— Момо —
7 августа 2019 г., 16:53
— POV Какаши —
Одна из немногих вещей, которые Какаши понял после ее короткой речи — ничего уже не будет как прежде. Ни для него, ни, что более важно, для нее. Воспоминания о том, что они касались друг друга...в таком ключе — это невозможно забыть или игнорировать. Однажды он будет стоять в толпе людей на ее свадьбе с кем угодно, но не с ним; смотреть на то, как любой парень, которого она подпустит к себе, будет целовать ее, зная при этом, что он был первый. Такой секрет, вероятно, очень тяжело хранить, но Какаши вполне подходит на роль того, кто умеет держать язык за зубами. И он даже не представляет, каким нужно было быть дебилом, чтобы допустить подобное. Что могло перегореть у него в голове? Что? И все, что он делает по дороге домой — утыкается носом в книгу, избегая любых разговоров Наруто о том, как именно тот будет ругать Пятую за подобные выходки (Хатаке уже знает, под каким углом Узумаки вылетит из кабинета при первых зачатках недовольства) и просто...смотрит на Сакуру. Не оценивает, не пытается найти что-то новое, а просто...думает. Он находит себя смотрящим чаще не в книгу, а на ее спину, на изящную и гибкую фигуру, которая вчера так отчаянно к нему прижималась. У него не было подобных чувств ни к кому — любую другую куноичи он бы, вероятно, "отчесал" за то, что она не приготовила ничего из теплой одежды и залезла под душ в ледяном помещении, но Хатаке не мог и слова сказать ей тогда — Какаши был заворожен тем, насколько беззащитной она — она! — Сакура Харуно может быть. Девушка, разбивающая валуны своими миниатюрными кулаками, искала его защиты и тепла. Хатаке гордится ей, бесспорно, но он впервые увидел то, насколько его ученица оказывается великолепной девушкой. Во всех планах. И это не дает ему спокойствия. А еще ему впервые кажется, что он далеко не один отметил этот факт и его нехуево так удивило, что его это...бесит. Чувство, слишком далекое от ревности — он просто бесится из-за того, что она может понравиться кому-то еще. То есть она и должна нравиться всем, но почему все так сложно? Нервно сует книгу в набедренную сумку и смотрит на Пятую, также нервно выпинывающую вопящего Узумаки подальше из кабинета — он же говорил. Улыбается, наблюдая за попытками ученика вернуться, и переводит взгляд на женщину, пускаясь в краткий отчет по миссии — он не думает, что будет письменный — и она это знает! — потому что тут писать не о чем. Ей ведь не нужно знать, что происходило ночью, так ведь? И то, как Сакура ведет себя...он клянется, что не хочет в это лезть. Правда. Какаши искренне считает, что она сможет разобраться сама, потому что...боится. Это единственное, в чем шиноби может бояться взять ответственность — его пугает сам факт того, что он в состоянии обидеть что-то настолько прекрасное, как она. У него просто нет прав пойти сейчас за ней и успокоить, потому что он, вероятно, найдет что сказать или сделать, а что будет с ней после? Какаши не может обещать ей ничего, кроме кривой и своеобразной дружбы или разбитого сердца и косых взглядов со всех сторон. Хочет ли она этого? Он знает, но главное, что не хочет он сам. И в который раз он проводит ночь абсолютно хуево, просто максимально. Хатаке упирается убийственным взглядом в потолок и бесконечно пытается найти хоть какие-то ответы — должен ли он сделать что-то? Сакура была той, кого Какаши если не любил, то ценил точно. Они не были достаточно близки, да он даже едва ли видел ее каждый день, но она все же была той, кто вырос у него на глазах, а это навязывает некоторую степень привязанности. А еще она слишком явно повзрослела, настолько явно, что даже он — ее учитель, Боже! — это заметил. Хатаке определенно не имел никакого права целовать ее, да просто думать о ней в разных...ситуациях не должен был. Но что сделано, то сделано и когда Какаши просыпается посреди ночи без какого-либо желания заснуть и снова увидеть разъяренное лицо Обито, обвиняющее его во всем, то решает, что было бы неплохо почитать. Как и обычно. У него никогда не было особых дел: как только за окном пробиваются первые лучи солнца, он отправляется на тренировку в компании себя и себя; потом в сопровождении этих же личностей — домой, чтобы поесть, а по дороге купить продукты на следующий день. После — снова чтение. В какой-то момент он даже безэмоционально наблюдает за тем, как выдранный из оранжевой книги листок падает на землю с высоты ветки, на которой Какаши сидел; настолько он зачитал этот экземпляр до дыр. Было бы просто волшебно купить новый, но Хатаке катастрофически не хотел за него платить, а заниматься воровством в его возрасте было бы как-то...не солидно. Поэтому стоит дождаться Джирайю и просто взять новую, а пока у него осталась вторая часть. Так и проходят его дни — в кромешном одиночестве и однообразной рутине — причина, почему он ненавидит оставаться в деревне дольше, чем на пару дней. Да, Какаши ленивый и не любит заниматься делами, но и бесконечно прыгать от своего дома, чтобы поесть, до соседнего парка, чтобы поспать под деревом — вообще не привлекательно. А сейчас так вообще — мысли о Сакуре настолько оккупировали его мозг, что она ему снится. Учитывая порно, которое он зачитывает до дыр, нет ничего удивительного в том, что оно же ему и снится, но сам Хатаке едва ли мечтал проснуться со стояком на...Сакуру. Это сведет его с ума, если не уже. И поэтому, когда настолько реалистичные сны вводят его в чуть ли не панику, он все же находит в себе силы поговорить с ней. Прежде, конечно, уделив внимание единственной проблеме, с которой он в состоянии справиться сейчас. Вообще, Какаши понятия не имеет, что должен сказать ей — они не общались особо и до всего произошедшего; да, он старался проводить какое-то время с ней, поздравлял ее с прохождением экзаменов, хвалил за успехи и в целом был рядом, когда не было Наруто, но были ли они близки? Он не уверен. Поэтому сейчас, стоя на пороге госпиталя, Хатаке понятия не имеет, что ей сказать. И единственным верным решением оказывается купить ей еду из того же кафе, что и в тот раз. Она наверняка забывает про завтраки, обеды и ужины — точно так же, как и он. А он чувствует, что должен извиниться, так что, почему нет? Это может послужить жестом примирения — скорее "задобрения" одной не человечески сильной девушки, но не суть. Правда, найти Харуно ему так и не удается — в поле зрения попадает слишком знакомое лицо и он хмурится, пытаясь применить все свои навыки шиноби, чтобы скрыться. Какаши просто пиздец как ненавидел встречать девушек, с которыми спал. А с теми, кто проявлял к нему слишком активную симпатию в эти периоды — тем более. Но все его попытки скрыться с места сводятся к тому, что он чуть ли не рычит на звук своего имени через весь коридор и поворачивается обратно, с неловкой натянутой улыбкой, почесывая затылок. Что он должен делать? Какаши помнит ее — таких, как она достаточно тяжело забыть и если бы не невыносимый характер младшей дочери Правителя и ее положения — он бы даже уделил ей то внимание, которого она заслуживала. Но скрытая напыщенной милостью стервозность его не просто отталкивала — ему не хотелось элементарно с ней здороваться. — Что ты здесь делаешь? — девушка хлопает глазами, как обычно вежливо и до мурашек прелестно улыбаясь, и подзывает к себе ребенка, за которым Какаши следит с каким-то едва уловимым умилением. Он, может, стареет или взрослеет просто, но его начали привлекать дети младше шести. И девочка выглядит достаточно прелестно, чтобы его лицо разгладилось на мгновение. — Как раз хотела с тобой об этом поговорить. Может быть, выйдем? Тут и без того слишком много любопытных глаз, — она переводит в момент изменившийся на привычный для него сучий взгляд в сторону девушки за стойкой. Какаши вздыхает, он почти устал — почему Хатаке чувствует себя обязанным продолжать разговаривать? Только из-за любопытного взгляда ребенка, он клянется. — Наори, послушай, я... — Пойдем, давай, — и он не совсем хочет отталкивать ее на глазах...всех. И только поэтому подается аккуратной, но от того не менее настойчивой хватке под локоть. — У меня для тебя куча новостей! И ты должен мне помочь. — Ты думаешь? — усмехается, опускаясь рядом на скамейку в парковой зоне больницы, и ставит рядом с собой бумажный пакет с едой для Сакуры. — Да. Мы не виделись чуть больше пяти лет...Да ладно, чего я тяну кота за хвост, — она берет девочку в голубом платье под подмышки и приподнимает перед собой. — Какаши, познакомься, это Момо, — он кивает, чувствуя, как все его инстинкты бьют тревогу, а мышцы буквально наливаются чем-то стальным. — Момо, это тот, о ком я тебе не так давно говорила. Твой отец! — и она улыбается так счастливо. Так, сука, натянуто. У Какаши сердце в пятки падает. Это даже не просто сердце...он теряет способность дышать на какие-то секунды; просто смотрит невидящим взглядом на женщину перед собой, не в состоянии разглядеть девочку между ними и понимает, что у него трясутся руки. И у него определенно слезятся глаза, и определенно не от счастья. Возможно от того, что он слишком долго пялился широко открытыми глазами в одну точку. Ровно до тех пор, пока не почувствовал легкое прикосновение к плечу; он нашел то, чего боялся в тысячу раз сильнее, чем проблем с Сакурой — этот ребенок. Какаши просто не может найти в себе силы посмотреть на нее, поднять взгляд и встретиться...с чем? Он помнит, что у нее такие же светлые волосы, как у Наори; помнит, что ростом она чуть выше его колена и что у нее милое голубое платье, край которого он все же видит. И ему даже не в чем ее обвинить — точнее, тут просто куча вещей, роящихся в его голове, но как он может сделать это при...его дочери? Что? Сама мысль об этом заставляет спину пройтись мурашками — у него не может быть детей, он просто...не планировал. Никогда. Но тот факт, что он отчетливо помнит те несколько раз с Наори, когда у него не было защиты, а она уверила его, что с этим все будет в порядке — неоспорим. И сходится даже время. Даже ебаное время. Все сходится. Сейчас все против него. — Ты в порядке?.. Впрочем, не суть, - он слушает ее в пол уха и все же встречается с детским взглядом — наивным и слишком добрым для той, чьей дочерью она является. Какаши смотрит на нее, как загнанный в угол и выглядит это, наверное, паршиво. Момо стоит на лавочке между ними и Хатаке почти вскрикивает, когда она без труда касается его волос, радостно улыбаясь тому, как они треплются под ее руками. А Какаши думает о том, что это — его дочь. И то отсутствие своих планов на жизнь, которое он так любил, вмиг наполнилось огромным комом обязанностей. — Так вот. Мой отец выгнал меня, когда узнал, что я беременна. Представляешь? Я не могу сказать при ней, но он не очень хороший человек, — она отчетливо произносит губами "уебок" и Какаши усмехается, позволяя девочке творить на его голове черти что. — Он продолжает содержать меня, как он сказал: "Только из-за внучки". И тут недавно мой папочка решил, что мог бы простить меня и вернуть все привилегии, а не какой-то заброшенный дворец на окраине страны, — чувствует, как пучок его волос с упорным кряхтением завязывают в хвостик и не сопротивляется. Потому что продолжение пугает его куда больше. — Если я выйду замуж за отца ребенка. Потому что он узнал, что это был ты. Он не слишком хочет вмешиваться, но, в любом случае, выбора у тебя нет. Он сказал, что надавит на Хокаге и она будет вынуждена, — Наори ярко улыбается, резко одернув платье девочки и...он ничему не удивляется. Даже бровью не повел. Ему достаточно того, что он недавно несколько раз чуть не переспал со своей ученицей, потом она сама это прекратила, потом его дочь заплетала ему на голове хвостик и ее мать сказала, что они должны пожениться. Чему именно из всего этого он должен удивиться? Вздыхает, поднимаясь на ноги, и бубнит что-то о том, что сейчас вернется, быстро добегая до той же стойки, из-за которой на него еще более (хотя куда уж больше) любопытно и насмехающееся смотрит медсестра. Ему, конечно же, не стыдно. Просит ручку, чтобы бегло вывести на пакете тот же символ, что носят его собаки. По крайней мере, Сакура должна знать, от кого это. И когда он вновь появляется на улице, понимает, что все пялятся на него, возможно, потому, что в его волосах все так же торчит ярко-розовый бантик, легко связывающий беспорядочно торчащие волосы. Вытягивает резинку, всматриваясь в нее на ладони — что он должен делать сейчас? Как отреагировать? Какаши никогда не был тем, кто мог бы попасть в подобную ситуацию. Ему определенно необходим сейчас Асума, который помог бы разобраться. Он не думает, что сможет пройти через это один — прожить жизнь с женщиной, от взгляда на которую у него подкатывает к горлу и...Момо. У него нет никаких претензий к маленькой девочке, которая появилась на свет по его вине, которая проживает это все по его вине, но вот к ее матери — просто куча. И они обязательно это обсудят. Потому что прежде всего, ему нужно показать это недоразумение Хокаге. Потому что если Наори сказала, что Правитель надавит на Пятую, то ему определенно снесут пол головы. А если он прикроется ребенком, то, возможно, пронесет. Господи, его ребенком. Это даже более ошеломляюще, чем постанывающая Сакура в его руках. В какое же дерьмо он превратил свою жизнь по вине только одного единственного "товарища"! Кастрация уже не звучит так уж дико. — Куда ты пропал? Какаши, это серьезно, пожалуйста, соберись! — прикрывает глаза, засовывая резинку в карман штанов, и вздыхает, тут же впиваясь серьезным взглядом в Наори. — Мы поговорим позже. И тебе лучше не злить меня сейчас, — он наблюдает за тем, как Момо бежит к ним, сжимая в руках какой-то цветок, и непроизвольно улыбается, когда она подбегает к нему и протягивает руки. Должен ли он взять ее на руки? Или что-то такое? — Расскажи мне что-нибудь о себе, — присаживается на корточки, аккуратно обнимая ее одной рукой, чтобы усадить на предплечье и поднять. Черт, у него переворачивается в груди все так, как он никогда не думал, что это возможно. Чувствует, как легкие спирает, когда девочка заправляет ромашку за его протектор и довольно улыбается, тут же задумавшись. — Мне нравятся цветы. И я люблю рисовать. Еще я очень хочу завести собаку, но мама мне не разрешает! — он просто хотел заткнуть Наори хотя бы на несколько минут. Какаши не ожидал, что будет как завороженный смотреть на то, как девочка загибает маленькие пальцы, перечисляя то, что она хочет, чтобы он узнал о ней. Насколько ей тяжело или...легко принять его? — Еще я хочу стать художницей, когда вырасту! Или доктором. А кем ты хотел стать, когда был маленьким? Момо переводит свои большие карие глаза на него и Какаши теряется, понимая, что забыл дорогу к башне Хокаге, тут же сворачивая в другую сторону, судорожно бегая по пыльной дороге взглядом. Не сказать же ей, что он всегда мечтал стать шиноби? Кто они для нее? Она, наверное, даже не поймет. — Писателем, наверное, — он улыбается, пожимая плечами. Ему правда не в чем ее винить — девочка совсем не виновата в том, что ее мать последняя сука, а отец не умеет вытаскивать вовремя. — А зачем тебе эти маска и повязка? Я вижу только один твой глаз! Ты же не сможешь меня разглядеть как следует! — детские руки тут же тянутся к предметам недовольства и Какаши сразу же отклоняется назад, нервно улыбаясь, и избегает попадания цепких пальцев к ткани. — Я прекрасно тебя вижу. Давай вернемся к этому потом, — Хатаке привык к тому, что дети упертые и непослушные, что не понимают по-хорошему и не имеют манер, но он понимает, что она тут же успокаивается и кивает на его слова, просто тяжело вздыхая. Мужчина не уверен, что по одному поступку можно судить о воспитании, но те дети, которых фактически воспитывал он, до сих пор пытаются засунуть свои загребущие пальцы под его маску, а прошло уже ого-го времени! — Какаши, послушай, куда мы идем? Я устала, хочу есть и вообще... — женщина опирается на его плечо головой и он едва ли находит в себе силы не скинуть ее; он и так выглядит очень комично, а они идут по главной улице деревни! Господи, сколько же беспокойства и проблем это принесет. — Зачем ты пришла в больницу? — он не подумал задать этот вопрос сразу, но Момо на его руках закашляла, прикрыв рот ладонями, и Какаши тут же вспомнил то, о чем должен был спросить изначально. — Момо болеет. Вроде бы ничего серьезного, но звезды сошлись и вот я здесь. Наори знает, что она привлекательная. Она знает, что нравится мужчинам и знает, как улыбаться им, как вести себя с ними так, чтобы срывало крышу. Когда такая, как она, обращает на них внимание — даже у не страдающего от раздутого эго Какаши что-то внутри колыхнуло. Она была действительно красивой, воспитанной/избалованной и утонченной принцессой, которую он должен был защищать и которая затащила его в постель в первую же ночь. Тогда Какаши даже и не думал, чтобы отказываться — почему нет? Но как только у него внутри что-то забило, как только он увидел ее со стороны, без пелены той женственности и высокопарности, которой она была окружена — он будто с неба рухнул. Женщины умнее мужчин — в определенных аспектах — и если Пятая использовала эту проницательность в большинстве своем в благих целях, то Наори только для того, чтобы достать то, что хочет она. И она этого никогда не стеснялась. И Какаши действительно боялся оказаться замешанным в это, хотя есть ли смысл бояться того, что уже произошло? Хокаге встречает их напряженной спиной и умертвляющей атмосферой вокруг; вот теперь — да, теперь есть чего бояться. Кастрация все еще звучит супер! — Шизуне, пожалуйста, погуляй где-нибудь с ребенком, — стальной тон в женском голосе и он чувствует, как по спине бежит холодок — Какаши готов был взять любую ответственность за то, что сделал, но гнев Пятой как-то...слишком. Она сама же его потом не соберет. Момо смотрит на то, как помощница Пятой машет ей у двери и на то, как Наори согласно кивает на это. И как только женская рука касается его, он даже слишком резко ее отталкивает. У них общая дочь. На этом все. — Хатаке. Не хочешь послушать лекцию о том, откуда берутся дети? Может, мне вас обоих направить к семейному доктору? Пусть вам, наконец, объяснят, что нельзя относиться к детям так легкомысленно! Она поворачивается и Какаши сглатывает, но не отводит взгляд — он знает, что Пятая почувствует, если он будет бояться. — Мой отец уже все Вам рассказал, так ведь? — Наори бесцеремонно падает в одно из кресел перед столом и складывает ногу на ногу, а Какаши буквально физически ощущает волны опасной чакры от Хокаге. Если придется защищать Наори, он не уверен, что будет выкладываться на полную. — Так вот, Вам просто нужно быстренько подписать пару документов, не беспокойтесь! — Ты дура или ты прикидываешься? — Сенджу садится в кресло и упирается взглядом в моментально нахмурившеюся девушку перед ней. - Мне наплевать на все твои проблемы. Меня беспокоит ребенок, о котором никто из вас не в состоянии позаботиться. Один не может прекратить читать порно на улице и социализироваться уже тридцать лет, а вторая нашла лазейку до папиных денег и тут же променяла моральное здоровье дочери на жилье! Я могла бы настоять на принудительном лишении родительских прав, но кроме того, что я одна вижу, какие вы оба никчемные родители, у меня других доводов нет, — он понимает, что она права и даже не спорит. Так и есть, Какаши едва ли может уследить за собой, что он будет делать с маленькой девочкой и женщиной-стервой? — Это уже слиш... — Молчи! — Пятая упирается пальцами в виски и хмурится, напряженно о чем-то думая. — Это правда, что Правитель оповестил меня о том, что я должна заключить ваш брак. И я даже, если честно, думаю, что сделала бы это и без его приказа, но...что-то меня останавливает, — она переводит взгляд на поджимающую губы Наори и пристальней смеряет ее взглядом — точно так же, как и Какаши чуть позже. — Вы были в госпитале. Зачем? — Она болеет. — Серьезно? — Не знаю, — это больше похоже на отчет после миссии с провинившимся Наруто, чем на разговор у семейного психолога, которого он ожидал. Девушка в кресле уже начинает всхлипывать, а Цунаде закатывает глаза и встает, чтобы налить воды. — Полагаю, нет. Она кашляет и у нее поднимается температура к вечеру..уу... - "ууу" тянется еще какое-то время, пока она не отпивает воды из стаканы, и он просто уверен, что выдавить слезы для нее — раз плюнуть. — А вдруг с ней что-то серьезное? — Шизуне наверняка уже осмотрела ее. Ставлю бутылку саке, что у нее простуда, — Какаши собирается сказать что-то о том, что не хочет, чтобы на Момо ставили алкоголь. Или вообще что-то. Но молчит, индифферентно уставившись на лицо своего учителя за окном. Что бы сделал Минато-сенсей, если бы сидел в кресле Хокаге сейчас? — Свободны до понедельника. Я уезжаю в Песок на встречу и у меня нет времени возиться с этим сейчас, — он встает, красноречиво сверля глазами дверь, и даже не делает попытки дождаться всхлипывающую девушку, тут же скрываясь снаружи. Следом выходит Наори и слезы на ее щеках высыхают буквально сразу же, как она закатывает глаза и складывает руки на груди. — Как же она бесит. Строит из себя хрен пойми что. Как вы вообще с ней живете? — Она все еще моя Хокаге и я в праве вскрыть тебе глотку за оскорбление власти, — конечно же нет. Максимум он может просто ее скрутить и кинуть в карцер на пару дней. Но идея довольно неплохая. Какаши сует руки в карманы, лениво направляясь в сторону выхода, и игнорирует всплеск вскриков из-за спины, тут же находя в воздухе следы чакры помощницы Пятой и направляясь в ту сторону. Он находит женщину сидящую у клумбы, рядом с которой ребенок радостно разглядывал разные цветы, бегая вокруг с маленьким блокнотом и карандашом, вероятно, пытаясь перерисовать. — Ты можешь идти, Шизуне. Спасибо, — он садится рядом, опуская голову, и вздыхает, устало прикрывая глаза. Этот вес еще не раз свалится на него — сейчас Какаши просто не в силах это переварить. — Не за что. Пусть выпьет вот это лекарство от кашля и вот это от температуры, если поднимется выше тридцати восьми. Это обычная простуда, не позволяйте ей переохлождаться, — он кивает, принимая из рук женщины листок с написанными на нем лекарствами, и сует туда же, где лежит резинка Момо, наблюдая за тем, как Шизуне прощается с ней, и девочка летит к нему, размахивая блокнотом в разные стороны. — Смотри, что я нарисовала! Смотри! — берет из ее рук блокнот, со все такой же уставшей улыбкой листая несколько нелепых детских рисунков, и кивает, потрепав ее по голове. — Ты молодец, — она уходит от его руки, недовольно надувшись, и он видит в этом прикосновении...Сакуру. Ее, чуть постарше, когда он делал ей так — она так же хмурилась, складывала руки на груди и вздергивала нос в протесте. Ему хочется плакать от осознания, что...что было. Что было все, чего не должно было быть никогда и он наконец вроде бы отчетливо понимает, что нужно сделать. Извиниться и попытаться вернуть все назад, потому что связь между ними слишком крепкая, чтобы он мог просто взять и разрушить ее. — Не хочешь...есть? Наори нет на горизонте...и благо. Он понятия не имеет, куда она делась, но если она вдруг не собирается возвращаться, то Какаши в принципе рад. Момо кивает ему в ответ и радостно хватается за два его пальца, вприпрыжку шагая рядом, и в какой-то момент вновь оказывается на руках, пока они направляются в сторону какого-нибудь кафе, где он сможет нормально ее накормить. Что должны есть дети? Вдруг у нее аллергия на морковку? Или на лук? Что тогда? Что он будет делать? Ему очень страшно. И даже когда на его голове оказываются три разнопестрых и кривых хвоста — ему все еще страшно; когда она улыбается ему, звонким голосом рассказывая о том, какие цветы она видела на клумбе и какие у них есть дома, он все еще боится. Потому что из него правда никакой родитель, тем более...сейчас. Ему хочется напиться — снова — и просто смотреть в потолок.— POV Сакура —
Сакура медленно открывает глаза, видя перед собой расфокусированный белый поток и слыша, как совсем рядом знакомый женский голос напевает незамысловатую детскую песенку. Харуно прекрасно осознаёт, где она, хоть и привыкла больше быть над больничной кушеткой, а не на ней. Отрывает голову от подушки, стараясь не делать резких движений, и привстаёт на локтях, упираясь взглядом в спину своей знакомой, которая осматривает девочку. — Шизуне, — тихо проговаривает куноичи, устало касаясь лба ладонью. — Что здесь происходит? — О, Сакура, наконец-то ты очнулась, — женщина взяла девочку на руки и подошла к Харуно, обеспокоенно всматриваясь в её бледное лицо. — Ты нас напугала, — она с нежностью коснулась лба Сакуры, убирая оттуда розовый локон. — А ведь я говорила, что после миссий следует брать выходной, ты слишком нагружаешь себя работой, так нельзя. — Это...неважно, — казалось, Сакура пропустила мимо ушей всё то, что сказала Шизуне, неотрывно глядя на девочку, которая обвивала руками женскую шею. — Где её мать? Какаши-сенсей...уже в курсе? — Да, — кивнула женщина, опуская Момо на пол и, жестом указывая на то, что она не будет ничего говорить в присутствии девочки. Через мгновение раздаётся стук в дверь и в палату входит дежурная медсестра, держа в руках какой-то свёрток. — Извините, — она почтительно кивает Шизуне и переводит взгляд на Харуно. — Сакура-чан, Какаши-сан просил передать тебе это. Куноичи садится на кушетке, обхватывая свёрток руками и опуская тот себе на колени. Судя по тому, что он был ещё тёплым, Сакура сделала предположение, что внутри находилось нечто съестное. — Кисора, пригляди, пожалуйста, за Момо, я спущусь вниз через пару минут, — произносит Шизуне, подводя девочку к медсестре. И когда за ними закрывается дверь палаты, женщина подсаживается к Сакуре, помогая ей развязать узелок на свёртке, чтобы она поела. — Как ты уже слышала, девочку зовут Момо, — начала говорить Шизуне. — Её мать — Наори-сама — младшая дочь правителя страны Огня, — на этом моменте Сакура поняла, почему при первой встрече лицо той девушки показалось ей знакомым. — Несколько лет назад у Какаши была миссия по её сопровождению в соседнюю страну на одно из торжественных мероприятий. По всей вероятности, у них случилась близость, результатом которой и стало рождение Момо. Я не знаю, как складывались отношения Какаши и Наори после этого, но если Хатаке не отрицает отцовства, значит, все предположения правдивы. — То есть, получается...он переспал с ней и...сбежал? — Сакура так и зависла с ложкой на весу, которую не успела поднести к губам. — Он оставил её одну с ребёнком? — Я не знаю, Сакура, — пожала плечами Шизуне. — Какаши не делится со мной подробностями своей личной жизни, но факт остаётся фактом: Момо — его дочь, а на Наори он женится так или иначе. Хотя, судя по выражению его лица в кабинете Пятой, Хатаке лучше согласится на гильотину, чем на женитьбу с ней. Шизуне мягко засмеялась, а Сакура с силой сжала пальцами ложку, отчего податливый металл согнулся и содержимое высыпалось обратно в тарелку. То есть...после всего, Какаши ещё отказывается на ней жениться, намереваясь оставить Наори одну с ребёнком?! Харуно, конечно, подозревала, что Хатаке не самый обходительный мужчина на свете, но никогда не могла подумать, что он окажется таким подлецом! Вскоре Шизуне ушла на прогулку с Момо, а Сакура отставила в сторону любезно купленный Какаши обед для неё, к которому теперь девушка даже прикасаться не хотела. Встав на ноги и убедившись, что твёрдо стоит на них, а голова больше не кружится, розоволосая куноичи отправилась прямиком к Хокаге, чтобы узнать последние новости и её решение относительно всех этих событий. Цунаде встретила Сакуру у себя в кабинете в задумчивой позе, обращённой в сторону широкого окна, однако, женщина точно знала, что у неё за спиной Харуно. — Я рада, что ты в порядке. Что это с тобой? Переутомление? Мне теперь нужно не только официальными приказами назначать вам миссии, но и выходные тоже? — Сенджу развернулась на стуле лицом к своей подопечной и моментально смягчилась, столкнувшись с ней взглядом. — Чёрт...Здесь всё идёт вверх дном, Сакура, поэтому ты нужна мне, я не могу допустить, чтобы моя лучшая ученица вышла из строя. Харуно молча кивнула, продолжая напряжённо всматриваться в лицо Пятой. Цунаде знала, чего та ожидала от неё. — Правитель страны Огня отдал распоряжение женить Какаши на Наори и я не имею права не подчиниться, даже если этот прохвост будет против, — особенно ласково обозвала женщина Хатаке — обычно она называла его другими словами, которые Сакура старалась не повторять, но сейчас была готова это сделать. — Однако...у меня полная деревня половозрелых неженатых джонинов и если бы после каждой их связи с очередной вертихвосткой рождались дети, Конохе потребовалось бы существенно расширять свои территории. — На что Вы намекаете? — не понимала Харуно. Цунаде сделала паузу, глубоко вздохнув, словно, обдумывая своё решение в голове ещё раз, и, опустив локти на стол, обратила твёрдый взор на Сакуру. — У меня есть к тебе поручение, о котором никто, кроме нас двоих не должен знать, — нарушила молчание Цунаде. — Тебе необходимо достать образец ДНК Момо, такие же образцы Какаши есть в архиве больницы. И отдать их материал в лабораторию для проведения генетической экспертизы. Но только, — Сенджу предупреждающе выставила указательный палец. — Без имён и фамилий. Абсолютная анонимность. — Вы сомневаетесь в том, что Какаши — отец Момо? — удивлённо вскинула брови Сакура. — Я просто хочу перестраховаться. Если уж и портить жизнь Хатаке, то я должна быть уверена, что в этом виноват он сам. Ты ещё не сталкивалась с таким типом женщин, как Наори, а я — да, — настороженно пояснила Цунаде. По правде сказать, несмотря на их нейтралитет в отношениях и общении, который установился после холодной ночи в гостинице, Харуно не искала намеренных встреч с Какаши и даже более того, старалась избегать его. Но теперь девушка очень хотела увидеть своего сенсея, чтобы высказать ему в лицо всё, что она о нём думает. Нет, она знала много слухов о Какаши и его похождениях, но уж никак не думала, что во время них он не пользуется специальными приспособлениями, которые защищают от появления детей! Сюрприз, такие существуют! И после этого он со спокойной совестью зажимался в отелях и на озёрах с другими девушками, зная, что где-то там есть женщина, от которой у него ребёнок?! Он просто последний негодяй! У Сакуры не было желания мотаться по всей Конохе, разыскивая Какаши с его новоиспечённой невестой и их общим ребёнком, поэтому взяв из больницы аптечку, девушка решила направиться прямиком к дому Хатаке под предлогом внепланового осмотра Момо. Переходя оживлённую улицу, куноичи вдруг услышала чересчур беспокойный и громкий голос Ино, который звал её. Обернувшись на крик, Харуно увидела, что та несётся прямо на неё, останавливаясь рядом и тяжело дыша. — Сакура. Сакура! Я тебе сейчас такое расскажу, ты умрёшь! — воскликнула Яманака с совершенно безумным выражением на лице; обычно такое с ней бывало, когда она собиралась поведать подруге какую-то горячую сплетню, от которой у Харуно должна была отвиснуть челюсть. И хотя Сакура уже предполагала, что Ино хочет ей рассказать, но сделала более-менее заинтересованное выражение лица — ну, пусть попробует её удивить. — Представляешь, сегодня ко мне в магазин заявилась некая дамочка, заказав у нас букеты на свадьбу, — быстро начала тараторить Яманака, но за долгие годы Сакура уже приноровилась разбирать то, что Ино рассказывала в подобном эйфорическом рейве. — И когда я начала расспрашивать её, она сказала, что "счастливый муж — Хатаке Какаши"! То есть Какаши-сенсей! Ты поняла, Сакура? Он женится! — Я уже знаю, Ино, — удручённо ответила розоволосая куноичи. — Разве есть ещё хоть один человек в деревне, который не в курсе? Какаши женится на младшей дочери правителя Огня. Их общему ребёнку 5 лет или около того. — Да ладно?! — блондинка совершенно обалдевше приоткрыла рот, не в силах сдержать улыбку. — И ты молчала? Вот это новость! Теперь ясно, откуда у неё столько денег на все цветы, которые она заказала! — Ты не знаешь, куда она пошла? — тихо спросила Сакура, которая совершенно не разделяла радости своей подруги. — Она спрашивала, где можно купить свадебное платье и я рассказала ей о всех тематических магазинах в округе, — продолжала без умолку болтать Ино. — Правда, Какаши с ней не было...Странно, он повесил всю подготовку на неё одну? — Да уж...Какаши-сенсей любит снимать с себя любую ответственность, — скрипя зубами, проговорила Сакура, начиная двигаясь дальше. — У меня вызов, мне нужно идти, извини. Она не знала почему, но приближающаяся свадьба Хатаке её отнюдь не радовала. И хотя они все в деревне ждали этого дня, делали ставки и строили гипотезы, сейчас всё внутри Сакуры противилось тому, чтобы он на ком-то женился. Но также девушка понимала, что Момо уже никуда не денешь, давление на Какаши сделает своё дело и его жизнь кардинально изменится с этого дня. Приближаясь к дому Хатаке, Сакура в голове строила различные диалоги, реплики того, что она ему скажет, но единственное, что сделала Харуно, когда открылась входная дверь и на пороге появился хозяин, так это отвесила ему хорошую пощёчину. Девушка снова столкнулась с этим апатичным взглядом, которому было абсолютно наплевать на всё вокруг, даже на собственного ребёнка, которого он не видел пять лет, и это в миг разрушило всю её выдержку. — Да как ты...как ты мог, Какаши?! — зло нахмурилась Сакура, сжимая кулак — если он сейчас сделает или скажет что-то не то, Харуно готова опробовать на нём свой фирменный удар, ранее предназначавшийся только для Наруто. — Я не представляю, что чувствует Наори, потому что если бы мой ребёнок 5 лет не видел своего отца из-за его трусости или нежелания брать на себя ответственность, я бы размазала его по стенке! Как у неё ещё хватило терпения с тобой говорить! Какаши кивнул ей, чтобы та зашла, и Сакура вошла в дом, закрывая за собой дверь; ничего, она и здесь устроит ему взбучку. — Может, ты не знаешь о существовании контрацепции, м? Как можно спать с какими-то сомнительными женщинами...просто так?! Тебе сколько лет? Двадцать восемь или пятнадцать? — всё больше распалялась девушка, медленно приближаясь к Какаши, уже не просто повышая голос, а чуть ли не крича на него. — Интересно, сколько ещё твоих детей раскидано по свету, а? Может, через месяц-другой к нам заявится ещё парочка женщин с твоими внебрачными детьми?! Ты просто болван, Какаши! Сакура с силой ударила Хатаке в плечо, хотя не с той силой, что могла бы, дабы не сломать ему чего, хотя очень хотелось, если честно. — И как, ты нормально себя чувствовал потом в постели с другими женщинами, пока Наори была одна с Момо на руках? — её горящий взгляд был способен превратить Какаши в горстку пепла, которую она могла бы смахнуть под коврик. — Ах, ну да, я забыла, что для тебя это в порядке вещей; пойдём ещё разок сходим на озеро, пока твоя будущая жена готовится к свадьбе с тобой! Последние слова Сакура буквально выкрикнула ему в лицо, как вдруг услышала нездоровый кашель из соседней комнаты. Это подействовало на Харуно как холодный душ. — Боже, где она? — девушка отступила, казалось, даже забыв о том, что секунду назад хотела разорвать Какаши на две половины. Идя следом за Хатаке, Сакура вскоре обнаружила девочку, сидящую на диване; вид у неё был, мягко говоря, болезненный. — Сними с неё кофту, — скомандовала куноичи, пока сама открывала аптечку, доставая стетоскоп. Обернувшись и заметив, как массивные пальцы шиноби возятся с малюсенькими пуговицами, Харуно подошла ближе. — Давай я помогу, — произнесла она, потянувшись к девочке и столкнувшись пальцами с горячей рукой Какаши, которая тянулась к тому же месту. Тут же одёрнув ладонь, Сакура подняла неловкий взгляд на Хатаке, который сразу же отступил и позволил девушке действовать самой. — Можно я немножко осмотрю тебя? — мягко спросила куноичи и, дождавшись детского кивка, только тогда сняла кофту с Момо и начала прослушивать её дыхание. Обнаружив хрип, восходящий из лёгких, Сакура зашла за спину девочки, приложив к той ладонь. — Смотри на папу, — произнесла Харуно и сделала знак Какаши, чтобы тот как-то отвлёк Момо — незнакомый метод лечения мог напугать её. Девушка начала рассеивать зеленоватую чакру над спиной девочки, попеременно прослушивая её стабилизирующееся дыхание, и, когда убедилась в том, что всё в порядке, опустила руку вниз и вышла вперёд, улыбнувшись. — Ты такая умница! Давай ты сейчас покажешь, как широко умеешь открывать рот, а я посмотрю твоё горло, — произнесла Сакура, а затем обратилась к Какаши. — Принеси мне, пожалуйста, воды. И пока Хатаке отлучился на кухню, а Момо с готовностью выполняла то, что её попросили минуту назад, Харуно незаметно достала колбу с ватной палочкой внутри. Собрав образец детской слюны, Сакура всунула палочку обратно и спрятала поглубже в аптечку. — А ты дружишь с моим папой? — вдруг спросила девочка, хлопнув несколько раз длинными ресницами. — Твой папа был моим учителем, — ответила куноичи, ощупывая гланды под подбородком Момо. — Он учил тебя писать и читать? — продолжала задавать вопросы девочка, теребя пальцами пуговицу на одежде Сакуры. Девушка вздохнула, не зная, что сказать, да и что ей вообще можно рассказывать? Момо наверняка ещё ничего не слышала о мире шиноби. — Нет, он учил меня немного другим вещам, — дала нейтральный ответ Харуно и улыбнулась. И почему на этих словах она подумала о поцелуях в отеле, а не о метании кунаев или, скажем, маскировке на открытой местности? И как только Сакура начала размышлять, в чём из этого Какаши лучше, прозвучал новый вопрос. — Я скоро тоже пойду в школу, папа будет меня учить? — Навряд ли. Он больше не работает учителем, — проговорила Сакура, поймав себя на мысли, что хотела бы видеть, как Какаши будет заниматься с Момо. — А ты работаешь в больнице? Я тоже хочу быть доктором и всех лечить, — улыбнулась девочка, когда Харуно просунула её голову в отверстие, надевая обратно кофту. — Это очень хорошая и нужная профессия, — кивнула девушка, снимая с себя стетоскоп и надевая его на шею Момо, которая тут же начала ощупывать его руками. Сакура помогла ей правильно надеть прибор, проследив, как девочка смотрит ей за плечо. — Папа, папа, иди сюда скорее, я послушаю тебя! — радостно воскликнула Момо, а Харуно заметила у себя за спиной Какаши со стаканом воды. И пока дочка Хатаке прикладывала к его груди стетоскоп, Сакура сделала несколько глотков воды, обратившись к шиноби, зная, что уши Момо закрыты. — Надеюсь, обучая её, ты будешь более снисходителен, чем был с нами, и не поймаешь Момо в своё ужасное гендзюцу на первой же тренировке, — съязвила девушка, припоминая ему их первую встречу на полигоне №3.— POV Какаши —
Какаши знает, что все, что происходит — реальность. И сам факт происходящего заставляет кровь в его венах стынуть; он сидит напротив своей дочери, которая капризно ковыряет еду в тарелке перед собой. Что он должен делать? Момо требует мороженое и раскраски, но он абсолютно уверен в том, что ее нужно хорошо кормить и стоящий перед ней рис с рыбой как раз то, что нужно. Какаши даже почистил и разобрал рыбу для нее! Потому что она просто не умеет. Хатаке научит ее чистить рыбу; научит всему, чему учат родители своих детей, но то, что он никудышный — абсолютно никакой отец — неоспоримо. Да он даже намека на детей не планировал; Какаши не уверен в том, что вернется с любой из миссий, как он может быть ответственен за чью-то еще жизнь? Вздыхает, опускаясь подбородком на ладонь, и упирается локтем в стол, устало закрывая глаза. Момо все так же уперто разбрасывает рис по столу, упорно отказываясь есть что-либо и он думает о том, что шаринган можно применять в воспитании детей — заставить ее съесть эту порцию не составит труда, достаточно просто вложить крупицу чакры в ее еще неокрепший мозг и все. Она даже ничего не поймет! Но, кажется, в нем ещё есть хотя бы капля того, что называют здравым смыслом и он откладывает эту идею в пыльный ящик — ловить собственную дочь в гендзюцу не лучшая идея. — Почему ты не ешь? Как ты ешь в своей маске? — детский звонкий голос будто из тишины прорезается и он переводит уставший взгляд на нее, пожимая плечами, и умиляется тому, как она пытается взять палочки своими короткими пальцами. Он тут же заменяет их на ложки и она вроде бы даже начинает есть. Боже, ему что, нужно будет учить ее есть палочками? Почему-то Наори он совершенно в эти планы не включал. Какаши был уверен, что все, в чем она будет заинтересована — возобновившиеся приемы и праздники. И она будет заниматься дочерью только если ее присутствие на них будет важно. — Я хочу ту раскраску с принцессами. И никакую другую. Я получу ее, когда поем? — Ты получишь все что угодно, если съешь уже эту ложку, — он сокрушенно улыбается, аккуратно пододвигая ее руку с ложкой в ней ближе ко рту, и она наконец жует, удовлетворенно кивая головой. — А где мама? — он бы тоже хотел знать. Ох как хотел бы. У него есть столько всего, что он хочет высказать ей, что это просто невыносимо. Как она могла скрыть от него нечто подобное? Надеялась, что он мог услышать эти новости? Да с чего бы? Какаши едва ли интересовался тем, что происходило в стране, если это не касалось его работы. В тысячный раз вздыхает и крутит солонку. — Она скоро придет. Ешь, пожалуйста, Момо, я очень тебя прошу, — вероятно, его голос получается достаточно усталым, потому что девочка притихает и вполне послушно начинает есть то, что ей дали, пока Какаши бесцельно невидящим взглядом смотрит в окно, подперев голову рукой. На него внезапно будто тяжелым чаном свалилась меланхолия и элементарный и естественный груз того, что с ним вообще происходит. Он не уверен, что сможет выдержать это. Несмотря на то, что Момо способна превратить его в дымящееся от умиление нечто, она не в состоянии решить те проблемы, которые беспокоят его. И это не ее вина. Она просто остается той, кто радует его и не доставляет проблем. По крайней мере, если не считать, что сама она — эпицентр происходящего. И он свернет ее матери шею, если та хотя бы попытается манипулировать им через нее; сидящую перед ним девочку — его, блять, дочь (кто бы мог подумать!) — никто не будет использовать в своих целях. Это необъяснимое чувство того, что он...обязан ее защищать. Опускает голову, бегло встряхивая всеми теми резиночками и заколками, которые теперь болтаются в его волосах, и поднимает, встречаясь с заинтересованным взглядом больших карих глаз напротив. Она похожа на Пятую. Очень отдаленно. Улыбается, протягивая салфетку, чтобы вытереть с ее лица несколько рисинок и так же протирает запачканные руки — он не привык заботиться о себе, но у него появились определенные...инстинкты? когда появилась необходимость позаботиться о том, кто не может сделать этого сам. Какаши не понимает этого; не принимает даже. Но делает. Поднимает ее на руки, когда чувствует, что она не поспевает за ним; надевает на нее кофту, когда становится прохладнее и просто беспокоится обо всем, что могло бы побеспокоить ее. Он легко сдается тем, кого любит; Хатаке не может сказать, что любит Момо, но он определенно обязан это делать. И поэтому Какаши удовлетворяет едва ли не все ее капризы — от покупки детской книги и последующего ее чтения в парке до поимки бегающей вокруг кошки, чтобы она могла ее погладить; он ощутил себя настолько воспитателем из детского сада, что, кажется, мог бы с легкостью заменить Ируку. Хотя кого он обманывает — дети, не умеющие держать в руке кунай и наперебой пытающиеся превзойти друг друга в искусстве убивать его немного...напрягали. Но только если они касались непосредственно его; в остальном ему было плевать. И даже когда она засыпает на его плече, безвольно опустив голову на зеленый жилет, при этом не выронив плюшевого пса из цепких пальцев, он понимает, что никогда не пытался быть таким же тихим — Какаши передвигается со всей присущей ему бесшумностью, аккуратно опуская ее на свою кровать, и накрывает одеялом, наблюдая за тем, как она раскидывает руки и чему-то улыбается во сне, изредка срываясь на кашель. Что он должен делать с ней? Правда, серьезно, что? Ему необходим кто-то, кто направит его сейчас. И не даст вскрыть хребет ее матери. Это тоже важно. И пока она спит, Какаши старается убрать все колюще-режущие из радиуса свободного доступа этого любопытного недоразумения, которое уже успело залезть к нему в карман и вытащить один из свитков призыва. Интересно, она порадуется, если увидит говорящую собаку? И интересно еще больше — насколько сильно охуеет Паккун от происходящего? Несколько печатей и небольшой мопс уже стоит перед ним, моментально оценив обстановку и, не найдя ничего особенного, направляясь в сторону своей миски. Он призывал его иногда из скуки — просто чтобы не быть в одиночестве и Паккун прекрасно это знал; а также он был в курсе, что Какаши не ценит светские беседы за жизнь, поэтому всегда молча сидел рядом, пока тот читал. — Послушай, здесь странно пахнет. Ты не один? — пес втягивает воздух носом и подхватывает зубами кость из миски с его именем в углу. Какаши кивает, указывая головой на комнату и следует за собакой, думая о том, что сейчас знакомит своего призывного животного со своей...дочерью. Будто на смотрины привел. — Тише, — он пытается что-то сказать, когда Какаши присаживается на корточки рядом и бегло осматривает Момо. — Это моя дочь. Комментарии не принимаются. — Какаши, ты пьяный? — мопс принюхивается, обводя носом торс сидящего рядом Какаши, и хмурится, понимая, что нет. Да, Хатаке и сам в таком же ахуе, поэтому наблюдать за чьим-то еще вдвойне приятнее. — Как так получилось? Что произошло? — Долгая история, а я устал, — он встает, расстегивая жилет, и направляется в сторону кровати, на ходу снимая повязку Листа, и садится аккуратно на покрывало. — Я хочу, чтобы ты сказал мне, если незнакомая тебе девушка приблизится к моей двери. — И ты просто ляжешь спать, Какаши? Ты просто так не отделаешься! — А, и, кстати, Момо в восторге от собак, так что тебе придется какое-то время побыть ее игрушкой, пока я буду занят с ее матерью. Полагаю, я решусь на убийство, — он смеется, сам себе не веря, и осторожно залезает под одеяло, под которым спит девочка и устраиваясь рядом; она тут же поворачивается к нему лицом и устраивается ближе, сжимая своими маленькими ручками его ладонь. Ему достаточно двух секунд, чтобы понять, что он сделает ради нее все. Ему плевать на ее мать, плевать на их положение, плевать на то, что она рождена незаконно — Момо должна быть счастливой и это то, что он должен сделать для неё — помочь ей пройти через эту паршивую жизнь без того, через что прошел он. Никто не должен расти без отца. Он слишком явно понял это на себе. Какаши проваливается в сон под мирное дыхание девочки рядом и просыпается от того, что на него кто-то слишком пристально смотрит. Десятилетия, проведенные в перманентом ожидании опасности дают о себе знать — он машинально резко распахивает глаза и встречается с моментально меняющимися глазами Момо, бегающими от его здорового глаза к другому — он знает, что томое вертятся по кругу и даже представить не может, как ее это пугает. Он не хотел пугать ее. Закрывает глаз с шаринганом и протягивает к ней ладонь, улыбаясь — правда, под маской, наверное, и не видно. — Папа, — у него просто что-то...отнимается. Сонно, испуганно и так...наивно, что он теряет дар речи — снова смотрит на нее, как загнанный в угол зверь, и пытается свыкнуться с тем, что она только что сказала, полностью игнорируя вопрос о том, что это было в его глазу. Какаши даже не мечтал услышать это обращение от кого-либо. Никогда. Он не просто "не мечтал" — не надеялся; знал, что у него нет прав на это. Знал, что не подходит на роль того, кого однажды таким тонким голосом назовут папой. Смахивает оцепенение с лица, когда она тянется рукой, чтобы поправить слезший бантик, и прикрывает второй глаз, тяжело вздыхая. — Это очень важная вещь. Когда-нибудь я покажу тебе, что она делает, — он открывает оба глаза, улыбаясь ей настолько дружелюбно, насколько может и чакрой вынуждает маленькие точки в глазу забегать вновь. — Не бойся. — Тебе не больно? Здесь! — она мягко тыкает пальцем в его шрам на щеке и он улыбается, поймав ее ладонь своей, и целует кончик ее пальца сквозь маску. — Нет. Уже не болит, — у него физически ощутимо спирает грудь от ее детского взгляда; Момо улыбается, будто облегченно, и резко садится, тут же поднимаясь на кровати на ноги, и прыгает на месте, заставляя перину подпрыгивать. Паккун с его непробиваемым индифферентным лицом оказывается рядом и садится на другой стороне от лежащего Какаши. Какое-то время они сверлят друг друга взглядами, а после раздается слишком громкий визг радости и Хатаке уверен, что это был единственный раз, когда его собаку обнимали. Вероятно, Ухей бы сальто через себя делал от счастья. Но он пока элементарно боялся призывать их всех вместе — совсем не хотел ее пугать. — Он такой милый! Такой мягкий! Меня зовут Момо! А ты? Как тебя зовут? — конечно, она не ожидала ответа. Вообще в принципе никто бы не ожидал ответа от пса, но когда Паккун подает ей лапу, поднимая вверх свои знаменитые мягкие подушечки на лапках, Какаши почти смеется с ее реакции. — Паккун. Рад знакомству, юная леди, — кажется, даже сам мопс рад тому, как вытягивается ее лицо и Какаши подпирает рукой голову, наблюдая за ее эмоциями. — Ты обещала съесть то, что мы забрали из кафе. И только после — развлечения. Ты помнишь? — Какаши медленно поднимается, надевая обратно повязку, заправляя волосы привычно вверх, и смотрит на абсолютно выбитую из колеи Момо, боящуюся даже пискнуть. — Не бойся. Погладь его, он хороший мальчик, — о, Хатаке знает, как это бесит пса. Паккун просто ненавидит, когда с ним обращаются, как с обычной собакой. И поэтому с садистским удовольствием треплет его за ухом, оставляя их двоих наедине, чтобы пойти на кухню. Ему нужно сделать еду для нее; а еще интересно, где шляется Наори и как она собирается их искать. Он мог бы спрятаться куда угодно, чтобы она не нашла вообще, но звонкий голос уже из-за стола, оповещает его о том, что он соскучился по маме и Какаши опускает голову, понимающе кивая и выключает плиту, накладывая небольшую порцию для нее. — Я знаю. Она обещала вернуться, поэтому просто потерпи, хорошо? — он садится напротив, опуская перед ней тарелку с едой, и наблюдает за тем, как она ест, уже не особо сопротивляясь. И уже спустя пару часов, когда на улице начали собираться сумерки, он понял, в каком дерьме оказался — оттого, что у Момо поднялась температура, он, кажется, сам заболел. То, что она лежала с больным видом, и те таблетки, что прописала ему Шизуне — вообще не помогали, не делали ситуацию лучше — ему хотелось за уши повытаскивать всех врачей из госпиталя, чтобы они вылечили ее непрекращающийся кашель, но он не мог элементарно отойти от нее. И где носит эту мамашу, когда она так нужна? Что ему делать? Когда раздается звонок в дверь и Какаши сквозь пелену собственного беспокойства улавливает следы от слишком знакомой чакры — не знает, молиться или плакать. Потому что одновременно с тем, что Сакура определенно ее вылечит, он знал, что между ними все еще все...ужасно. И это тоже не делало ситуацию лучше. Открывает дверь, тут же получая пощечину, и прикрывает глаза, решая не устраивать разборок при Момо. Он обязательно поговорит с ней позже; у Какаши уже есть четкий план того, что нужно будет сделать с их отношениями и ей всего лишь нужно немного подождать. Но когда Сакура начинает кричать на него, Хатаке понимает, что она...ничего не знает. Она такого мнения о нем? Сакура и правда думает, что он мог бы оставить своего ребенка? Просто бросить беременную девушку? Ему слишком хочется ответить ей. Она НАСТОЛЬКО хуевого о нем мнения? Какаши никогда бы не узнал. Он знает, что отвратительный, как человек. Но понять то, что она тоже так считает — чуть более больно, чем ожидалось. Девушка тут же замечает маленькую девочку и он на момент забывает обо всем, потому что...она лечит ее. Делает все, чтобы ребенок задышал нормально снова, и Какаши облегченно вздыхает, когда видит, что чужие карие глаза проясняются, и она смотрит на него, почти улыбаясь. Он не может устоять перед этим. Аккуратно гладит ее по голове и переводит взгляд на Харуно, не зная, как именно выразить свою благодарность. Он не уверен, что сможет. И то, как выразить то, что должен — тоже. У них двоих все слишком запутанно и слишком не вовремя. Он послушно снимает жилет, позволяя Момо делать все, что она пожелает, переводя взгляд на Сакуру, и улыбается, пожимая плечами. — Если бы я давал тебе слабину, ты бы никогда не стала той, кем являешься сейчас, — и это правда. Он узнал тогда — еще тогда! — что у нее иммунитет к большинству типов гендзюцу; превосходный контроль чакры и нереальная обучаемость. — Спасибо. Он кладет руку на голову девочки, когда та уже слишком очевидно пытается стянуть с него маску под предлогом "послушать удары под щекой", и Какаши улыбается, осторожно вынимая из ее рук вещь Сакуры. — У тебя такие красивые волосы! Почему у меня они не розовые? Я хочу такие же... — она хмурится, резво поднимаясь на ноги на диване, и тут же касается руками волос Харуно, выдергивая резинки из головы Какаши, чтобы вплести их его ученице. Ну вот, он почти ревнует. — Спасибо, что не серые, — мужчина улыбается и встает, оставляя Момо с Сакурой, чтобы убрать тот ураган, который она оставляет за собой. Будто катастрофа. Какаши смотрит на уставшего в углу мопса и улыбается — похлеще любых тренировок, он уверен. А еще то, что у Сакуры действительно красивый цвет волос. Стрижка, которая идеально ей подходит и то, как точно они сочетаются с тоном ее кожи и цветом глаз — ярко-зеленый; он, кажется, навсегда запомнит тот момент, когда потерялся в них. И видеть ее, играющую вместе с его дочерью — это что-то, что он никогда не забудет. И Какаши уверен, что все эти непонятные ему чувства в нем сейчас только потому, что происходит слишком многое. Слишком. Это чересчур даже для него. Садится рядом, смотря за тем, как старательно девочка выводит в блокноте кривой рисунок лица Сакуры, и улыбается, мягко потрепав ее по голове — снова то же самое чувство яркого дежавю. Интересно, она сама заметила поразительное сходство того, как она уворачивается от его руки? Даже взрослая Сакура делает также. — Теперь я должна нарисовать тебя! Только без этой дурацкой маски, — Момо переворачивает листок на чистый и встает к нему на колени, упираясь ладошками в плечи, пока Какаши невесомо ее поддерживает. — Снимай. Безапелляционный тон и он вскидывает брови, умиляясь упертому взгляду ее глаз. Этим, определенно, в Наори. Но его, тем не менее, это умиляет. — Давай договоримся: я покажу тебе лицо на пару секунд, а ты нарисуешь то, что запомнила, — он улыбается, сверив то, что Сакура не может видеть из-за стоящей у него на коленях Момо, и подцепляет пальцами маску, наблюдая за тем, как меняется ее лицо на такое, будто он собирается выдать ей все сокровища мира. И как только шиноби стягивает ткань с лица, девочка даже понять ничего не успевает, прежде чем она оказывается на прежнем месте. — Эй! Так нечестно! Сними ее, папа, сними! Сними, — она почти всхлипывает и Какаши аккуратно сжимает ее плечи, неловко рассмеявшись на то, как девочка слишком сильно топнула ногой по его колену. — Я с тобой больше не играю! — Но ты ведь что-то запомнила, так? Мы ведь договорились, Момо. Тише, — он непроизвольно обнимает ее, медленно поглаживая по спине, улыбаясь тому, как горько она плачет на его плече, яростно сжимая своими маленькими кулаками его водолазку. — Какой, ты думаешь, видит тебя Сакура? Доктор не должен лить слезы, — заискивающе опускает к ней голову, вынуждая посмотреть на себя. — Ты похожа на скользкий помидор, Момо, — он смеется, поддразнивая ее и вынуждая девочку засмеяться сквозь слезы, но она тут же становится грустной опять, обхватывая его шею руками, а он сталкивается взглядом с Сакурой, которая молча наблюдала за этой сценой. Ему столько всего предстоит ей рассказать, что он даже думать не хочет о том, какой разговор их ждёт. И сколько всего нужно будет сделать, чтобы вернуть то, что было между ними до того, как он нагнул ее над столом в отеле. Выдыхает, поглаживая ребенка по спине, и слышит, как она шепчет ему на ухо, аккуратно прикрыв руками его ухо и свои губы. — Я хочу, чтобы Сакура-сан пришла завтра. Ты можешь сделать это? Тогда я прощу тебя, — Какаши вскидывает брови на сидящую напротив ученицу и понимает, что Момо действительно дочь той, кто крутит всеми как хочет. Ей немного за пять, а она уже его шантажирует. Он улыбается, согласно кивнув на ее сделку, и встает, продолжая держать ребенка на руках, чтобы аккуратно усадить ее на диван и подать в руки блокнот и карандаш, аккуратно раскладывая разные цвета, разбросанные по дивану. — Попробуй нарисовать то, что ты запомнила. Потом я покажу тебе еще раз, — он целует ее в лоб, поправив растрепанные волосы, и понимает, что если с тем, что ее нужно кормить, держать в тепле и играть с ней — он справляется, то Хатаке вряд ли сможет совладать с ее длинными волосами, купаниями и прочими вещами, которыми должна заниматься та, что гуляет уже весь день. — Мы с Сакурой будем на кухне. Паккун присмотрит за тобой. Я буду рядом, — она улыбается ему, потягиваясь, чтобы поцеловать в щеку, и он думает, что почти покраснел. Как минимум застыл с тупым выражением лица. У Какаши не укладывается в голове, почему она так легко принимает его; почему не отталкивает и не скучает по Наори. Но...он давно не чувствовал такой теплоты во всем теле. И когда они остаются в тесной кухне с Харуно наедине, он резко ощущает, как внутри снова комком собираются нервы. — Садись, — ему все еще нужен кто-то, кто поможет ему; он не хочет, чтобы этим кем-то стала Сакура, не хочет перед ней оправдываться, но тем не менее...чувствует, что должен рассказать ей. — Узнать, что девушка беременна нельзя в первый же день, — он опускается на стул напротив и хмурится, снимая повязку со лба, и вытаскивает одну из резиночек с волос, мельком улыбаясь тому, что Сакура тоже вся в них, и сжимает ее ладонью, медленно перекатывая в пальцах. — Наори говорила, что все в порядке, Сакура. Я...не знал, — он опускает голову, упираясь взглядом в стол, и продолжает сжимать в пальцах тонкую розовую резинку. — Я правда не знал. Ты думаешь, что я мог бы оставить девушку, которая беременна от меня? Я настолько чудовищный в твоих глазах? — он сбавляет тон, не обороты; Какаши не злится — он в полном отчаянии. И каким бы счастливым Хатаке не выглядел рядом с Момо, он бесконечно напуган тем, что теперь она впишется в его жизнь навсегда. — Думаешь, что я мог бы оставить своего ребенка? Сакура, я мог быть отвратительным учителем, но... — Какаши хочет сказать, что как человек он не последняя сволочь, но потом вспоминает, что и как мужчина перед ней проебался. Глубоко выдыхает, устало закидывая голову назад, и встает, наблюдая за тем, как она поднимается тоже. — Я не знаю, как именно должен извиняться перед тобой — и должен ли? Мне не стыдно за то, что произошло — мы оба не были против и ты прекрасно это понимаешь, — он не был таким многословным, кажется, никогда. Хатаке подходит к раковине, чтобы включить воду — ему не нужно, чтобы Момо услышала даже самую маленькую часть его разговора с Сакурой. — Я не хочу игнорировать тебя постоянно. Мы не должны забывать то, что произошло, — подходит ближе, опуская обе руки вокруг ее талии, и упирается ими в столешницу, мягко прижимая Харуно к дереву; он прекрасно слышит, что Паккун сейчас бегает от Момо по комнате и они не собираются останавливаться; точно также, как и он. Какаши скучал по ней. Скучал скорее даже не по ней, а по размаривающему чувству, которое получает, когда оказывается рядом. Когда чувствует тепло ее тела своим, когда касается носом щеки и теряет контроль над тем, что должен делать, а что нет - никогда, ни за что, он обещал. — Мы просто должны это принять, Сакура. Это случилось. Ты не можешь изменить это, — Какаши касается ладонью ее лица, мягко погладив щеку, и прикрывает глаза, упираясь лбом в чужой. — Просто это не должно повториться еще раз. Мы взрослые люди, я постараюсь держаться подальше от...этого, — и делает все совсем наоборот — прижимается ближе, наслаждаясь ее сбитым дыханием на своей коже; тем, как она мягко прогибается к нему и млеет под его пальцами, медленно и изучающе скользящими по юному телу. Ему нравится то, чего он касается, а ей слишком очевидно нравятся ощущения, которые он дает ей. Какаши впивается взглядом в ее, в который раз теряясь в ощущениях, и теперь — в полном сомнения взгляде; глаза, в которых он теряется не меньше, чем в ее запахе. Он просто не может этому противостоять. Ни ей, ни тому, во что она его окунает, когда касается ладонями его плеч, притягивая ближе. И то, что он ожидал в последнюю очередь — Наори. Стоящая в дверях Наори с выражением лица, обещающим такой скандал, что он вряд ли сможет сдержать себя. Хатаке благодарит всех, в кого верит, потому что рядом нет Момо; он был сосредоточен на ее передвижениях, поэтому и не заметил входящую женщину. Какаши медленно отстраняется от почти сидящей на столе Сакуры и впирается в Наори тем взглядом, от которого обычно некоторая часть его врагов делает умную вещь — сливается. Но женщина открывает рот, пытаясь что-то сказать, когда Какаши активирует шаринган, чтобы не дать ей разораться прямо здесь. Он поворачивается к Сакуре, все еще стоящей слишком близко и не знающей, куда себя деть. Хатаке выставил ее в отвратительную ситуацию и не может с этим ничего сделать. Лист того, за что ему стоит извиниться растет с каждой секундой. — Ты можешь посидеть здесь какое-то время? Мы договорим позже. Извини, — он знает, что поступает как последняя свинья, но если он не утащит Наори отсюда прямо сейчас, то их дочь вероятно увидит убийство собственной матери. И прежде, чем ребенок успевает ее собственно и увидеть — он скрывается в облаке дыма, поддерживая немо вопящую женщину за руку, чтобы провернуть технику. У них куча тем для обсуждений и ему нужно, чтобы она его выслушала.— POV Сакура —
Сакура совершенно очарованно смотрит на то, как Какаши возится с Момо, кажется, получая при этом настоящее удовольствие, и не может отвести от них глаз. Вместе они выглядят так гармонично и правильно, словно у Хатаке всегда была дочь, а не появилась только несколько часов назад. Харуно никогда и не думала, что Какаши может о ком-то заботиться...так, и вместе с тем, у Момо хорошие задатки домашнего диктатора, который обязательно "построит" Хатаке в его же собственном доме. Она прекрасно видит, что он не в силах сопротивляться ей и моментально сдаётся без боя. Это вызывает на лице девушки тень улыбки и осознание того, что, возможно, появление Момо пойдёт мужчине только на пользу. И странным отношениям между ними — тоже. Неужели такой Какаши мог оставить Наори и бросить своего ребёнка, не видясь с ней пять лет? От мыслей Сакуру отвлекает шёпот Момо, обращённый к отцу, которая настаивает на том, чтобы Харуно пришла к ним завтра, и это делает её улыбку явственнее и ярче. Эта девочка может завладеть чьим угодно сердцем, даже не напрягаясь. Куноичи встаёт следом за Какаши и отправляется на кухню, где замечает, что его настроение радушного отца кардинально меняется. Да, Сакура понимает, что сейчас на него навалилось многое и, честно признать, она уже готова отложить вопрос их взаимоотношений в дальний ящик, чтобы не нагружать его ещё сильнее, но...Какаши сам виноват в произошедшем с Наори. Однако Хатаке начинает говорить и Харуно понимает, что нужно проверять информацию, прежде чем заявляться в дом к своему учителю и ругать его, ведь вина может оказаться намного меньше, чем казалось изначально. — Что ж, — задумчиво произносит девушка. — Ты не знал о существовании Момо, допустим, но ты ведь знаешь, откуда берутся дети, Какаши? Почему ты так легкомысленно подошёл к этому, тем более с дочерью правителя? — произносит Сакура, пытаясь как-то реабилитировать себя и оправдать свои действия на пороге его дома. — Ты представляешь, какой был бы скандал, если бы её отец вынес эту историю в массы? Тебя вообще могли бы лишить всего. Харуно замолкает, не собираясь и дальше его поучать, потому что уверена, что Хатаке и сам уже не раз устроил себе мысленную взбучку. Она встаёт вместе с ним, отходя назад к столешнице, когда Какаши заводит разговор о них. — Всё в порядке, правда, — хмурится девушка и складывает руки на груди. — Нам лучше не вспоминать эту историю, потому что вернулась Наори, Момо и у тебя теперь совсем другая жизнь, — произносит с бОльшим сожалением в голосе, чем хотелось бы. Но Какаши подходит ближе, плотнее вжимая её в столешницу и Сакура просто перестаёт его слышать, глядя в лицо, которое сейчас находилось от неё в нескольких сантиметрах. И она понимает, что...не знает, что чувствует к нему, не знает, что чувствует вообще в принципе. Харуно всегда считала себя самым разумным и рациональным членом команды №7, но сейчас она смотрит в его открытый глаз цвета древесного угля и понимает, что это лишает девушку рассудка. Одна её часть — здравая, чётко понимает, что Какаши прав в том, что говорит, да она и без его слов осознаёт это; Сакура очень хотела бы вернуться к тому, что было между ними...до этого всего. А вторая часть..хочет касаться его вот так, как сейчас, вжимаясь пальцами в его плечи и прижимаясь ближе, наслаждаясь этой близостью, потому что она чувствовала, как между ними всё буквально искрится в этот момент и Сакура готова поклясться, что это лучшие ощущения, которые она испытывала. — Ты сейчас показываешь мне то, что мы больше не должны делать? — сбивчиво проговаривает девушка в его губы, стянутые маской. - Спасибо за наглядную демонстрацию, Какаши. Куноичи тихо усмехается, скользнув щекой по его носу, в состоянии полной безысходности опуская подбородок на мужское плечо. Что ж...первый более-менее серьёзный романтический опыт Сакуры случился с мужчиной, который старше её на 10 лет, являющийся по совместительству её бывшим учителем, без пяти минут женатым и с 5-ти летней дочкой на руках. К-к-комбо! Ты вляпалась во всё, что только могла, Сакура. Куноичи чувствует, как у Какаши нервно дёрнулись желваки и оборачивается в ту сторону, куда направлен его взгляд. Наори. Прекрасно. Самый подходящий момент. Харуно вдруг чувствует себя ужасно виноватой, ведь она пришла в этот дом, чтобы вылечить Момо, а не за чем-то ещё... Как только Какаши отстраняется, Харуно отскакивает от него в сторону, собираясь объясниться — она никогда не хотела быть ненавидимой потенциальной женой Хатаке до конца дней своих! Однако одного взгляда хватает для того, чтобы понять, что Наори не настроена на разговоры. Конечно, Сакура не стала бы заниматься рукоприкладством, даже если бы женщина сама на неё налетела с кулаками; она могла бы скрутить её и обездвижить быстрее, чем та успела бы открыть рот, но единственное, чего сейчас действительно хочет куноичи — испариться из этого дома навсегда. Благо, Какаши сделал это первым: сгрёб в охапку, готовую вот-вот разразиться благим матом Наори, и растворился вместе с ней в облаке белого дыма. А Сакура...чувствует, как её медленно охватывает паника. Это самое ужасное, что могло случиться, ведь теперь Наори на дух её не переносит, да ещё и расскажет всей деревне о том, что увидела здесь. Когда-нибудь ты научишься пользоваться мозгом прежде, чем что-то допустить?
