Презренная

— Скажи мне правду… Сплинтер — мой отец, да? — Да. Хамато Йоши — твой настоящий отец. Карай медленно открыла глаза и с трудом приняла сидячее положение. Твердый пол холодной подвальной камеры определенно был не лучшим местом для сна. Отсутствие хоть какой-нибудь подложки, не говоря уже об одеяле, вынуждало терпеть холод и болезненный дискомфорт во всем теле. И нисколько подобная обстановка не способствовала улучшению ее состояния: боль в горле и синяки на шее — последствия крепкой хватки Мэй — по прежнему не оставляли ее, причиняя дополнительные неудобства. Особенно это чувствовалось после сна: каждый раз Карай просыпалась с болью в спине и в горле. Так же было и сейчас. В данный момент Карай больше всего хотела воды, чтобы хоть как-то загасить это раздражающее чувство — но нет, она не скажет об этом никому. Пусть не думают, что ее можно сломить железной клеткой. Но по факту это было так. Нахождение в тюрьме — пожалуй, худшее, что она испытывала за всю свою жизнь. Тишина и безделье, и собственная беспомощность, давили на нее, что казалось, будто рано или поздно она сойдет с ума. Ей оставалось только ждать, когда черепахи придут за ней… Если придут. Несмотря на открывшуюся правду, Карай все еще не чувствовала хоть малейшей связи с ними. Пусть Леонардо и искренне верил ей, она сомневалась, что то же самое можно было сказать об остальных. Самое отвратительное, что сейчас помочь себе Карай никак не могла. Она меж двух огней — Шреддером и Сплинтером, — и обе стороны властны над ее судьбой. От безысходности хотелось выть. Но, рано или поздно, ее тревожным мыслям и попытками придумать хоть какой-нибудь план, пришел конец. Скрип двери вернул ее в реальность, и Карай тут же отвернулась в противоположную от решетки в сторону, демонстрируя гордость и пренебрежение. Она знала: должно быть, Шреддер вновь пришел поговорить с ней и попытаться образумить. Но это не был Шреддер, и определенно не был Тигриный Коготь. Это была Мэй. Карай сглотнула подступивший к горлу ком, что тут же отдалось болью. А ведь Мэй пыталась убить ее… Но злиться она, как ни парадоксально, не могла. Не теперь, не после всего этого. Мэй сделала это лишь потому, что до сих пор верила в ложь Шреддера. Как до недавнего времени и она сама… Мэй поставила поставила перед камерой поднос — это было слышно по звуку, — и развернулась для того, чтобы уйти. И тогда Карай не выдержала. Подскочила на ноги, припала к решетке и окликнула подругу. — Я знаю, ты злишься на меня, — начала Карай, как только Мэй обернулась на нее, впившись презрительным взглядом. — Но пойми… Я не могла поступить иначе. Брови Мэйй изломились в гневе. «И снова, — думала она, — и снова ты повторяешь это». — Спустя столько лет той грязной лжи, которую всем нам рассказывал Шреддер, я наконец-то узнала правду. Правду о том, что Сплинтер — мой настоящий отец! Карай замолчала, ожидая хоть какой-то реакции — но Мэй лишь надменно прищурилась. Тяжело вздохнув, она продолжила, понизив голос: — Я знаю, ты можешь не верить моим словам, но… — Я верю тебе, Карай! Я давно это знаю! Карай замерла в искреннем недоумении. Со всех сторон… Ее окружала одна лишь ложь. — Рафаэль сказал мне. Все, что говорила Мэй, не переставало удивлять. Карай была слепа слишком долго, слишком долго считала ложь подлинной историей, жизнь свою ей посвятила… И никто не мог раскрыть ей глаза на истинное положение дел. Никто, кроме Мэй. — Если ты все знала… — произнесла Карай, чувствуя себя обманутой пуще прежнего, — почему не сказала мне? Почему продолжала лгать и убеждать меня в обратном? Мэй застыла. Она знала ответ — но озвучивать его не хотела. Потому что он был главным свидетельством того, что за столько лет она так и не поборола свои изъяны. Шреддер предупреждал ее о последствиях слабости. Предупреждал, что на спине того, кто движется к цели, не может влачиться груз — ибо он тянет назад, стопорит. Привязанности — тоже груз. Слабость. Но Мэй больше не могла держать все это в себе. — Потому что ты — моя подруга. Ты мне как сестра. — Она чувствовала, как глаза наливаются предательскими слезами. — Я не хотела, чтобы ты ушла. Я уже потеряла все, что имела, и ты — единственная, кто у меня остался! Карай не могла более смотреть в глаза Мэй — и отвела взгляд. Когда-то давно они поклялись друг другу, что даже если потеряют последнее, что только могли иметь, — все равно останутся вместе. И Карай предала их клятву. — Но теперь это неважно, — мрачно подвела Мэй и удалилась из подвала, оставляя Карай одну, наедине со своими мыслями, надеждами и сожалениями.

***

Мэй тяжело вздохнула, собираясь с мыслями, и с гордо поднятой головой и выражающим уверенность взглядом распахнула двери тронного зала, входя внутрь. Твердой походкой, сопровождающейся стуком небольшого каблука ботинок, она прошла вперед и остановилась перед ведущей к трону лидера Клана Фут лестницей. — Что ты хочешь, Мэй? — Шреддер определенно был не в духе: совсем нет. Смятенный предательством Карай, он заражал своей злобой и ненавистью всех, кто его окружал. — Учитель Шреддер. — Она опустилась на одно колено, а ее голос был серьезен и холоден, как сталь. — Я бы хотела обсудить с вами некоторые вопросы… Которые касаются Карай. — Все, что можно было обсудить, если чье-то мнение мне вообще, конечно, требовалось, — пренебрежительно прокомментировал он как бы между прочим, — я уже обсудил с Тигриным Когтем. Мэй вздрогнула от заявления Ороку Саки и подняла голову, смотря на него с непониманием — где-то на дне карих глаз плескалась медленно распаляющаяся в ней злость. Шреддер не мог не заметить, как явно девушка выражала свое недоумение, граничащее с недовольством, и потому без церемоний и всех прочих излишестврешил поставить ее перед фактом: — Он — моя правая рука. — Тигриный Коготь?.. — пролепетала Мэй, чувствуя, как последняя ниточка внутри грозится оборваться. — Но… Но Вы сказали, что это место принадлежит мне! Вы… — Если бы ты потрудилась слушать меня внимательнее, — резко оборвал Шреддер — его громкий, злобный, но одновременно с этим холодный, даже, можно сказать, каменный голос заставил Мэй в страхе потупить взгляд, — ты бы поняла, что я на самом деле имел ввиду. Это место принадлежит Тигриному Когтю и никому другому. Все старания, всю работу над собой, на алтарь жертв которых Мэй принесла слишком много, он теперь втаптывал в землю. — Я думал, что он мертв, но вот, он вернулся — и снова занял свое законное место. — Я… — Мэй подняла глаза на Шреддера и произнесла то, что так отчаянно не хотела принимать. То, чего всегда пыталась избежать. — Я была просто заменой? — Можешь считать и так. Мэй вскочила на ноги, бросив на Шреддера злобный и одновременно с этим разочарованный взгляд, и обронила несдержанно: — Поверить не могу… Ороку Саки вопросительно изогнул бровь, чего не было видно за сталью Куро Кабуто, и выжидающе замолчал: ему на самом деле было любопытно, что она собирается сказать. Мэй внутренне страшилась произносить все, что произнесла через несколько секунд, но больше она не могла держать это в себе. Больше ничего она не могла держать в себе. — После того, как Тигриный Коготь Вас опозорил, и после того, как Карай Вас предала, Вы все еще держите их рядом с собой! — Голос предательски надломился. — Я столько всего сделала для Клана Фут, для Вас! И что в итоге?! — Довольно! — рявкнул Ороку Саки, ударив кулаком по каменному подлокотнику. Мэй быстро поумерила свой пыл, вздрогнув от страха. — Служить на пользу клану — твой долг! И вновь он повторяет это. — Не забывай также и о том, что ты здесь сейчас по моей воле. Я подобрал тебя после того, как ты лишилась всего. И как и всегда, надавил на больное. Пламя, разгоревшееся на сердце, тут же погасло, рассыпаясь в пепел. — Так будь благодарна за то, что имеешь. Мэй потупила взгляд и покорно пролепетала: — Да, учитель. — Свободна. Мэй не сказала ни слова — мрачно понурив голову, она развернулась, удаляясь из тронного зала.

***

Мэй вошла — нет, практически влетела — в свою комнату и громко захлопнула дверь, вкладывая в это движение всю свою силу и ярость. Загнанно дыша, она пыталась успокоить льющийся град слез, но все бестолку — больше она не была властна над своими эмоциями. Мэй почувствовала острую потребность выплеснуть переполняющий ее гнев и, быстрой походкой оказавшись около комода, одним взмахом руки сбросила все, что на нем стояло. Предметы с грохотом упали на пол, некоторые из них сломались и разбились. Уперевшись руками о поверхность комода, Мэй посмотрела на висящее над ним пыльное, местами несколько поцарапанное зеркало. Красные, слегка опухшие от слез глаза, синяки под ними, бледная кожа, растрепанные высветленные, а оттого ломкие и сухие, волосы… Вот она — виновница всех ее неудач. Сама сплошная неудача, ходячий хаос, ходячая трагедия. Губы Мэй задрожали от усердных попыток сдержать рвущиеся наружу всхлипы. Сорвавшись на рык, она ударила кулаком по зеркалу — в месте удара образовалась приличная вмятина, от которой витиеватой паутиной разошлись трещины. На руке появилось множество мелких кровоточащих порезов — больно, но Мэй плевать. Как правило, физическая боль помогала ей справляться с болью моральной, но теперь она не чувствовала облегчения. Только пустоту — отнюдь не приятную. Словно об ее душу затушили сигарету и прожгли дыру. Тяжело дыша, Мэй съехала на пол и поджала ноги к груди, утыкаясь лицом в колени, после чего все же позволила себе неконтролируемо зарыдаться. Очень давно она не чувствовала себя так паршиво.

***

Девочка сжалась калачиком в дальнем углу комнаты, тихо всхлипывая, уткнувшись носом в колени. В нескольких метрах напротив нее лежит женщина — ее мать. Бездыханное, холодное тело в луже остывшей крови, пропитавшей некогда белую, только постиранную простынь. «Мама спит, — убеждает себя девочка. — Сейчас встанет солнце, и мамочка тоже проснется». Но она ведь не глупая, ей уже восемь лет. Она знает смерть. Три года назад она потеряла папу. Теперь, пусть и отказывалась всеми силами это принимать, потеряла маму. Скоро ли она отправится следом? Кажется, смерть следует за семьей Мидзуно по пятам. Мэй искренне страшно, но куда сильнее она устала. И так, во все так же сидячем положении, она заснула в темном углу материнской спальни. Воздух здесь пропитан кровью, болью и смертью; и сны девочке снились соответствующие. Хотя, не сказать даже, что это были сны — скорее, застывшие перед глазами картины этой страшной ночи… — Эй. — Голос доносится откуда-то издалека, словно сквозь толщу воды. — Проснись. Кто-то легонько встряхивает ее за плечо. Мэй что-то сонно бормочет и медленно открывает опухшие глаза. Ощущения в веках просто ужасны. Девочка не сразу понимает, что перед ней стоит совершенно незнакомый ей человек. А когда осознает, что этого мужчину она не знает, то с криком, полным искреннего ужаса, подскакивает и бьет ему кулаком в живот. Слабовато — впрочем, что может сделать взрослому мужчине восьмилетка? И тем не менее, такой реакции от нее он определенно не ожидал. Девочка быстро пронносится мимо него и уже почти выскакивает из комнаты, когда тот хватает ее за руку и задерживает на месте. — Шустрая, — подмечает мужчина. Мэй замирает от страха, который выдают ее блестящие карие глаза и надломленные брови. — Тише, — утешительно произносит он. — Тебе не нужно меня бояться. — Кто вы? — несмело спрашивает девочка, по-прежнему перепуганная до ужаса. — Я отведу тебя в безопасное место. Взяв ее за руку, он направляется к выходу из дома. Мэй плетется следом, не смея сопротивляться. Она все сердцем боится, что ее настигнет та же судьба, что и маму. На улице уже начинает светать. Небо медленно заплывает янтарным светом восходящего солнца. Девочка ежится — в простой пижаме, в которой ее без промедлений вывели из дому, достаточно холодно. Но она не говорит ни слова, находясь в потрясении от произошедшего. Мэй молча садится на заднее сиденье черной машины, и, когда пришедший за ней мужчина садится за руль, они трогаются с места в неизвестном девочке направлении. Пустым, лишенным проблеска мысли взглядом, она смотрит в окно. Мимо мелькают дома и улицы, на которых уже ходит немало людей. В конце концов, Токио — большой город. А большие города, как известно, никогда не спят. Время летит незаметно, и в какой-то момент они оказываются около мрачного старого здания, напоминающего скорее огромный по своей территории частный дом. — Где мы? — спрашивает Мэй, уже успев немного привыкнуть к компании безымянного человека. — Возможно… — Мужчина вытаскивает ключи и готовится открыть машину, положив руку на ручку двери. — Ты помнишь старого… Приятеля своего отца. Лидера Клана Фут, Ороку Саки. Мэй задумчиво хмурится и после утвердительно кивает, показывая свою осведомленность. Мужчина открывает дверь машины и выходит, после чего выпускает девочку и направляется в сторону железных, местами заржавевших ворот. Люди, одетые в костюмы ниндзя, открывают их, позволяя прибывшим пройти. Территория дома оказывается довольно большой и очень красивой: густой сад, полный деревьев, ровные, чистые дорожки, разбросанные местами лавочки и беседки, аккуратные клумбы, постриженный газон. Разглядывать всю эту красоту Мэй долго не смогла: они поднимаются на крыльцо, и мужчина открывает большую железную дверь, пропуская девочку внутрь. Тут же она оказывается в длинном коридоре с совершенно пустыми, ничем не украшенными стенами, что ведет куда-то вперед. По бокам также были ответвления в другие коридоры, где находились различные комнаты; но ей же нужно идти вперед. Мэй выходит на лестницу, ведущую наверх. Замирает на месте, понимая, что поспешила и не знает, куда идти теперь. Через несколько секунд появляется тот мужчина, продолжая идти куда-то, куда ей пока неизвестно. Мэй молча следует за ним, и вскоре они оказываются перед задвинутыми дверями, за которыми, судя по желтоватому оттенку на белом полотне, горит свет. Мужчина раздвигает двери и проходит вперед, кивнув девочке, чтобы та не стояла на месте, как вкопанная, а шла вперед. — Я привел ее, учитель Шреддер, — докладывает мужчина сидящему в отвернутом к окну кресле человеку. Шреддер надевает железный шлем, который до того держал на коленях, и разворачивается к пришедшим в его кабинет. — Здравствуй, Мэй, — говорит он холодным, лишенным каких-либо эмоций голосом. Его настрой, к тому же, мешает определить скрывающая лицо маска. Девочка замирает на месте, растерянно бегая глазами по комнате. — Неужели ты не помнишь меня? Мэй отрицательно качает головой и, пользуясь временными молчанием Шреддера, потупив взгляд, несмело спрашивает: — Почему я здесь? — Твоя мать мертва, — без церемоний заявляет Шреддер. — И я, как старый друг твоей семьи, решил взять тебя под свое крыло. Отныне ты — член Клана Фут, и будешь обучаться боевым искусствам, после чего, я надеюсь, станешь достойной куноичи. Мэй, говоря по правде, не особо понимает, о чем речь, но утвердительно кивает на каждое слово Шреддера. Потому что он… Разжег в ней огонь надежды. Надежды на то, что дальше все будет лучше. Она хотя бы не останется совсем одна. Лидер Клана Фут переводит взгляд на сопровождавшего Мэй мужчину и повелевает: — Выдели для нее комнату. Тот кивает и направляется на выход — девочка, не отставая, следует за ним. Около минуты они идут в полном молчании, пока Мэй не задает столь интересующий ее вопрос: — Как Вас зовут? — Эиджи Сато, — холодно отвечает мужчина. — А я Мэй… — парирует она, а затем с горечью добавляет: — Мидзуно. Фамилия, что она носит, будет вечно напоминать ей о мертвой семье. — Это я уже знаю, — с долей усмешки отзывается Эиджи. Наконец они подходят к двери, открыв которую, мужчина представляет Мэй ее комнату. — Располагайся. Девочка заходит, и он закрывает за ней дверь, оставляя ее в одиночестве. О каком расположении вообще может идти речь? У нее при себе не осталось никаких вещей. Только маленький, сплетенный из фиолетовых бусин браслет — подарок матери, который она практически никогда не снимала. Мэй шагает к незаправленной постели и косится на нее с явной растерянностью. Говоря по правде, заправлять постельное белье она никогда не умела, и не представляет, как с этим справится. Впрочем, разве сейчас подобные мелочи могут стать поводом для беспокойства? Девочка устало заваливается на кровать и уже через несколько минут погружается в сон. Спит она долго. По пробуждению ее встречает рассвет — уже другого дня, насколько могла догадаться девочка. Мэй сонно протирает глаза и принимает сидячее положение, оглядываясь по сторонам. Все же, это был не сон. На прикроватной тумбочке уже лежит приготовленная для нее чистая одежда: серая кофта, черные спортивные штаны и яркие, желтые носки. Взяв все это добро в руки, Мэй первым делом думает о том, откуда оно взялось здесь, но тут же приходит к выводу, что одежду, должно быть, здесь выдают всем. Сейчас ее интересует другой вопрос: где ванная? И ответ находится так же быстро — на глаза бросается белая дверь, за которой и скрывалась та самая комната. Девочка заходит внутрь и закрывается, чувствуя определенное облегчение. Словно в этом маленьком, тесном помещении она была в безопасности, вдали от всего мира. Но воспоминания обо всем произошедшем вновь овладевает ею, раз за разом возвращая к страшным, кровавым картинам. Мэй жмурится, ожидая слез, но те не идут — похоже, все, что только можно было, она уже выплакала, свернувшись калачиком в углу родительской спальни. В доме, в который она никогда уже не вернется. О, как же ей хотелось верить, что все случившееся — лишь дурной сон! Кошмар, от которого она не может пробудиться! Девочка ковыляет к умывальнику, включает воду, чистит зубы, умывается, переодевается, а затем садится на край ванны, не зная, что делать дальше. И все же, слезы скатываются по щекам. Мэй всхлипывает и утирает нос. Возможно, ей нужно… отвлечься. Да, отвлечься. В этом ей обычно помогало чтение. И девочка покидает свою комнату в поисках библиотеки. Здание Клана Фут не такое пустое и безлюдное, как показалось Мэй на первый взгляд. Шреддер и Эиджи были не единственными его обитателями: то и дело она натыкалась в коридорах на разных, незнакомых ей людей, некоторые из которых были одеты в черные костюмы ниндзя. Но, в любом случае, большую часть своего времени девочка проводит в библиотеке, перечитав далеко не одну книгу всего за какую-то неделю. Ее новым увлечением стали рассказы из японской мифологии. Эти истории о духах и богах вызывали в ней искренний восторг, и именно они помогали ей погружаться в удивительный мир фантазий и забывать о насущных проблемах. Но все это, конечно, не может избавить ее от боли утраты. Мэй старается абстрагироваться от мыслей о матери, отпустить прошлое, забыть о нем. И хотя она понимает, что это нереально, но лишь мысль о том, что она сможет когда-то позабыть боль, внушает спокойствие. Иногда она пересекалась в библиотеке с Эиджи, который разделял ее интерес к чтению. Мэй почему-то доселе казалось, что взрослым не нужно читать — они и так все знают. Но этот человек заставил пересмотреть ее некоторые свои взгляды. И также он заставлял ее на время забыть о своей боли и негативе. Девочка любила задавать Эиджи вопросы, а он, кажется, в той же степени любил отвечать на них. «Ты очень смышленая для своего возраста», — часто говорил он. А Мэй было лестно слышать подобное. Одним, особенно жарким днем, когда в библиотеке было слишком душно для того, чтобы находиться там достаточно продолжительное время, Мэй выбирается на улицу. До этого момента здание она не покидала, словно страшась того, что сулит внешний мир. И все же, девочка скоро нашла это глупым, склонившись к тому, что ей скорее необходимо было одиночество, чтобы привести в порядок мысли и дать себе оправиться от случившегося. Найдя укромное местечко под сакурой около фонтана, она спиной откидывается к стволу дерева и открывает полюбившуюся ей книжку, вновь зачитываясь до полного погружения. Что, впрочем, длится недолго — сосредоточение Мэй прервано шумом, доносящимся из неизвестного источника, а после — нависшей над ней девочкой, что по всей видимости и была нарушительницей ее покоя. — Привет. Меня зовут Карай. А ты… — Она мнется, что-то припоминая. — Мэй, да? — Да, — сухо отзывается девочка, даже не подняв на нее глаз. Карай такое недружелюбие, определенно, не нравится, но она решает не отступать и все-таки разговорить девочку. В конце концов, на территории отцовского дома, где она проводила большую часть своего времени, лишь изредка выходя за пределы большого каменного забора, ей очень не хватало общения со сверстниками. — Отец рассказывал мне о тебе, — говорит Карай спустя десяток секунд молчания. Мэй лишь хмурится и игнорирует ее слова, продолжая попытки погрузиться в текст. — О чем эта книга? — А ты что-ли читать не умеешь? — огрызается девочка. Карай напрягается в размышлениях, в то время как Мэй ее присутствие совершенно не волнует: она решает просто сделать вид, что девчонки здесь нет — она ее не видит и не знает. — Я знаю, что ты расстроена… — Карай присаживается рядом с Мэй, и та смотрит на нее с недоуменным немым вопросом. — Но я прекрасно понимаю тебя. У меня тоже нет мамы. Ее убил один гад… Хамато Йоши. Но не нужно постоянно думать об этом. Ты должна двигаться дальше. Слишком мудро для ребенка, однако детство Карай кончилось вместе с тем, как умерла ее мать. Мэй теряется, не зная, что ответить ей. — Пойдем, — говорит Карай, взяв ее за руку и поднимая с земли, — я хочу тебе что-то показать. Карай, продолжая держать Мэй за руку, ведет ее через весь густой сад. Девочки оказываются около большого пруда с маленьким, высотой не больше, чем в полметра, водопадом. Вода в нем кристально-чистая, блестит под белыми лучами солнца, и без затруднений здесь можно увидеть заросшее различными водными растениями дно. В пруду плавают несколько уточек, крякая о чем-то своем, птичьем. Мэй восторженно вздыхает. — Давай покормим уток! — тут же предлагает она, смотря на пернатых, грациозных птиц. Карай достает из кармана предусмотрительно приготовленный хлеб — она в любом случае собиралась сюда идти, даже в одиночестве — и дает один ломтик Мэй. Девочки стали отрывать маленькие кусочки и бросать их в воду — утки же отзывались громким кряканьем и тут же хватали полученное лакомство. Карай и Мэй стали проводить очень много времени вместе, регулярно приходя к пруду и подкармливая его утиных обитателей, каждому из которых Мэй дала имя, соответствующее названию какого-либо цветка. Карай не совсем понимала, как девочка различает совершенно одинаковых птиц, да и Мэй, по правде говоря, тоже не особо осознавала, по какому принципу это делает. Скорее, она просто все это придумывала. Очень скоро девочки крепко сблизились и могли с уверенностью назвать себя лучшими подругами. Их дружба была светла и чиста, полна любви и понимания. И для Мэй… Для Мэй эта дружба была как тихая гавань после шторма.

***

— Довольно неплохо, — поправив круглые, большие очки, замечает учитель каллиграфии, — но очень коряво. Карай. Девочка поднимает на него несколько расстроенный, хмурый взгляд. — Уже который год мы боремся с этим… — Он устало вздыхает, а затем, сложив руки за спиной, начинает расхаживать туда сюда. — Люди, умеющие красиво писать иероглифы, всегда были уважаемы в Японии. Владение каллиграфией уже само по себе говорит об уме и образованности человека. А уж как наследница великого мастера Шреддера… Ты должна больше внимания уделять этому, Карай. — Хорошо. — Девочка кивает и переводит взгляд на Мэй, к которой сейчас подошел учитель. Развернув к себе исписанный иероглифами лист, он внимательно разглядывает каждый штрих, то и дело поправляя очки, а затем восхищенно восклицает: — Вот! — Он поднимает лист и показывает все написанное на нем Карай. — Настоящий образец искусства каллиграфии! Очень похвально, Мэй. Его слова вызывают на лице девочки самодовольную, гордую улыбку. В гуманитарных предметах, таких как история, литература, языки и каллиграфия (да и, впрочем, во всех остальных тоже) ее талантов было не отбавлять. Мэй была смышленым и любознательным ребенком, который схватывал все налету. Все учителя возлагали на нее большие надежды, как и Шреддер: он рассчитывал, что девочка со столь острым умом станет мастером боевых искусств уже на первых этапах обучения. Однако все складывалось совсем иначе… Мэй смогла освоить лишь азы, а дальше все пошло комом. Хоть и быстрая и ловкая, отточить свои навыки боя она никак не могла. Мэй во всем проигрывала, она была далека даже от простого «хорошо» — что уж говорить об «идеально»… И со временем отношение Шреддера к ней, которое поначалу ознаменовалось как положительное, стало ухудшаться. Мэй была разочарованием для Ороку Саки, и за это получала жестокие наказания. Ни один учитель не относился к ней с должным уважением. Она была нелюбимой — и здесь не нужно было гадать. Карай всячески пыталась поддержать подругу, которая после очередной лекции от недовольного преподавателя закрывалась в комнате и тихенько плакала. Каждое оскорбление, каждый крик — все это, точно удар ножом. Никакие слова не могли избавить ее от медленно скапливающейся ненависти. Да и что может понимать Карай, у которой всегда все хорошо, а если и нет, то учителя делают ей поблажки просто потому, что она — дочь Шреддера?! Пожалуй, был лишь один человек, не считая, разумеется, Карай, который не демонстрировал к ней презрения. Эиджи. С первого дня он демонстрировал по отношению к Мэй исключительно теплое, отчасти, можно было сказать, отцовское отношение, чем и завоевал сердце девочки. Он стал для нее другом. Старшим братом. Настоящим учителем. И, узнав о проблемах Мэй, именно он предложил их решение. Втайне он начал обучать уникальной технике дим-мак — или, как ее порой называли, «технике смертельного касания». Не многим под силу ею овладеть, и лишь человек с гибким умом и наблюдательностью способен стать настоящим мастером. Мэй искренне не верила что добьется хоть каких-то результатов, но ей хотелось, чтобы вечные упреки в ее сторону прекратились. Хотела показать, что чего-то стоит. И согласилась. Обучение под надзором Эиджи далось ей гораздо лучше, нежели чем под надзором Шреддера. Мэй искренне любила эти тренировки, но всему хорошему было суждено кончаться. На одной из тренировок, когда Мэй успешно отразила удар, нанесенный Эиджи, и нанесла ответный, мужчина, несмотря на всю свою силу и контрастирующую с нею неопытность Мэй, не смог устоять на ногах. Его охватила резкая волна слабости, разлившаяся по всему телу. Эиджи упал на колени, едва потеряв сознание, а затем его нос закровил. Встать не смог — помешала резкая головная боль и последующая за ней очередная волна слабости. Мэй испуганно вздрогнула и подбежала к Эиджи, присаживаясь рядом с ним на корточки: — Что с Вами? — с искренним беспокойством спросила девочка. — Ничего, — отмахнулся Эиджи. — Бывает иногда. Мэй выпрямилась и протянула ему руку — тот взглянул на ладонь девочки с искренним удивлением и, поколебавшись, все же взялся за нее вставая. — Лучше бы Вам сходить к врачу, — из искренних побуждений порекомендовала она, обеспокоенно нахмурившись. — Что правда, то правда, — согласился Эиджи, все еще держась за нос, из которого шла кровь. — Времени правда совсем нет… Ладно. На сегодня занятие окончено. Он поковылял к двери, и Мэй проводила его печальным взглядом, а затем и сама отправилась комнату. Был глубокий вечер, и две тренировки подряд не слабо ее вымотали.

***

Когда начавшийся приступ не прошел раньше обычного и прилично затянулся, Эиджи впервые всерьез задумался о своем здоровье. Матушка всегда ругала его за это, мол, с таким халатным отношением к своему организму он помрет от простуды в двадцать пять. Но ему, благо, уже исполнилось двадцать восемь, и предрекаемый период смерти он пережил. И все же, тут было не до шуток. Эиджи приехал в клинику на следующий день, когда его немного отпустило. Врачами ему было назначено множество обследований, по результатам которых ему поставили неутешительный диагноз — опухоль головного мозга. Причем в довольно запущенной форме. Поразительно было то, что симптомы скрывались столь продолжительное время. И все же, лечение врачи не рекомендовали: был риск, что так они сделают только хуже. «Вам осталось жить не больше трех лет», — слова врача стали для него безапелляционным приговором. Эиджи был вынужден сообщить Шреддеру обо всем. В том числе и об обстоятельствах, которые подтолкнули его к посещению врача — лжецом Сато был далеко не самым лучшим, а Ороку Саки раскрывал даже самых искусных врунов. Конечно, своеволие Эиджи несколько разозлило Шреддера, но, в то же время, он одобрил обучение Мэй. «Может хоть тогда с нее будет какой-то толк», — презрительно заметил Шреддер. А потом он много говорил с Эиджи о семье Мидзуно, и о девочке в том числе. Обсуждение было активным, моментами громким, но их продолжительная болтовня не могла не привлечь Мэй, которая в это время проходила мимо кабинета Шреддера. Она решила подслушать. Эиджи всегда говорил ей, что хитрость и изворотливость может помочь во многих ситуациях. «Чем больше у человека знаний, тем больше у него власти», — повторял он, когда восхвалял острый ум Мэй. Она припала к двери и стала внимательно вслушиваться в разговоры. — …Поэтому не вздумай привязываться к ней, Эиджи, — проговорил Шреддер. Дело касалось Сато — это подогрело интерес девочки. — Она и без того слаба. Думаешь, она спокойно перенесет еще одну смерть? Мэй нахмурилась, не понимая сути этих слов. — Я понимаю, мастер Шреддер. Разговоры за дверью стали несколько тише. Мэй слышала лишь отрывки фраз: «болезнь», «смерть», «опухоль»… За стеной раздались шаги. Мэй вздрогнула и тут же отошла от двери, направившись дальше по коридору, сделав вид, словно она просто проходила мимо. — Мэй, — тихо окликнул ее Эиджи после того, как закрыл за собой дверь. Она напряженно закусила щеку изнутри и обернулась. Лицо Сато не выражало привычной бодрости — оно было хмурым и серьезным. — Я знаю, что ты только что стояла за дверью. Мэй виновато потупила взгляд и тем самым признала свою оплошность. — Что значит… — Она была не уверена, что ей стоило говорить об этом, но уследить за языком не успела. — «Еще одна смерть»? О чем говорил учитель Шреддер? Эиджи замер от столь неожиданного вопроса. Он не хотел говорить об этом. Не сейчас. — Пожалуйста, — сказала Мэй, заметив, как мужчина задумчиво отвел взгляд, — не ври мне. «Какая проницательная», — подумал Эиджи и вымученно улыбнулся. — Я болен, Мэй, — без утайки озвучил он. — Мне осталось жить не больше трех лет.

***

Эиджи продолжал тренировать Мэй даже несмотря на свою постепенно прогрессирующую болезнь. Он не хотел бросать девочку и не хотел лишний раз напоминать ей о том, что она вот-вот потеряет еще одного дорогого ей человека. Прежде, чем уйти под землю, он хотел помочь ей стать сильнее, чтобы избавить ее от боли, которую она каждый раз терпела из-за упреков и оскорблений учителей. Эиджи прекрасно видел, насколько Мэй была подавлена и неуверенна в себе из-за всего этого. И он считал, что лишь если она хоть в чем-то сможет превзойти их, ей станет проще. Ведь когда-то ему приходилось также. И воспоминания о былых неудачах давали ему еще одну мотивацию не опускаться до лишенного смысла отсчета последних дней своей жизни. Он хотел, чтобы его запомнили как человека сильного, который боролся до конца независимо от того, как с ним обошлась судьба. Но его силы были не вечны. В какой-то момент ему стало невыносимо плохо, и, проснувшись, Эиджи просто не смог встать с кровати, настолько сильной была слабость. В тот день его забрали в клинику. Врачи сказали, он доживает свои последние дни. Мэй, едва узнав об этом, примчалась туда, чтобы разделить с Эиджи последние мгновения. Она не думала, что это наступит так скоро, она не хотела этого, боялась проходить через все то же по второму, по третьему кругу… И она боялась остаться без друга. Настоящего друга, настоящего наставника — единственного такого в змеином гнезде под руководством Шреддера. Где она была презренной. Сидя у постели Эиджи, Мэй не знала, что ей сказать. Столько всего она планировала изложить, но слова предательски не складывались в предложения. «Где же все твое красноречие сейчас?» И поэтому Мэй молча глотала неконтролируемые слезы. Эиджи понимающе сжимал ее руку, и девочка не хотела отпускать ее — даже не так… Она боялась отпускать. — Пообещай мне, что будешь сильной, — сказал Эиджи с вымученной улыбкой. — Пообещай, что будешь бороться несмотря ни на что, и выйдешь победительницей из любой битвы. — Обещаю.

***

Смерть пришла за Эиджи через три дня, о чем сразу же доложили Шреддеру. На похоронах Эиджи был одет в традиционное кимоно белого траурного цвета, как, впрочем, и все присутствующие. Тело покойного кремировали, а после — закопали прах на кладбище, воздвигнув на могиле скромную надгробную плиту. «Здесь покоится Эиджи Сато» — гласила надпись, высеченная на камне. Для Мэй похороны прошли незаметно. Все это казалось ей дурным, окутанным туманом сном. И хотя она понимала, что все это — реальность, и приняла тот факт, что бегство и отрицание не вернет ей Эиджи, как когда-то не вернуло отца и мать, мозг все равно воспринимал происходящее вокруг довольно странно. Словно Мэй была далека от всего этого… На похоронах она ни разу не заплакала: то ли потому, что слезы успели порядком надоесть ей за все эти годы, то ли потому, что не хотела показывать свое беспокойство по этому поводу. Она не хотела, чтобы все эти гнусные, презирающие ее люди видели ее слабость. Но выражение лица тем не менее выдавало ее боль. Вернувшись в комнату, она все же разрыдалась. Не сдерживая всхлипов и слез, не боясь осуждения посторонних. — Мэй… Дверь медленно открылась и в комнату заглянула Карай. Мэй подняла на подругу красные, опухшие глаза и громко всхлипнула. Карай сочувственно нахмурилась и зашла внутрь, закрыв за собой двери. Она села рядом с подругой и обняла ее одной рукой, прижимая к себе. — Я понимаю твою боль, — произнесла она, посмотрев в печальное лицо подруги — Мэй же бездумно смотрела в пол. — Эиджи был тебе как брат, Но… у тебя все еще есть я. Твоя сестра. Даже когда мы потеряем все, что у нас есть, я все равно буду рядом с тобой. А ты — рядом со мной. Мы всегда будем друг у друга. Я клянусь тебе в этом.

***

Печаль от потери Эиджи сильно сказалась на состоянии Мэй: причем не только со стороны моральной, но и физической в том числе. Она страшно скучала по нему и, каждый раз, как проходила мимо тренировочного зала, где он обучал ее, с трудом сдерживала слезы. Ее мысли были заняты страхом, а в голове лишь одно — смерть. Все умрут. Все уйдут. Она останется совсем одна. Она уже потеряла столько дорогих ей людей — а сколько потеряет еще? Концентрация на уроках, где она прежде блистала своим острым умом, снизилась, вызывая недовольство учителей. То же самое было и с тренировками — каждое движение стало даваться труднее обычного, что также не оставалось без негативной реакции. И вновь упреки и оскорбления, за ними — тоска по временам, когда у нее был Эиджи, и все это смыкалось в порочный круг… Карай занесла палку бо для удара — Мэй преградила атаку, подняв оружие над головой, а затем ударила дочь Шреддера коленом в живот, тем самым отталкивая от себя. Карай поморщилась от боли, однако тут же подбадривающе улыбнулась подруге. А затем занесла палку для нового удара — обманный маневр, и атака прилетает с другой стороны. Мэй упала на пол и болезненно простонала. Шреддер довольно хмыкнул, отмечая использованный дочерью прием. Карай выдвинула из палки лезвие и наставила его на Мэй, тем самым знаменуя свою победу в этом раунде. Мэй раздраженно рыкнула — бесстыжая обманщица… Да, в бою все средства хороши, но ее это взбесило, и она решила применить навыки, полученные от Эиджи, чтобы продемонстрировать свое мастерство Ороку Саки. Подскочив на ноги, Мэй отбросила в сторону палку бо — этот жест немало удивил Шреддера — и бросилась на Карай. Ей удалось отнять у нее палку, что со стороны выглядело скорее нелепо, чем впечатляюще, а затем она занесла руку для удара — Карай схватила подругу за запястье и ловким движением повалила на землю. Мэй болезненно прошипела. Шреддер наблюдал за всем происходящим с насмешкой, а затем поднялся — девочки тут же выпрямились, понимая, что на сегодня тренировка закончена. — Очень хорошо, Карай, — похвалил он свою дочь — девочка дернула уголком рта. После Шреддер подошел к Мэй, и его взгляд тут же помрачнел в очевидном недовольстве. — Что это ты такое сделала? — спросил он с долей насмешки. Мэй потупила взгляд. — Не представляю, на что ты рассчитывала, но это просто посмешище. Возьмись наконец за голову и покажи мне что-то кроме поражений и неуместных позорных выходок. Шреддер выдержал паузу, обведя взглядом порядком напрягшихся девочек, и покинул молча покинул тренировочный зал. Карай перевела неловкий взгляд на Мэй — та шумно выдохнула, выражая злость, и стремительно направилась к выходу. В свою комнату она вошла с громким хлопком двери, в который вложила весь свой гнев и обиду, а потом уселась за стол, уткнулась носом в сложенные на нем руки и заплакала. От ненависти ко всем, кто ее окружает, и к себе самой. Через какое-то время Мэй услышала, как дверь открылась, и, посчитав, что это была Карай, раздражительно выкрикнула, не поднимая головы: — Уйди отсюда! — Мэй. Голос Шреддера заставил девочку вздрогнуть и вскочить со стула, выпрямляясь по струнке. Осознание того, что она только что сказала лидеру Клана Фут, отозвалось в ней парализующим ужасом. Но Шреддер не разозлился — точнее, не продемонстрировал своей злости. — Я пришел поговорить с тобой. Его спокойные слова пусть и принесли определенное облегчение, но напряжение Мэй никуда не исчезло. — Возможно, ты так и не поняла, но, когда я принял тебя в Клан Фут, я подарил тебе новую жизнь. Ты — куноичи из Клана Фут. Боец. Солдат. У тебя есть большой потенциал, но твой острый ум, который может помочь тебе в его реализации, перебивают эмоции. Они как яд: медленно отравляют тебя и делают все слабее и слабее… Обуздай их, и это пойдет тебе на пользу. Научись жертвовать, Мэй. И убей в себе маленькую девочку. Мэй совершенно не понравилось то, что сказал ей Шреддер, словно оно противоречило самой ее сути. Но со временем она стала все больше задумываться над его словами и сопоставлять факты. Тогда она обратила внимание на то, что происходит вокруг нее: Карай, всегда прилежная и сосредоточенная, способная отбросить принципы и чувства в необходимый момент, оказывалась каждый раз на шаг впереди именно благодаря этим качествам. На тренировках она не думала о том, что Мэй — ее подруга. Не думала о матери. Ни о чем не думала, кроме боя и совершенствования. И все здесь — все они были такими. Людьми Шреддера, чье имя и чья история значила не столь уж многое, когда на кону стояла верность и исполнительность. «Пообещай, что выйдешь победительницей из любой битвы». «Научись жертвовать».

***

Где-то в конце коридора скрипнула, а затем хлопнула дверь — металлический звук эхом разнесся по подземелью, забитому различными тюремными камерами. Раздались твердые, быстрые шаги. Карай знала: то была Мэй. Она развернулась лицом в сторону коридора и села в позе лотоса, ожидая появления той, что была ее подругой. Мэй подошла к ее камере с подносом в руках и, присев на корточки, поставила его перед решеткой, после чего замерла в ожидании, прожигая мрачным взглядом Карай. Та вопросительно выгнула брови и потянулась за тарелкой с рисом. Подняв ее, Карай увидела на подносе круглое, с острыми зубчиками лезвие, очень прочное на вид. Поколебавшись, она взяла предмет и подняла на Мэй очередной вопросительный взгляд. — Ты знаешь, что нужно делать, — сухо произнесла Мэй, взяла поднос и выпрямилась, развернулась в направлении к выходу — и прежде, чем уйти, с нескрываемым гневом в голосе отчеканила: — Никогда не возвращайся сюда.