Презренная

Это была тихая прохладная ночь. Спрятавшись по кустам, стрекотали в траве кузнечики, шелестела под колебаниями ветра листва и гладь пруда. Мэй не спалось, и она нашла себе укромное место в одном из отдаленных уголков сада, погрузившись в очередную толстую книгу, нарытую в библиотеке дома Ороку. Удивительно, как она еще не перечитала их все, от корки до корки… От захватывающего чтения девочку отвлек достаточно громкий шум, донесшийся откуда-то из глубины сада, среди зеленых густых деревьев. Поначалу Мэй не придала этому должного значения: подумала, что то, возможно, была кошка. Но когда шорох не унимался и лишь нарастал, а затем стал сопровождаться и тяжелыми вздохами, девочка невольно напряглась. Тихо закрыла и отложила в сторону книгу и поднялась на ноги, вглядываясь в беспросветную тьму между многочисленными деревьями. Эиджи кряхтел и тяжело вздыхал, чувствуя, что вот-вот может потерять равновесие и упасть. Возможно, утром его найдут мертвым рядом с еще одним телом. Тащить Юдэя было сложно: у него большое, нарощенное пивом и бездельем брюхо, которое прибавляло мужчине по меньшей мере полцентнера. Эиджи ступил в сторону, и под ногой с громким треском сломалась ветка. Он поджал губы и остановился. Нельзя, чтобы кто-то застал его за этим занятием. Со Шреддером он договорится позже — а сейчас лишние свидетели ему не нужны. — Эиджи? — Голос Мэй заставил его вздрогнуть и обернуться. Она стояла, скрестив руки на груди, и переводя вопросительный взгляд с него на большой черный мешок и обратно. — Мэй… — растерянно протянул Эиджи. Лишние свидетели ему не нужны… О, ирония судьбы, и как всегда она решает поразвлечься в самый неподходящий момент! — Что ты здесь делаешь? — спокойно спросил он, а затем более строго добавил: — И почему ты не спишь ночью? — У меня к тебе тот же вопрос, — отозвалась она, оценочно прищурившись. Эиджи не проронил не слова и ни на самую малость не переменился в лице, решив не давать поводов для каких-либо подозрений. Хотя она, непременно, все равно позже все выведает. — Что это? — спросила она, заглянув ему за спину. Ни говоря ни слова, быстро подлетела к черному мешку, развалившемуся на земле, и приоткрыла его — взглядом она столкнулась с стеклянным взглядом мутных, широко распахнутых глаз мужчины. Мертвого мужчины. Сознанием Мэй невольно вернулась в день смерти матери. Вспомнила багровую кровь, пропитавшую свежие белые простыни, вспомнила холодные синеватые бледные руки и трупный гнилостный запах, появившийся к утру… Она медленно отступила назад, дрожа всем телом, а затем чуть не упала на землю — Эиджи во время подловил ее. — Это… — протянула она надломившимся голосом, хмурясь и не веря своим глазам. — Мой отец, — закончил за нее Эиджи. Его голос был холоден как камень и не выражал ничего — ни гнева, ни страха, ни печали, и уже тем более — раскаяния. Мэй сидела на земле, разглядывая черный мешок, в котором лежало мертвое тело. Что она чувствовала? Нельзя сказать точно. Определенно, это был дискомфорт. Но боялась ли она? Было ли ей противно? Нельзя сказать точно. Касательно текущего — нет. Ей было все равно. Но стоило вспомнить прошлое, ту кровавую ночь, и сердце надрывалось. — Ты убил его? — спросила наконец Мэй спустя нескольких секунд вязкой тишины. — Да, — он ответил четко и уверенно, и по-прежнему столь же холодно. — Почему? Это ведь твой отец. — Не все отцы заслуживают любви, Мэй, — жестко подвел Эиджи. — Мой — нет. — Он прошел вперед и взялся за мешок. — Нужно избавиться от тела. — И ты хочешь, чтобы я помогла тебе тащить его?! — Ты можешь просто промолчать и сохранить все в тайне. Этого будет достаточно, — хмуро отозвался Эиджи и принялся тащить тело. — Ты убил человека! — воскликнула Мэй, вскочив и прожигая его злобным взглядом. — Ты убил своего отца! И теперь ты просто выкинешь его в реку и забудешь?! — Я никогда его не забуду, — угрюмо протянул Эиджи, тяжело вздыхая от напряжения. — Я знаю, как ты смотришь на это: я убийца, который лишил жизни невинного человека. Но мой отец никогда не был невинной овцой… Мэй шагала за ним, слушая каждое сказанное им слово и параллельно не спуская взгляда с завернутого в черный полиэтилен тело. — Я всего лишь свершил справедливость. Через некоторое, проведенное в молчании, они наконец притащили тело к реке, протекавшей мимо особняка Ороку. Эиджи, завязав мешок на крепкий узел, протолкнул тело ногами в воду — Юдэй пошел на дно довольно быстро. Эиджи хмуро провожал взглядом темное пятно, опускающееся под воду, и чувствовал, как пламя ненависти, горящее внутри, постепенно утихает. Нет, оно-то никогда не угаснет… Но теперь оно, по крайней мере, не будет оставлять таких глубоких, болезненных ожогов. — И все же… — начала Мэй, несколько замявшись. — Что такого он сделал? Эиджи тихо усмехнулся, а затем его лицо вновь приняло стальное хладнокровие. Смотря куда-то вдаль, на линию горизонта, он медленно протянул: — Отец был настоящим подонком. Каждый день он издевался надо мной и моей матерью. Оскорблял, унижал и избивал… Мэй не нашлась с подходящими словами. Да и Эиджи не спешил продолжать говорить. Вспомнить прошлое было вещью отнюдь не самой приятной, а уж откровенничать с кем-то — вдвойне. Но он знал, что именно Мэй сможет разделить с ним эти чувства. Не по годам взрослая, она испытала многое на личном опыте. Эиджи никогда не пожелал бы ни ей, ни кому-либо еще пережить подобное — но сделанное уже сделано. Нужно учиться жить со своим опытом. Спустя минуту тяжелого безмолвия, он вдруг снял с себя рубашку и продемонстрировал усеянный шрамами самого различного размера торс. Мэй покосилась на него с напряжением и принялась внимательно изучать каждый шрам. Смотря на это, она чувствовала явный дискомфорт. — Часть из этих шрамов я получил в бою. А часть мне оставил отец. Мэй поджала губы и перевела неверящий взгляд на Эиджи — тот почувствовал, что на него смотрят, но никак не отреагировал, и лишь молча обратно надел рубашку. — Он бил всем, что попадалось под руку: ремнем, посудой, одеждой, тряпками, утюгом… Однажды он изнасиловал маму у меня на глазах. Тогда она и не выдержала… И утопилась. А я остался один на один с этим монстром. Мэй слушала его с замиранием сердца и волнительным содроганием. Она не понимала, почему он рассказывает ей это, и не понимала, зачем продолжает слушать, если каждое слово ужасает ее все больше и больше. Да и Эиджи не до конца понимал, почему не может заткнуться. Может, то была потребность выговориться? Столько лет он вынужден был молчать, ведь отец со своими ныне разорванными, но тогда жутко важными и серьезными связями мог быстро замять все. Выставил бы его убитым горем от смерти матери, а затем бы снова избил в качестве наказания за длинный язык. Но теперь он мог не опасаться последствий. Ублюдок мертв, как и весь его авторитет. Только вот жилетку Эиджи выбрал себе неудачную: Мэй не заслужила слушать все эти ужасы. Впрочем, столкнуться ей придется и с вещами похуже… — Я столько лет терпел этого подонка и столько раз хотел убить его. Я думал, что как только уйду, моя ненависть исчезнет вместе с ним. Но он не исчез даже тогда, когда я попытался начать все с чистого листа. Отец всегда был рядом. — Эиджи помрачнел, хмурясь и сжимая зубы в гневе. — И тогда я понял: единственный способ избавиться от прошлого — уничтожить его. Эиджи прищурился, прожигая взглядом поблескивающую под светом луны водную гладь. Перед глазами проносились перепачканные кровью картины сегодняшнего вечера, а в ушах звенел голос его отца: он молил о пощаде. Впервые за всю жизнь он падал ниц и кого-то о чем-то просил. Истекая кровью, он испачканными ладонями хватался за сына, молебно взывая о милосердии. А Эиджи продолжал пронзать жирное тело ножом, чувствуя, как разгоряченная кровь стекает по рукам и слушая его крики, подобные визгу свиней на убое. — Возможно, ты думаешь, что месть — это бесчестный, жестокий поступок, — произнес Эиджи, повернувшись к Мэй. — Но это всего лишь одно из проявлений справедливости.

***

Мэй медленно подняла тяжелые от усталости и недосыпа веки и с ужасом обнаружила, что ее запястья связаны тяжелыми заржавевшими цепями. Она резко подскочила, принимая сидячее положение, и с ужасом огляделась по сторонам: пыльная, покрытая о углам паутиной темная камера с облупившимися стенами и маленьким окошком под потолком. На полу чем-то — возможно, кусками отваливающейся штукатурки — выцарапаны различные линии, что, наверное, должны быть общими чертами каких-то рисунков… Мэй с ужасом поняла, что камера, в которую ее посадили, некогда была камерой Карай. Она в логове Шреддера. Воспоминания произошедшего пробили резко, проносясь с молниеносной скоростью: она попыталась вырвать управление у водителя — но все тщетно. Попытка хоть как-то выкарабкаться и спасти свою шкуру была подавлена резким ударом электрошокера. Дальше — только тьма. И вот, она здесь, закованная в цепи. — Ублюдок! — выругалась Мэй, представляя изуродованное шрамами лицо Ороку Саки. В голове проносились различные лихорадочные мысли, идеи насчет побега, обмана, высвобождения. Может быть, среди членов клана остались преданные люди? Вряд ли — она пошла против их лидера. Да и тактику общения с людьми она выбирала не слишком правильную; но разве имеет ли это теперь значение? Она здесь, скованна и заперта. Остается только ждать приговор. А он будет суров… Мэй тяжело вздохнула и обняла колени руками, забиваясь в самый дальний угол. Она рассчитывала на новую жизнь, на светлое будущее — но у нее никогда этого не будет. Думала, Шреддер более не властен над ней, но даже сейчас он забирает последний шанс. — И это твоя расплата за все те годы? Его голос, донесшийся откуда-то из-за спины, заставил Мэй вздрогнуть, а затем — замереть в напряжении. Он подкрался слишком тихо. — Неблагодарная дрянь. Мэй набрала побольше воздуха в грудь и медленно выдохнула, сохраняя стальное спокойствие. Она не хотела, чтобы Шреддер видел ее слабость и пользовался ей. — Кончай с этим, Шреддер, — бросила Мэй, даже не поворачиваясь к нему. — Мы оба знаем, что мне не за что тебя благодарить. — Правда? Разве не я принял сироту в свой дом? — А кто сделал меня сиротой?! — Она не выдержала — подскочила на ноги и развернулась к Шреддеру. — Тигриный Коготь — твой прихвостень! Подавись ты своим кланом и всем остальным! — Дерзкая девчонка! — гневно выплюнул Шреддер, не найдясь с более замысловатым ответом. — Может твой язык и остр, как меч, но страх всегда режет глубже клинка. Неужели ты не боишься наказания? — Страх дает мнимую власть. Обведя Шреддера пренебрежительным, полным ненависти взглядом, Мэй фыркнула и отвернулась, уходя вглубь камеры. — И все же, ты все еще здесь.

***

От приятной дремы, помогающей забыться о том, что происходит наяву, Мэй разбудили довольно громкие шаги в коридоре. Она тут же активизировалась и внимательно прислушалась. Походка была незнакома ей: то был не Шреддер, не Такеши, не кто-либо еще из близких людей Ороку Саки. И действительно: через несколько минут к ее камере подошел простой рядовой воин — один из многих оставшихся. — Поднимайся, — пренебрежительно скомандовал он. Мэй недоверчиво покосилась на него и, не говоря ни слова, поднялась на ноги. Воин открыл камеру, выпуская ее, а затем, когда та остановилась у входа, с той же грубой интонацией произнес: — Вперед. Мэй напряглась, предчувствуя что-то неладное. Впрочем, сейчас важно было не терять бдительности. Бежать прямо сейчас, экспромтом — слишком рискованно. Она связана по рукам и сражаться в полной силе не сможет; но если подвернется возможность бежать в оковах — она ею воспользуется. — Одно время ты служила Шреддеру правой рукой, — с определенной долей ненависти протянул воин, — а потом предала его. Бесчестный и низкий поступок. — А по-твоему, Шреддер поступает по чести? — саркастично отозвалась Мэй. — Просто напомни всем, кто обо мне того же мнения, что это он воспитывал меня восемь лет. Его трудов это результат. — Теперь я понимаю, почему в итоге Шреддер выбрал Тигриного Когтя. Ее привели к массивным большим дверям лаборатории Стокмана: видимо, за эти несколько месяцев ее успели прилично восстановить. Но, как бы то ни было, Мэй это определенно не нравилось. В голову против воли врывалась мысль о мутагене, но она упорно отмахивалась от нее. Как бы то ни было, ее худшие предположения подтвердились: едва дверь открылась, и Мэй смогла лицезреть два больших чана, наполненных химикатами, в одном из которых была уже знакомая ей кислотно-зеленая жидкость. Там уже стояли и Стеранко с Зеком, также связанные по рукам. Мэй готова была потерять сознание. Стояла как вкопанная, пока Брэдфорд и Ксевер хохотали над тем, что кто-то из них станет бородавочником, а Антон вопил, хватаясь за Стеранко. Точно так же она стояла, когда пришел Шреддер, двигаясь медленной, твердой угрожающей походкой. — Вы, — он зыркнул на Антона и Ивана, — пытались украсть мой шлем. — А затем перевел взгляд на Мэй, которая растерянно приоткрыла рот, словно собираясь что-то сказать. — Ты предала меня! А затем, — он развернулся, направляясь к Стокману, — вы все сплотились против меня и охотились на мою дочь. Вы ответите за это. Первыми повели Антона — он сопротивлялся, пытался вырваться, уговаривал одуматься, предлагал какие-то невозможные сделки и договоренности — словом, пытался избежать трагичной участи. Но никакие мольбы не заставили Шреддера остановиться. Мэй с замиранием наблюдала, как Брэдфорд толкает его в чан, и как там, среди мутагена, его тело выгибается во всевозможных позах, деформируясь и перевоплощаясь. Со Стеранко произошло все то же самое. И Мэй не верила, что подошла ее очередь. Все звуки слились воедино и ощущались словно сквозь толщу воды, к глазам подступили слезы. — На тебя у меня несколько иные планы. Шреддер навис над ней грозной тенью, и Мэй резко подняла в голову, смотря в его глаза с мольбой и надеждой. Как глупо — после всего, что было, она последняя, кто заслуживает его милости. Ороку Саки подтолкнул ее рукой, направляя в сторону второго чана — жидкость в нем была молочно-белой и совершенно не похожей на столь знакомый ей мутаген. Это пугало еще сильнее. — Изначально я планировал применить этот раствор на Карай, — прояснил он. — Но так как ее здесь нет, я подумал, что и ты сгодишься. Ты ведь всегда хотела этого, — протянул Шреддер, как только они подошли к чану. — Служить на пользу клану. В новом обличии ты будешь намного сильнее. Мэй вздрогнула, чувствуя, как ниточки вновь натягиваются и как рука кукловода вновь занимает свою позицию. Оковы не падали — Шреддер лишь ослабил их, чтобы затем затянуть сильнее.