодны. Недалеко послышалось соловьиное пение, словно приближалось утро. Залаяли собаки. На улице, несмотря на пустынность, стала ощутима жизнь, которая раньше скрывалась и пряталась. Сакура оглянулась. Совсем настоящий холод, совсем настоящая улица. И свет от окна — тоже настоящий. Нерешительно, с опаской, она к нему подошла.        За столом сидела заплаканная мама, держа слабыми руками чашку чая, словно не пила и не собиралась пить из неё — только греть руки. Рядом недвижимо стоял отец с растворённым в пустоту взглядом. Мамин всхлип встряхнул его, он подошёл и опустил руки ей на плечи.        — Иди поспи, — сквозь окна легко прошёл его голос.        Мамины глаза вновь намокли, она пространно тряхнула головой.        — Я не смогу заснуть, пока её не нашли…        — Ты не спишь второй день. Иди отдохни. Я разбужу тебя, когда её найдут.        Мама снова тряхнула головой.        Брови Сакуры в сожалении сошлись у переносицы. На маленькой кухне по ту сторону окна было столько скорби, что она давно покинула стены этого дома и навалилась на улицу. Знали бы они, где она. Знали бы, что с ней стало… Ни одно родительское сердце не выдержало бы этого знания. В груди ныло и рвалось. Они были рядом, за стеной. Плакали и ждали, когда вернётся их потерянная дочь. Сакура вдруг нерешительно взглянула на дверь и подошла к ней, протянув пальцы к ручке. Всхлипы мамы в ночной тишине были слишком слышны, слишком болезненны. Сакура прижалась лбом к двери и медлила, борясь с желанием открыть её наконец. Пальцы сползли с ручки, прижались к деревянной поверхности, гладя её, как могли бы гладить спины самых родных в жизни людей. Оказаться дома, увидеть всех, кого она так любила и кто так любил её. Сакура рассыпалась, пальцы впивались в дерево, лишь бы не соскользнуть на ручку, лишь бы не войти туда, откуда уже вряд ли будет выход.        — Вдруг с ней что-то случилось? — всхлипывала мама, и Сакура вместе с ней. — Мне так страшно.       — С ней всё хорошо, вот увидишь…        Сакура сомкнула веки, ища в себе силы, чтобы всё это прекратить. Эта иллюзия ранила слишком точно, от нанесённых увечий уже хотелось кричать, но Сакура молчала. Вернуть себя себе было сложно, ток чакры, находившейся во власти Мадары, со скрипом и трудом переходил к ней. И вот всё исчезло. Всхлипы, лай собак, пение птиц, свет, дверь, мамины всхлипы — всё испарилось. Вокруг руины Конохи. Чёрная ночь. Он и она.        Ужасное опустошение тяжело повисло на ногах и руках. Выплаканные глаза, сохнущие бледные щёки и потерянный взгляд — Сакура обратила его к Мадаре. Он внимательно за ней следил. С каждой новой иллюзией переворачивал мир с ног на голову, а затем наблюдал, что будет, лишь только затем, чтобы услышать её «да».       — Пойдём со мной.        Её пустые глаза застыли на нём. Молчание сжатых в полосу губ становилось томным.        — Ты проиграешь, — вдруг ответила Сакура, словно вынесла приговор.        — Ты знаешь это или хочешь в это верить?        Сакура вдумчиво нахмурилась, затем в неясном озарении её брови выгнулись дугой:         — Ты не досмотрел, — тихо прошептала она больше себе, чем ему.        — Не досмотрел что?         — Ты проиграешь, — повторилась Сакура. — Погибнешь. То, что оставит за собой Хаширама, будет жить, а всё твоё — исчезнет с тобой.        Мадара схватил её за плечо и резко дёрнул, придвинув к себе так близко, что его резкий выдох она ощутила на щеках. Ожидаемо зол. Ожидаемо раздражён. Сакура не боялась ни того, ни другого.        — Что вы защищаете? — едко прошипел он. — Против чего боретесь?        — Мы просто хотим жить.        — Даже если жизнь такая, какой ты её помнишь?        — Ты не решишь проблему, если просто убьёшь всех, пусть самым гуманным способом в мире.       — Но эта болезнь больше никак не лечится!        Сакура горько усмехнулась. В её глазах Мадара вдруг прочёл что-то, отчего его залпом накрыла злость. Борясь с овладевшим импульсом, он бросил её руку и отошёл, сжав пальцы в кулаки.        — Я знаю, ты пытался, — тихо сказала она, целясь словами в его спину.        — Ничего ты не знаешь, — злобно огрызнулся он.        Сакура нервно сглотнула. Его злоба и рычание — теперь она прощала ему его раздражение, лишь потому что знала, отчего оно вспыхнуло столь резко. Всё это время он терзал её старые раны, а теперь скалился, когда вспомнил, что те же незаживающие язвы есть и на его душе.        — Ты боишься, — в её голосе удивительно сошлись мягкость и твёрдость. Сожаление и несгибаемая уверенность в собственной правоте, которую не сумел пошатнуть его ядовитый смешок. — Ты всю жизнь боялся.        Мадара хохотнул.        — Смотрел своему страху в глаза, но это не помогло. И поэтому ты стал убегать. Вновь и вновь.        — Я убегаю? — его голова непонимающе дёрнулась. — Я пытаюсь решить хоть что-то, пока вы прячетесь за стенами. А позади стен зарываете головы в землю, лишь бы ничего вокруг не замечать!       Сакура пустила в него долгий сожалеющий взгляд.        — Ты терял их одного за одним.        — Не начинай…       — Я знаю, ты сделал всё, что мог. И теперь ты хочешь уберечь то немногое, что у тебя осталось. Но у тебя не получится это сделать, если ты убежишь.        — Я не…       — Всякий раз, когда всё шло не по-твоему, ты отстранялся. Ты не стал Хокагэ и сам отошёл от дел, а потом был недоволен, что место рядом с Хаширамой занял Тобирама. В твоём собственном клане назревал раскол, и ты сделал всё ровно то же самое, дав старейшине власть, которой он тут же воспользовался. Раз за разом, не справляясь с этой жизнью, ты убегал в свои иллюзии, и в конце концов решил, что если ты нашёл в них покой, то и другие найдут. Ты слишком много бежал, но теперь надо остановиться. Хотя бы ради твоей семьи, которая теперь в тебе нуждается так, как никогда раньше. Ты нужен Эри и Шинье. Ты нужен здесь, а не где-то там. Твоё место и твой дом…       — Не надо мне говорить, где моё место и где мой дом! — рявкнул он, сорвался с места, приблизившись к ней, но на полпути замер в недосказанном движении. Они посмотрели друг на друга. Вцепившись в неё острым взглядом, Мадара не встретил в нём обоюдной борьбы. Она не боролась с ним и даже не пыталась. Не здесь. Не сейчас. В конце концов, Сакура сделала крохотный шаг навстречу.        — Останься.        Мадара тяжело дышал, выпуская в выдохе напряжение. Смотрел на неё ошпаренно, пока самообладание к нему не вернулось целиком.        — Ты не понимаешь, чего просишь. Ты никогда не теряла, ты не знаешь, какого это, — его глаза куда-то соскользнули вдаль.        Он замолчал, и вместе с этой тишиной на его лицо легла измученная тень. Он помнил каждое тело, что лежало в его руках, испуская душу. Он помнил бледные лица и застывшие глаза, со временем приобретавшие матовость. Он помнил холод рук и запах тления, зарождавшийся уже к вечеру. Он помнил, сколько раз он был ничем перед лицом всемогущего рока. И все его усилия разбивались волнами о неприступность земных порядков.        — Ты прав, — её пальцы робко коснулись его руки. — И всё же.        Молчаливый взгляд Мадары двинулся и угодил прямо в неё. Настала тишина, в которой его внутренние метания не оставляли шороха. В зыбкости его глаз Сакура выглядывала всё, что давало ей надежду.        Рука Мадары дрогнула. Переплетая пальцы рук, он молчал, оказавшись в дюйме от того, чтобы отказаться от алой луны. Его взгляд соскользнул в сторону и пал на руины вокруг. Он медленно вдохнул и наконец поставил точку в их разговоре:       — Я не могу оставить всё так, как есть.        Его слова прыснули на Сакуру ядом, и все её надежды рухнули в тот же час. Её губы дрогнули от горечи и разочарования. Она попыталась вырвать свою руку, но он не дал, сжав пальцы сильнее. Желая вылить на него всё негодование, она воззрилась в его глаза и тут же обмякла, встретившись с шаринганом.        Тьма навалилась. И больше ничего и никого не стало.