На грани

— POV Какаши —

      Проблема в том, что когда он видит Сакуру, приближающуюся к ним с паром из ушей, он узнает этот взгляд. И понимает, что ему просто некуда бежать сейчас. Какаши с легкостью может раствориться в облаке из листьев, но он знает, что она его из-под земли достанет. Хатаке еще не до конца разобрался с тем, что было вчера и то, что Харуно идет к нему со взглядом зверя, в которого слишком долго тыкали палкой — естественно. Он слишком опрометчиво полагал, что ее темперамент на него не распространяется.       Незамедлительно встает, направляясь за ней, и бросает беглый взгляд на площадку, удостоверившись, что Момо не видела, что он ушел куда-то с Сакурой. Она последняя, кто должен услышать то, что сейчас произойдет. И даже ее буквальный рык из обращения "сенсей", заставил его пройтись мурашками; Какаши не боялся Сакуру, но проблема в том, что по костям его потом некому будет собирать, да и восстанавливать недавно открытый парк — не совсем то, чем он хотел бы заниматься.       Встает напротив, привычно засовывает руки в карманы и стойко выдерживает все ее слова — у нее есть право злиться на него, пусть выговорится, так будет лучше для всех. Совсем не собирается ей перечить, мечтает только о том, чтобы она не устраивала ему истерики в общественных местах. Не то чтобы он хотел, чтобы об их связи кто-то узнал. Да и она вряд ли жаждет, чтобы на нее искоса смотрела вся Коноха.       Сакура права, кажется, вообще во всем, что говорит. Она злится на то, что он ушел? Или что? Вздыхает, устало прикрыв глаза, и собирается ответить прежде, чем ее накроет еще одна вспышка гнева и она начнет не просто хрустеть костяшками, а хрустеть его позвоночником. Мало ли что еще куноичи припомнит. Какаши знает, что она права, поэтому ему буквально нечем ей возразить — он бы и сам хотел умолять ее о том, чтобы Сакура хорошенько ему вмазала в следующий раз, когда он будет думать тем мозгом, что находится в штанах. Оттуда вообще в последнее время слишком много проблем; кастрация все еще звучит достаточно заманчиво. — Саку... — он начинает говорить, уловив приближение Наори, и вот сейчас почти теряет и без того шаткое терпение — и куда она собралась влезть? Сколько раз ему нужно повторить ей, что его личная жизнь не должна ее касаться?       Закрывает глаз, пытаясь молча справиться с подступающим гневом, и не останавливает Сакуру, которая начинает с ней ругаться — не то чтобы он хотел. Это уже дело Харуно; Какаши в любом случае с обоих сторон в дерьме. Хатаке даже не удивится, если в один день они подружатся и будут вдвоем его ненавидеть. Единственное, что отвлекает его от процесса проверки того, где сейчас Момо, потому что ее горячо любимая мать оставила ее в гордом одиночестве, это напрягающая тишина и прекращение воплей от его будущей жены. Звучит намного лучше, чем есть на самом деле. Открывает глаза, вопросительно изгибая бровь и с каждым словом от Харуно понимает, что...что ничего не понимает? Это слишком сложно, слишком для него — в целом. Все это — чересчур. Жизнь просто не может так поступить с ним; он не знает, о чем думать. Хатаке редко попадает в ситуации, где не знает, куда себя деть и как привести в порядок мысли в голове — это определенно одна из самых запоминающихся. Как это вообще могло произойти?       Он переводит взгляд с Сакуры на Наори просто для того, чтобы понять, что это правда. Что она притащила сюда маленького ребенка, просто потому, что ей нужен был его статус, дабы получить прощение отца; что она позволила Момо быть под ТАКИМ стрессом, просто потому, что ее мать сука. Какаши не беспокоится о том, что он хочет погрузить ее в самое страшное из всех его гендзюцу, просто для того, чтобы заставить ее страдать морально. Он не думает о том, что конкретно проебался с Сакурой и что теперь между ними все настолько невообразимо хреново, что это просто не в его силах — справиться с этим. И не думает о том, что с его плеч свалился груз — на деле, он стал только больше. Потому что Какаши беспокоится о том, как это воспримет Момо; больше, чем за кого-либо — сейчас он переживает за нее и это удивляет его больше, чем ожидалось. Даже без мысли, что Хатаке обязан ее любить — он полюбил ее; если не полюбил, то привязался настолько, что внутри что-то щемит от осознания, что Момо заберут. В итоге, он даже не рад.       И прежде, чем Какаши успевает развернуться и уйти, чтобы оставить двух девушек в приятной компании друг друга, слишком поздно слышит приближающиеся шаги маленького ребенка. Она не должна была услышать это так; она, на самом деле, вообще не должна была это услышать. И если Наори он не сможет и пальцем тронуть, то у них с Сакурой впереди целая вечность, чтобы тренироваться вместе. Хатаке действительно зол на нее — он не был, когда она кричала об их связи на пол парка; не был, когда закатила ему истерику, которые он ненавидит; и не был, когда она была на самом деле права. Но он в ярости от факта, что Сакура просто выплюнула эти слова в сторону Момо. Пусть неосознанно — шиноби всегда должен быть сдержанным и осторожным, не этому он ее, блять, учил?       Пытается унять мелкую дрожь в руках и поднимает девочку на руки, улыбаясь ей одним глазом. — И кому ты веришь? Девочке с розовыми волосами? Момо, моя дочь должна быть умнее, — настолько добродушно, насколько может произносит Какаши.       Смеется и вытирает слезы с детских щек, прижимая ее ближе к себе, и с диким облегчением чувствует, как всхлипы прекращаются и она разжимает не по-детски крепкую хватку на его жилете. — Пойдем, посмотрим на цветы, я покажу тебе несколько очень красивых. — Хорошо... — Какаши чувствует на шее, как она тихо всхлипывает, прижавшись к нему, и аккуратно поглаживает детскую спину, пытаясь хоть чем-то успокоить. — Почему Сакура сказала так? Я испугалась, папа, почему? — У них в больнице кое-что перепутали, это просто ошибка, не бойся. Сакура просто ошиблась. Представляешь? Такая безответственность, — он удостоверяется, что Сакура слышит его, и чувствует, как Момо крепче обхватывает его шею, укладывая голову на плечо, и смотрит на Харуно глазами, перед которыми лично он — бессилен.       Какаши никогда не любил детей, вообще, никогда; не допускал даже мысли иметь одного однажды, но он опускает руки перед тем, насколько очаровательной она может; и смотреть настолько несчастно такими красивыми глазами — Хатаке бы почувствовал себя самым ужасным на всем белом свете. Не то чтобы он и без того себя так не чувствовал. — Сейчас я сделаю кое-что, не пугайся, — Какаши смотрит напоследок на отводящую взгляд Сакуру и на поджимающую губы Наори — эта сто процентов размышляет только о том, как выкрутиться из всей этой ситуации и выйти каким-никаким победителем. Он удостоверится в том, что у нее получится.       Быстро складывает печати перемещения и растворяется в облаке техники вместе с Момо, транспортируя их за пределы деревни. Какаши знает все окрестности, отчетливо помня, что здесь неподалеку есть сад госпиталя, где они выращивают множество лекарственных и не очень растений, многие из которых могут действительно ей понравиться. Она тут же оглядывается вокруг, слишком явно не понимая, что произошло и Какаши смеется на ее реакцию. — Это было куда более опасно, чем слова Сакуры, а ты совсем не испугалась. Ты молодец, Момо, — он думает, что мог бы сделать все, чтобы заставить ее улыбаться, потому что как только она радостно смеется, кивая, мужчина понимает, что как бы ему не должно было быть легко от этой новости — ему тяжело ее отпускать. — А как ты это сделал? А где мы? А где мама? Почему ты не взял ее с собой? — он отпускает ее на траву, снимая с детских плеч рюкзак, и пожимает своими, подталкивая ее вперед в сторону ворот ботанического сада. — Нам туда? — Мама должна поговорить с Сакурой по одному очень важному делу. Ты ведь не хочешь слушать всю эту скуку? Вот и я не хочу. Поэтому мы здесь, — она вышагивает вперед, оставляя Какаши позади и он правда жалеет, что все обернулось так.       Нагоняет ее, чтобы снова взять на руки и проходит пост охраны, направляясь в сторону цветений. Какаши бывал здесь как генин, был на сопровождении миссий с командой номер семь, а теперь он здесь со своей...кем? Он здесь с Момо. Теперь, вероятно, она ему никто. Но щемящего ощущения в груди от этого меньше не становится. — Мама рассказала мне, что дедушка приедет на вашу свадьбу! Я еще ни разу не была на свадьбе! Мама будет такой красивой! — Момо мечтательно улыбается, прикладывая ладошки к груди, и он кивает. Да, она определенно была бы более, чем красивой; но его слишком сильно это не интересует. — А ты? Ты же снимешь эту вот свою маску?! — она буквально оттягивает эластичный материал и Какаши смеется, мягко отстранив ее руку и наблюдая за тем, как девочка дует пухлые губы. Она тоже однажды будет красивой на своей свадьбе. Хатаке слишком сильно и слишком просто свыкся с мыслью, что он тоже будет присутствовать там, теперь жалея, что никогда не сможет этого увидеть. — Я прослежу за тем, чтобы ты снова ничего не увидела, — он улыбается, приподнимая протектор с шарингана вверх, и переводит взгляд на Момо — Какаши просто не может сделать этого.       Смотрит на нее, ощущая, как томоэ движутся без его воли, инстинктивно пытаясь запомнить все в ней; каждую эмоцию на ее восхищенном цветами лице, радостную улыбку, и он, честно, просто не может себя пересилить.       Отводит взгляд, переводя его на летающих над цветами бабочек. — В любом случае, ты хорошо себя вела... — цепляет пальцами ткань, стягивая вниз к подбородку, и поворачивается к Момо, улыбаясь ей и щурясь из-за того, что в глаза слишком настойчиво светит солнце.       Она отвлекается, поворачиваясь с вопросительным "а?", и застывает, прижимая к себе ветку, которую держала секунду назад. — Папа... — у него все еще щемит что-то внутри; слишком мерзко, настолько, что хочется разнести все вокруг.       Он не может попрощаться с ней — не хочет. Она улыбается слишком ярко, чтобы Какаши мог это забыть. В ней ведь действительно нет никаких его черт — они слишком непохожи. — Ух ты! Ты такой красивый, папа, прямо как принц из тех сказок! Мой папа — принц! — Я не могу быть принцем, Момо, я ведь муха, ты сама сказала, — он улыбается, поднимая ее на вытянутых руках и аккуратно подкидывая вверх, тут же ловит, усаживая на прежнее место, позволяя ей лучше усесться на предплечье. — Забудь о мухе! Теперь я всем буду хвастаться, какой у меня красивый папа, — она прижимается щекой к его, крепко обнимая, и Какаши опускает взгляд за ее плечо, мягче прижимая ближе к себе. — А, то есть какой я хороший и добрый ты никому хвастаться не будешь? — он наигранно обиженно усмехается, отстраняясь, и встречает ее удивленный взгляд. — Я не буду никому этого говорить, чтобы другие не захотели, чтобы ты был их папой. Ты должен быть только моим. У тебя ведь нет никаких других детей? — ох, он бы не пережил. Хотя сейчас, кто знает, кто знает. Если завтра еще одна прибежит с ребенком в переднике, он едва ли удивится. — Как думаешь, я бы смог полюбить кого-то, кроме тебя? — она тут же отрицательно машет головой, будто это очевидно, и он смеется, чувствуя, как Момо целует его в щеку и успокаивается, слишком серьезно для маленького ребенка, глядя на красные цветы перед ними. — Я не знаю, почему я раньше не знала тебя, папа, но это неважно. Я очень рада, что ты захотел познакомиться со мной, — черт, он сломает Наори в гендзюцу все кости.       Какаши просто не может сделать этого с Момо; у него тело элементарно противится этому. Прикрывает глаза, упираясь щекой в светлую макушку и вздыхает. — Я так рада, что именно ты мой папа, поэтому я так испугалась того, что сказала Сакура. Ты очень хороший... — она всхлипывает, цепляясь за карманы для свитков на его жилете, и Какаши касается губами ее макушки, мягко прижимая к себе, и отходит в сторону, опускаясь на траву, и разворачивает девочку лицом к себе, усаживая на колени. — Я не плачу, ты говорил, что твоя дочь должна быть умнее! — Ты можешь быть какой угодно, Момо, мне это неважно, ты все равно будешь самой лучшей для меня, — он продолжает осторожно стирать дорожки слез с детского лица и вздыхает, мягко целуя в щеку. — Просто не плачь. Никто не достоин твоих слез. Я требую от тебя, чтобы ты никогда не плакала, иначе я тоже расплачусь и мы будем плакать вдвоем — как думаешь, как это будет выглядеть, м? — он пытается развести ее на смех и хотя бы на долю развеять нависшую над ним бурю; Какаши прекрасно знает, что она чувствует его напряженность. Момо действительно не глупая. — Ты тоже можешь плакать, если ты грустишь. Все могут плакать, когда им грустно, — она смотрит на него будто удивленно и он улыбается, согласно кивнув, но всхлипывать и правда перестает. Это все, что сейчас его радует. — Почему ты грустишь? — А почему ты? — она касается кончиком носа его и Какаши улыбается, принимая ее объятия. — Я не знаю, просто так хочется... — она снова утыкается ему в шею и он в который раз чувствует соленый запах и вздыхает, поглаживая ее по спине.       И она просто плачет, молча стискивая руками его шею, и Какаши не останавливает ее, медленно раскачиваясь из стороны в сторону. И только когда Момо успокаивается, он и сам выныривает из мыслей, встречаясь с заплаканным чужим взглядом. — Только не говори про помидор! Ты же сам сказал, что я самая лучшая, какой бы ни была! — он улыбается, кивнув, и наблюдает за ее взглядом, любопытно скользящим по лицу. — А откуда у тебя тут порез? — Я смотрю, ты стала достаточно веселой для расспросов. Как тебе такое? — он смеется, проходясь пальцами по детской фигуре, и она тут же извивается, заливаясь смехом, и пытается вырваться из его рук — ох, детей намного тяжелее держать, чем самых мощных шиноби. Потому что она извивается, как уж и смеется так заливисто и громко, что Какаши сам непроизвольно смеется с ней — он слишком отчетливо помнит подобный момент с его отцом. Хатаке под пытками не признается, что боится щекотки. — Так нечестно! Уу, ну держись! — и как только он отпускает ее, Какаши даже не понимает, откуда у нее такая дыхалка, потому что она тут же прыгает на него, пытаясь с силой сжать его шею, серьезно сжав губы. — Почему ты не даже не кряхтишь? Папа! — она недовольно собирает руки на груди и отворачивается от него, и Какаши падает навзничь, раскинув руки в стороны, и даже язык для большей правдоподобности высовывает — все, умер. Она победила. — О да, я победила! — вот теперь он действительно кряхтит, потому что ей пора прекратить так резко прыгать к нему на торс.       Какаши откашливается, наблюдая за тем, как она укладывается рядом с ним и зевает, удобнее прикладываясь к его руке. — Я не буду спать. — Да, конечно, — он улыбается, аккуратно касаясь ее щеки, убирая растрепанные светлые волосы с детского лица, и прикрывает глаза.       Он...не может сделать это с ней. С собой. Кажется, он не может сделать это именно с собой. — Посмотри на меня, - она открывает размыкает ресницы, непонимающе и чуть сонно хлопая ими, и он улыбается. — Я буду скучать, Момо, — она удивленно расширяет глаза и уже в следующий момент — медленно обмякает рядом, безвольно опускаясь на его руку. Какаши слышит последнее тихое "папа", непроизвольно сглатывая непривычный ком в глотке.       Почему все так? Почему именно с ним все так? Объем чакры, который он послал в ее мозг — слишком объемный; Момо просто не выдержала нагрузки и когда она проснется, в ее воспоминаниях уже не будет ничего о нем. Девочка едва ли обратит на него внимание на улице. Он бы хотел сделать то же самое с собой. Возможно, если однажды она станет шиноби, то найдет внутри себя эту технику и разорвет ее, но шансы настолько малы, что Хатаке даже не думает об этом — у нее совсем другая судьба.       Шиноби вздыхает, откидываясь на спину, и прикрывает глаза рукой, все еще чувствуя ее мерное дыхание рядом с собой. И он просто лежит здесь еще какое-то время, пытаясь остудить все, к чему не привык — Какаши не любит поддаваться эмоциям; он привык оставаться бесяще-спокойным в любой ситуации и сейчас не знает, что с собой делать. Выдыхает, натягивая обратно маску, и встает, осторожно поднимая Момо на руки; он знает, что она не проснется, но тем не менее — будет неловко объяснять маленькому ребенку, почему незнакомый дядя несет ее на руках. Слишком неловко. По крайней мере, для него.       Быстро складывает печати, перемещаясь в госпиталь, и находит кабинет Сакуры, удостоверившись, что ее нет, и оставляет Момо на диване, аккуратно опуская девочку на него, и накрывает сверху своим жилетом, наблюдая за тем, как она съеживается, лишившись его тепла, и тут же удовлетворенно вздыхает, сворачиваясь под его жилеткой. И Какаши просто уходит. Он не знает, что ему делать — он не уверен, что сможет остаться и не прервать технику. Хатаке оставил Момо в единственном абсолютно безопасном и знакомом всем месте (потому что следующей, кто увидит ее, вероятно, будет Шизуне, которая делила этот кабинет с Харуно, а она точно знает, куда ее стоит вести и сориентируется, когда поймет, что правильно опознала ее "потерю памяти") и то, что он сейчас призывает Паккуна, сухо отдавая ему команду найти Сакуру и привести на третий полигон, — единственное, что Какаши может сделать, не сомневаясь и не рискуя сорваться.       Он не станет даже разговаривать с Наори — наверняка, до нее дойдет, что нужно упаковать монатки и свалить настолько далеко, чтобы Какаши не смог ее найти. Единственное, о чем он жалеет — Момо. Слишком сильно, чтобы пытаться бороться с нарастающим гневом. Сакура была права насчет того, какой он аморальный мудак, но сам факт ее сцены при всех — неприемлем. Он бы без проблем закрыл на это глаза, если бы не то, как это повлияло на Момо.       Оказывается на полигоне через несколько минут быстрого бега и Сакура — там же еще через несколько. Она останавливается рядом и пес исчезает в облаке дыма, решая не нарываться на проблемы от Какаши. И правильно. — Сакура, в следующий раз, когда будешь расстроена тем, что мы не потрахались — говори об этом в более приватной обстановке, — он даже не стесняется в выражениях. У него может быть долгосрочное терпение, но не менее вспыльчивый темперамент, чем у нее, когда оно кончается. — Не смей перекладывать всю вину на меня. Не я податливо жался и разрешал делать все, что угодно, когда мог спокойно пропустить меня через несколько стен. Не забывай о том, что ты не сопротивлялась, — он подходит ближе, сжимая сюрикен в кармане, и абсолютно спокойно смотрит на нее сверху вниз. — И ты прекрасно знаешь, что в следующий раз, когда я увижу в тебе женщину вместо ученицы, ты снова не будешь против, — наклоняется, почти насмешливо, но от того не менее таинственно-...яростно?, глядя в горящие зеленые глаза. — И, по-моему, ты прекрасно поняла, что тот факт, что я твой учитель, заводит меня еще сильнее, — основная проблема в том, что даже это его возбуждает. Он ненавидит ее за это.       Сглатывает, выдерживая паузу, и отстраняется, отойдя чуть дальше. — Я рад тому, что ты раскрыла секретное поручение Пятой мне, спасибо. Но, — теперь он вполне спокоен — у него не то чтобы эмоции поутихли — Какаши не уверен, что в принципе что-либо ощущает сейчас. Он просто смотрит на нее пустым взглядом и вздыхает. — Я думаю, ты сама поняла, что сделала не так.       Ему плевать, что он наговорил ей того, что не должен был; черт, Какаши готов поклясться, что ей почти понравилось. Не грубое отношение, он, кажется, в принципе ничего грубого и не сказал — чистая констатация фактов. Все именно так и было. Но сам факт того, что Сакура поджала губы и потерялась — неоспорим. Возможно, ему льстит то, что перед его взглядом остановилась она. Сакура, которая может одним ударом перевернуть всю площадку вверх тормашками. Она, тем не менее, девушка. А он мужчина. У него чуть больше возможностей выглядеть убедительным. — Думай, прежде чем делать что-либо, — это относится, впрочем, и к нему тоже.       И он понимает, что не чувствовал себя настолько...одиноким? слишком давно. Осознает, что потратил слишком много чакры на бесконечные перемещения по всей Конохе и теперь просто падает на диван, оглядываясь и осознавая, что Наори и правда поняла, что нужно делать. Переводит взгляд на журнальный столик и тянется за детским альбомом, медленно пролистывая пестрые рисунки; это разбивает сердце. Неопределенно и пугающе — ее отсутствие принесло больше страданий, чем он ожидал.       Улыбается, читая выверенное детским шатким почерком "папа" под рисунком его лица в маске, и опускает альбом на стол. Он бы мог оставить ей что-то, просто чтобы она помнила о нем, неосознанно, но помнила, но почему ему кажется, что это сделает только хуже? То, что Момо оставила ему — раздирает изнутри; а она, будучи даже не в состоянии вспомнить почему, будет продолжать "грустить"? Он не может быть таким эгоистом.       И то, что произошло с Сакурой — вероятно, лучше бы они подрались и он бы испробовал на ней кучу техник, которые никогда ей не показывал — можно было позволить ей сломать ему что угодно; но не говорить того, что сказал. По крайней мере, не таким тоном. Не таким, будто ему это нравится — да, нравится; но должна ли она знать об этом? Очень вряд ли.       Единственным выходом из сложившейся ситуации оказывается, на удивление, добровольно взять долгосрочную миссию в АНБУ, чтобы избежать встречи с Пятой. Ему не нужно чужое сочувствие или поддержка — Какаши впервые отчетливо сильно ощущает желание быть как можно дальше от всего, что происходит здесь. Потому что дом его тяготит; его напрягает то, что происходит с ним в Конохе — он убегает от своих проблем и, почти что, от себя. Ему привычнее вырезать шайку живых людей, чем разобраться со своими проблемами лицом к лицу.

— POV Сакура —

      Сказать, что Сакуре было жаль, значит, не сказать ничего. Если бы это хоть как-то могло помочь, куноичи выхватила бы кунай и отрезала бы себе язык, чтобы больше никогда не вляпываться в такие ситуации. Она должна была заметить. Сакура смогла бы услышать приближение Момо, если бы не была слишком занята руганью с Наори — эта женщина рушит вообще всё, где появляется! Хотя Харуно не собиралась перекладывать вину на кого-то другого — она осознаёт, что виновата тоже. Поэтому когда девушка видит осуждающий взгляд Какаши и расстроенный взор Момо, повисшей на его плече, то отводит свой в сторону, не в силах это выдерживать. — Ну что, довольна? Ты разрушила жизни троих людей. Кому вообще нужна была твоя бумажка! — начала с жаром выступать Наори, как только Какаши с ребёнком на руках скрылся в вихре листьев.       Самое последнее, что Сакура сейчас хотела, так это выяснять отношения с этой склочной женщиной, но её слова просто выбили девушку из колеи. Да, она чувствует за собой вину, но уж точно не Наори обвинять её в чём бы то ни было, учитывая то, что вообще ВСЁ ЭТО произошло из-за неё. — Заткнись, — резко отрезала Харуно, подбирая с земли уже потрёпанную бумагу с результатами и засовывая ту обратно в карман. — И куда он её потащил? Если вы надумали украсть у меня Момо, я вас всех по судам затаскаю! — не унималась Наори, чем ещё больше подогревала, казалось бы, остывшее в Сакуре пламя.       Куноичи резко подошла к женщине, хватая ту рукой за грудки, приподнимая над землёй так, что Наори могла касаться травы только носками обуви. — Неужели ты вспомнила о дочери? Я надеюсь, ты понимаешь, что сейчас должна пулей собрать вещи, отправиться к городским воротам и, когда вернётся Момо, уйти отсюда как можно быстрее? — яростно выговаривала Сакура ей в лицо каждое слово. — И ещё я надеюсь, что эта девочка никогда не станет такой, как ты. Перестань думать о деньгах, перестань думать о своём положении, перестань думать об удачном замужестве. К сожалению, Момо любит тебя и ей нужна ты, а не твои няньки! Какаши позаботится о твоей дочери, заставив забыть об этом кошмаре, "любовно" подаренным её мамочкой, который мог бы оставить у неё травму на всю жизнь. Хотя он не обязан этого делать, но Какаши — хороший человек, а ты — нет! И если ты не придёшь в себя и не дашь ей всё, что родители должны дать своему ребёнку — я найду тебя. Достать информацию о дочери самого главного человека в стране — дело 10-ти минут. И тогда молись всем богам, чтобы на пороге твоего дома появился Какаши, а не я, потому что он не сможет тебя ударить, а я смогу.       Наори оробелым немигающим взглядом смотрит в глаза Сакуры, пытаясь найти в них хотя бы проблеск шутки, но она не найдёт его там, а потому испуганно начинает кивать головой. Харуно небрежно отпускает женщину и, не задерживаясь здесь больше ни на минуту, запрыгивает на ближайшую ветку, двигаясь к резиденции Хокаге.       Может, Наори была в чём-то права и эта правда действительно никому не нужна? Может, у Сакуры не было права отнимать у Какаши Момо? Все видели насколько он привязался к ребёнку, а что ещё более очевидно — как Хатаке расстроился, когда узнал правду. Может, он был бы гораздо более счастливее в слепом неведении, проводя будни с Момо? Сейчас Харуно мучило это больше всего, но в конечном счёте, девушка решила, что было бы нечестно лишать Какаши выбора, поэтому что делать с этой правдой теперь решать только ему.       Доложив Цунаде о результатах экспертизы, Сакура с изумлением обнаружила, что Пятую эта информация ни капли не удивила. Она была практически уверена в этом с самого начала, требовалось лишь медицинское подтверждение её догадкам. — Что-то ещё? — вопросительно посмотрела Сенджу на свою подопечную, которая замешкалась у двери перед уходом. — Я беспокоюсь о Какаши-сенсее, — тихо проговорила девушка, опустив взгляд в пол и крепче сжав пальцами дверь. — Я думаю, что он полюбил эту девочку и если с её воспоминаниями проблем не возникнет, то ему будет тяжело расстаться с ней. Мне кажется...вместе с Момо в его жизни появился некий новый смысл, о котором он раньше не подозревал. — Не беспокойся об этом, Сакура, — со знанием дела ответила Цунаде. — Он справится. Какаши переживал ещё и не такие потрясения.       Харуно подняла взгляд на свою наставницу и вздохнула; её слова не слишком обнадёживали. — Но я рада, что так произошло, — внезапно добавила женщина, когда Сакура уже собиралась выходить из кабинета. — Во-первых, это научит Какаши быть осторожней со своими связями, а во-вторых, даже если это и не разбудило в нём желание остепениться и завести семью, то после встречи с Момо он наверняка хотя бы задумается о такой возможности.       Сакура вновь глубоко вздохнула и вышла за дверь. Почему в такой непростой период в их личных взаимоотношениях, именно Харуно должна была быть той, кто во всё в это встрянет и явится для Хатаке главной виновницей? Так как даже сомнений не было в том, что шиноби был не доволен именно ей, ведь из уст Сакуры вылетело то, что ранило Момо, но...даже если всё удалось бы сохранить в тайне, девочке так или иначе пришлось бы стирать её воспоминания о Какаши. Просто...какая разница, как это произошло, если Момо не вспомнила бы ничего при любом развитии событий? Почему сейчас Харуно должна чувствовать себя, как самый ужасный человек на всей планете из-за их укоризненных взглядов?       И Сакура сразу поняла, что Хатаке на неё до сих пор злится, когда Паккун встретил её на выходе из резиденции, сообщая, что Какаши ждёт на полигоне. Куноичи шла туда и обдумывала то, что скажет ему, но как только увидела своего бывшего сенсея, который был чернее тучи, сразу растеряла все слова. — Послушай, Какаши... — было начала девушка, но Хатаке просто изумил её первой же фразой, от которой куноичи растерялась и прикрыла застрявший на полуфразе рот.       Он никогда так с ней не разговаривал и, честно говоря, Харуно не совсем понимала, за что Хатаке так себя ведёт с ней. Сакура осознавала, что Какаши расстроен и находится во власти эмоций, но она не заслужила того, чтобы на ней срывать свою злость. Этого заслуживает Наори за то, что всё это придумала и провернула; возможно, даже Цунаде, по приказу которой был сделан этот тест. Кто угодно, но только не Сакура, которая во всей этой истории просто оказалась крайней.       И когда он подходит ближе, Харуно инстинктивно отступает назад, настороженно глядя на него снизу вверх. Она даже не в силах что-то возразить ему, хотя ей определённо есть, что сказать на всё это, но слова просто застревают в горле. Сакура ловит себя на мысли, что её завораживает то, насколько откровенно сейчас Какаши с ней говорит и какая от него исходит горячность при этом. Она определённо во многом с ним не согласна; некоторые его фразы достаточно неприятно бьют по ней, однако, Харуно чувствует, что сейчас лучше не вставлять свои реплики.       Какаши исчезает сразу же, как произносит последнее слово, и Сакура вновь остаётся одна, растерянно глядя на то место, где он был секунду назад. Девушка чувствует абсолютную внутреннюю опустошённость. Кое-как доходит до дома, усаживаясь на ближайший к двери диван, глядя в одну точку сквозь все предметы. Чувствует щемящее ощущение в груди и то, как подступают слёзы, которые через секунду стекают по её щекам крупными каплями. Она просто чертовски устала от всего происходящего.