Презренная

ㅤ

А ненависть кровью тушат. И только. Вода не в счет. Нам ненависть сушит души, по венам, кипя, течет. Струится гнилым потоком из глаз, изо рта и рук. Жадна, голодна, жестока собой замыкает круг Из трупов друзей вчерашних, из белых костей сестер. Гудя, как громадный бражник, пылает ее костер.

В грязи и разрухе, в какую превратился тронный зал после устроенного Мэй грандиозного пожара, Шреддер восседал на своем каменном троне, извечно нерушимом, но все же местами обшарпанном и потрескавшемся, сверля мрачным задумчивым взглядом пустоту. Он отправил всех своих людей расправиться с Кланом Хамато и отдал руководство этой миссией в руки Карай. Ее надежность была безоговорочна: червь в ее голове был залогом посмертной преданности, даже несмотря на сомнения в потаенных уголках его души. И все же, Ороку Саки чувствовал необъяснимую тяжесть на сердце. «Ты потерял свою власть и силу. Все пало, все покатилось к чертям…» — едкий, полный безумной злобы и ненависти голос девчонки Мидзуно раз за разом повторялся в голове Шреддера, вызывая иррациональный гнев. Он хотел уничтожить все, что его окружало, потому как в глубине души понимал — она права. Шреддер проиграл с того момента, когда страх и ложь потеряли свою весомость. Когда Карай узнала правду о своей матери, когда Мэй ударила его в спину… Все, все обернулись на сторону его давнего врага. И теперь ему казалось, что он вновь потерпит поражение, — ведь на что еще списать это гнетущее чувство? Сжав кулаки, Шреддер шумно выдохнул и встал, пройдя к окну, окинул город холодным взглядом. Город, что отнял у него все, что он только имел. Ороку Саки страшился дня, когда все обернутся против него, больше смерти. Мэй предала его, а под сомнения встала и верность всех остальных его подчиненных. Карай также здесь ничего не держало — лишь паразит в голове. Из всех оставшихся людей, которым он мог доверять по-настоящему, остался лишь Такеши. Он был с Шреддером уже многие годы, верно служа своей клятве. Тигриный Коготь хранил его секреты, поддерживал все планы и задумки и обладал настоящей преданностью — так не свойственно кошкам… Шреддер боялся. И потому сам нес страх. Двери с глухим скрипом отворились, и позади раздались тяжелые шаги. Ороку Саки с легким волнением взглянул назад: остановившись посреди зала, Тигриный Коготь пребывал в абсолютном одиночестве, сверля лидера Клана Фут мрачным, горьким взглядом. Его одежда была перепачкана песком и кровью, застывшей на ткани багровыми пятнами. Это насторожило Шреддера. — В чем дело? — глухо спросил он, подозрительно прищурив глаза. — Где Карай и все остальные? Тигриный Коготь неуверенно пошевелил ушами и, нахмурившись, произнес: — Мне жаль, учитель Шреддер. Сердце Ороку Саки на мгновение замерло. — Карай предала Клан Фут. «И даже Карай не стала бы подчиняться тебе, если бы ты не засунул червя ей в голову». Мерзкая девчонка. Может, он правда просчитался? Мэй была сильна и умела ранить. Он ошибался в ней. Он ошибался во многом. Шреддер ничего не ответил, чувствуя, как мысли плавят его череп изнутри. Отойдя от окна, он прошел к трону, сел, устало откинувшись на спинку, и положил руки на подлокотники, нервно сжимая их пальцами. Во тьме, которую разрушали лишь фонари за окном, было трудно различить его движения и эмоции, сверкающие в глазах, однако Тигриный Коготь знал — Шреддер очень и очень зол. — Как это произошло? — наконец повелительно спросил он, устремив на Такеши гневливый взгляд. Тот почувствовал это всем своим телом, пусть и не видел глаз лидера Клана Фут. — Не без вмешательства Мидзуно Мэй, конечно же, — с легким намеком на иронию произнес Тигриный Коготь. — Девчонка завела с Карай разговор по душам, и, в конце концов, та освободилась от червя, а потом… Напала меня. Тогда я понял: время пришло. Я сделал то, что Вы велели, — заключил он, с некоторым сожалением опустив взгляд в пол. Конечно, это была серьезная потеря для Шреддера. И пусть взращивание Карай как своей дочери было всего-навсего частью плана возмездия, он, тем не менее, чувствовал к ней своего рода привязанность. Может быть потому, что закопался в собственной лжи? В конце концов, Шреддер заигрался, и безумие настигло его, медленно пожирая изнутри. Чем больше он терял, тем быстрее ускользал от него рассудок. В конце концов, решение избавиться от Карай было осознанным. Он собирался сделать это в любом случае, решая таким образом навсегда оборвать связь с прошлым. Упиться кровью Клана Хамато — вот, чего он желал. Но Шреддер совсем не рассчитывал, что все будет так. Да, он допускал, что Карай может отвернуться от него и вернуть собственную волю — технология Стокмана была несовершенна, как и все в этом мире, — однако он старался избегать мысли о возможном предательстве. Он не хотел верить в то, что теряет власть — последнее, что у него осталось. Она, в отличие от любви, считал Шреддер, — вечна. Однако разве бывают бессмертные вещи? Величие, в любом случае, не из таких. «Это твой крах, Шреддер».

***

Похороны Карай состоялись на рассвете. Она была погребена на даче Эйприл, вблизи пышного кленового дерева, пылающего в лучах восходящего солнца. «Покойся с миром, Хамато Мива», — гласила высеченная японскими иероглифами надпись на памятнике, представленном камней, с одной стороны обросшим мхом. Молчание было тяжелым и горьким, но слова здесь были бы лишними. Потеря Карай — общая трагедия, одинаково ранившая сердца каждого из присутствующих. Мэй ушла первой. Она не чувствовала ничего по поводу смерти подруги — лишь злоба на Клан Фут пожирала ее изнутри, медленно сжигая сердце от краев. Конечно, была и боль, но Мэй больше не ощущала ее давления. Возможно потому, что она привыкла? Папа, мама, Эиджи, Карай… Она теряет всех, кто дорог ее сердцу. И горевать Мэй больше не может: у нее просто не осталось сил на горечь. Эйприл проводила уходящую в дом девушку тяжелым взглядом и удалилась следом за ней через несколько минут. Она нашла Мэй на кухне, ориентируясь на громкий звон разбивающегося стекла. Зайдя, Эйприл застала Мэй, сидящую на полу в окружении белесых осколков опрокинутой тарелки. Сгорбившись, она сверлила пол мрачным взглядом, позволяя бесшумным слезам стекать вниз. Когда Эйприл вошла, Мэй даже не повела бровью: лишь бросила на нее хладнокровный взгляд и нахмурилась, прищурив красные глаза. Эйприл рвано вдохнула и поджала губы. Она не знала, что сказать. Потеря Карай опечалила ее — та была дочерью Сплинтера, — но сама Эйприл близка с ней не была. Для Мэй же Карай была фактически сестрой. Они росли вместе более восьми лет и вместе прошли этот тернистый путь. Сказать «я понимаю» было бы неуместным, потому как Эйприл понимала не до конца. Едва ли она вообще понимала… — Мне жаль, — с горечью вымолвила Эйприл и осторожно присела рядом с Мэй, стараясь не пораниться об осколки разбитой посуды. Мэй ничего не ответила и никак не отреагировала — лишь всхлипнула, напрягшись. — И кроме того… Я благодарна тебе. Ты спасла меня. Если бы мы не сбежали тогда, кто знает, что было бы… Возможно, я в чем-то ошибалась насчет тебя. Есть в тебе все же что-то хорошее. — Эйприл постаралась выдавить из себя доброжелательную улыбку в качестве поддержки, хотя получилось не очень — настроение было паршивым. — Я благодарна тебе за поддержку, произнесла Мэй с хрипотцой в голосе. — Но мне это не нужно. Эйприл выгнула брови в недоумении. Мэй тяжело вздохнула и поднялась, оставляя ее наедине с самой собой.

***

Рассвет уже давно отгорел, сменяясь хмурым серым утром, а Сплинтер по-прежнему сидел у могилы дочери, раз за разом перечитывая печальный приговор, высеченный на камне. В голове роились теплые воспоминания о былых временах, когда Мива была жива, как и Тянь Шэнь, и втроем они, счастливые и любящие друг друга, жили в небольшом домике на окраине Токио, окруженном нежно-розовыми сакурами и прозрачными водами прудов. Их жизнь была безмятежна и легка. Шанс вернуть то счастливое прошлое у него был, но Сплинтер оказался недостаточно сильным, чтобы защитить свою дочь. В конце концов, он потерял и ее. Позади послышались шаги, и Сплинтер обернулся, с легким удивлением смотря на Мэй. Уходя с могилы Карай несколькими часами ранее, она казалась глубоко мрачной. Теперь же, скорее, уставшей и опечаленной. Мэй молча села рядом с Хамато Йоши и закусила внутреннюю сторону щеки, чувствуя неясный дискомфорт. Она ощущала некоторую неловкость, находясь рядом со Сплинтером. Возможно потому, что, будучи приближенной Шреддера, несколько раз пыталась убить его? Мэй вовлекала его в схватки Ороку Саки и плевалась ненавистью, поддерживая лидера Клана Фут. И даже когда она знала всю правду, она ни слова не сказала Карай — лишь с новой силой начинала защищать Шреддера и обвинять Сплинтера. Но если бы она тогда просто отпустила ее… Мэй сама убила Карай своим молчанием. — Я знал ее совсем недолго, — печально протянул Сплинтер, прикрыв глаза. — Какой она была? Вопрос Хамато Йоши заставил Мэй вспомнить каждый момент, что они с Карай провели вместе: мгновения их счастья, оставшиеся в прошлом, пронеслись перед глазами словно раскатанная кинопленка. — Карай была хорошим человеком, даже несмотря на то, что растил ее Шреддер, — честно призналась Мэй, слегка приулыбнувшись. — Она сильно помогла мне в свое время. Сплинтер вздохнул с каким-то… Облегчением, что ли. Конечно, он не мог думать о Миве иначе. Как только он разглядел в глазах названной дочери Шреддера знакомые искры, какие когда-то пылали в глазах Тянь Шэнь, тут же все понял. Она была очень похожа на свою мать: как белесым лицом, так и храбрым, решительным поведением… — Она была смелой и сильной… — Улыбка на лице Мэй исчезла, взгляд угас в какой-то неясной печали. — Такой, какой я всегда хотела быть. Еще никому, кроме самой Карай, она так открыто не признавалась в своей зависти. Должно быть, это едкое чувство не ушло и после того, как Карай оставила Клан Фут. И Мэй претила мысль о том, что она смогла найти себе новый дом даже тогда, когда лишилась прежнего, лишилась семьи лишилась всего; в то время как сама Мэй осталась сиротой навсегда. — Но ведь ты и есть такая, — ободряюще произнес Сплинтер. — Рафаэль и Мива рассказывали о тебе когда-то, и я сделал выводы о том, что ты — человек большой силы. Упрямства у тебя так точно не отбавлять, — с легкой усмешкой сказал Хамато Йоши. Мэй неуверенно дернула уголком губ, на мгновение изгибая их в какой-то полу-улыбке. Повисло молчание. Сколько же возможностей спасти Карай было упущено, думал про себя Сплинтер. Будь он чуточку настойчивее и упрямее, он, возможно, смог бы изменить ее точку зрения, от которой та так упорно не хотела отказываться, чуточку ранее. И тогда, возможно, не было бы напрасных мутаций, смертей и крови. Однако имеет ли это значение сейчас? Сплинтер потерял любимую женщину, потерял любимую дочь… Он не может потерять и сыновей. Тяжело и шумно выдохнув, он тем самым приковал к себе внимание Мэй. Она покосилась на сенсея с неуверенностью и, проглотив подступивший к горлу ком, с легкой хрипотцой в голосе произнесла: — Почему… Стоило ей заговорить, и Сплинтер тут же повернул к ней голову — Мэй потупила взгляд в то же мгновение, не желая пересекаться взглядами с Хамато Йоши. — Вы не отомстили Шреддеру, когда у Вас была такая возможность? Он отнял у Вас любимую женщину и дочь, а Вы просто… Оставили это… Почему не воздали по заслугам? Разве не возникало у Вас подобных мыслей? — мрачно протянула Мэй, сжимая руки в кулаки. Ее нервозность, ровно как и дикость в серых глазах, не укрылись он внимания Сплинтера. «Бедное дитя, — подумал он. — Она еще так юна, а столько пережила». Яркие синяки, расцветшие на фарфоровой коже, словно розы, подтверждали его мысль наилучшим образом. — Конечно, они возникали, и не раз, — признался без утайки Сплинтер. Он всю жизнь старался оградиться от этого, прекрасно осознавая тяжесть потенциальных последствий. Он учился прощению и миролюбию, даже несмотря на пылкий нрав, каким обладал в молодости. — Однако в те моменты мною двигала злость, — добавил он с какой-то резкостью, словно осуждал самого себя за это чувство. — Я не поддавался ей, укрощал и подавлял ее, стараясь рассуждать трезво, потому что знал: исход будет плачевным. чем дольше продолжается эта война, тем больше потерь она приносит. В первый раз погибла Тянь Шэнь. В этот раз — Мива. В следующий я могу потерять сыновей… И я боюсь этого больше всего на свете, поэтому… — Он тяжело вздохнул. — я считаю наиболее разумным оставаться в стороне от конфликта. — Как раз-таки именно поэтому Вы должны вступить в него, — твердо отчеканила Мэй, нахмурив брови в накатившей волне злобы. — Вы должны ответить Шреддеру за все. Он не успокоится, пока не уничтожит всех вас! У этой войны есть лишь один исход: победа или смерть. — Мэй, — вздохнув, обратился к ней Сплинтер, — я знаю, ты зла, но ты не должна позволять гневу управлять тобой. Пойми: обе стороны зашли слишком далеко, и это кончится, пока кто-нибудь просто не… Смирится. — Смирится?! — возмущенно переспросила Мэй, вскинув брови. — На Ваших глазах убили Вашу дочь, а Вы говорите мне о смирении?! — Шреддер не смог смирится, и ты видишь, что из этого вышло, чем это обернулось… Нужно быть выше своего недруга и быть выше зла — только став лучше, можно искоренить дурное… — Только что-то от того, что я попыталась стать лучше, все остальное лучше не стало. А просто взять и опустить руки — это самый слабый и трусливый поступок из всех возможных. — Даже если и так, что принесет месть? Разве может она облегчить боль? — Она и не должна. Слова Мэй, произнесенные низким хриплым голосом, наполненным глубинной злостью, заставили Сплинтера невольно вздрогнуть в легком напряжении, которое он предпочел скрыть. — Месть уравнивает, а не облегчает. Слова, которые когда-то давно сказал ему Шреддер. — Месть — это триумф справедливости, если Вам так угодно. — Ее взгляд горел в гневливом безумии, и она резко поднялась на ноги, развернувшись в сторону коттеджа О’Нил. — И я свершу это сама, если потребуется, — безапелляционно выплюнула Мэй и стремительной походкой удалилась с могилы Карай. Все, что мог делать Сплинтер — это наблюдать за тем, как от него отдаляется девичий силуэт.

***

Болезненно-бледный свет луны, нависшей прямо над поместьем О’Нил, выдавал бредущую к фургону черепах девушку с поличным. Рафаэль подозрительно прищурился, глядя на Мэй с окна второго этажа. Конечно, в этой комнате было темно, и его присутствие и наблюдение осталось незамеченным, и все-таки, что она замыслила? Рафаэль решил спуститься и проверить. В это время Мэй осторожно подобралась к машине и, достав украденные накануне ключи, разблокировала двери, взволнованно шикнув и напрягшись, когда автомобиль откликнулся на ее действие бодрым сигналом. Мэй лишь понадеялась, что этого никто не слышал или, по меньшей мере, не обратил внимания, открыла двери и села внутрь. Осмотрелась: по всей видимости, кто-то из черепах (должно быть, то был Донателло — никаких сомнений) собрал эту машину сам. Руль есть, педали есть, однако все остальное… Слишком сложно и запутанно. Отличается от стандартного заводского автомобиля. Нахмурившись, Мэй начала бегать глазами туда-сюда, не зная, что ей делать. Вставить ключ зажигания — слишком мало. А у нее не было времени мешкать. — Что ты здесь делаешь? — послышался сзади недоверчивый голос Рафаэля. Мэй вздрогнула и поджала губы, с раздражением ударив ладонью по рулю. Ее план накрылся медным тазом. — Собираюсь убить Шреддера и Такеши, — сухо отозвалась она, мрачно прожигая темный лес вдали сквозь лобовое стекло. — У меня к тебе аналогичный вопрос. — Я? — вопросительно нахмурился Рафаэль. — Я пришел остановить тебя. Мэй в ответ невольно брызнула смехом и тут же затихла, чтобы произнести с долей гнева: — Значит, и ты у нас теперь праведный пацифист-миротворец? — С чего ты это взяла? — мрачно поинтересовался Рафаэль, сев на место рядом. — Сплинтер не хочет лезть на рожон, — кратко ответила она. — А он за вас очень переживает. Говорит, нужно смириться. — Глупость, — небрежно фыркнул Рафаэль. — В смысле, я понимаю, что учитель так переживает горе, но лично я не считаю, что мы должны сидеть сложа руки. — Тогда почему сидишь? — спросила Мэй в некоторым вызовом. Ее глаза загорелись диким пламенем — перемены в ее лице не укрылись от Рафаэля. — Мы не можем ждать, Рафаэль. Она повернулась к нему, смотря прямо в его глаза. Ее собственные горели от гнева, азарта и безумного предвкушения чего-то неясного. Определенно, это была жажда крови — крови ее врагов. Он уже давно не видел этот дикий, немного сумасшедший взгляд; но каждый раз он означал лишь то, что в ее голове вновь возникают безумные идеи, ведущие непременно в бездну. — Но мы — я и ты — можем все исправить. Мы можем положить конец Шреддеру и всей его империи. — Ее голос был бодр, несмотря на общее паршивое состояние. Боль от утраты была слишком сильной, как и полное истощение — и это четко было видно в огромных, синевато-багровых мешках под ее глазами. — Мы должны это сделать. — Мы должны, но мы не можем. Все остальные устали и ранены. Да и я тоже, честно говоря. Вдвоем нам не справиться ни со Шреддером, ни с его армией. — Я уже дважды побеждала Шреддера, — похвалась Мэй. — Смогу и в третий раз. Не станет его — не станет и всех остальных. Она глубоко вдохнула и задумчиво посмотрела в потолок, предаваясь каким-то туманным размышлениям. Серые глаза на секунду сверкнули, и Мэй дернула уголком губ в горькой усмешке. Придвинулась поближе к Рафаэлю и, сохраняя нерушимый зрительный контакт, с едкостью и легким разочарованием протянула: — Или ты боишься? Он возмущенно нахмурился и оттолкнул ее от себя, недовольно буркнув: — Ничего я не боюсь. Просто мы не готовы. Мэй разозлилась, осознав, что ее манипуляция не сработала. Шумно выдохнув и прищурив глаза, чтобы сдержать неуместные и совершенно иррациональные слезы, она с расчетливостью во взгляде покосилась на руль. — И не думай, — строго произнес Рафаэль, недовольно подмечая то, что прямо сейчас ведет себя совсем как Лео. — Уедешь сейчас — никто не будет спасать твою задницу. — Меня не нужно спасать, — недовольно прошипела Мэй, посмотрев прямо в глаза Рафаэлю. — Если смерть — цена победы, я готова расплатиться за нее, — бросила она как-то слишком легко и спокойно, с абсолютной невозмутимостью и хладнокровием. С противной мыслью о том, что сегодня она не сможет воплотить свое давнее желание в жизнь, Мэй вышла из машины, оставляя Рафаэля наедине с мрачными мыслями. Он проводил ее хмурым взглядом, невольно вспоминая слова, что она сказала ему когда-то давно. Она не любит проигрывать.

***

С момента смерти Карай прошло более двух недель, и жизнь в черепашьем логове стала постепенно возвращаться в прежнее русло, возвращаясь к былому спокойствию и веселью. Хотя, конечно, горечь еще давала знать о себе, и далеко не все вещи остались неизменными. Эйприл и Кейси стали наведываться в подземелье реже, чем хотелось бы его жителям. В чем была причина такового поведения, сказать наверняка было нельзя. Изменился и Сплинтер. Он стал куда более заботливым по отношению как к своим сыновьям, так и к Мэй, однако большую часть дня все еще проводил в додзе, сидя под деревом в позе лотоса и медитируя. На медитации он тратил очень много времени. Несмотря на беспокойство о сенсее, черепахи понимали: ему это необходимо. Мэй же было плевать на все вокруг. Она целыми днями либо запиралась в своей комнате, которая некогда была кладовкой, откуда пришлось-таки вынести весь хлам, который Донни и Майки складывали туда, и делала там черт знает что, либо пропадала на поверхности. С черепахами она проводила мало времени: в основном по вечерам, когда те собирались за просмотрами фильмов и мультсериалов. Но и тогда Мэй, казалось, была отделена от остальных. Казалось, пропасть между ней и учениками Сплинтера, которая только стала зарастать, стала только глубже, а ее края — еще дальше друг от друга. Но Мэй уже было плевать. В тот вечер она, по своему обыкновению, находилась в комнате. Лежа на матрасе, представляющем ее спальное место, она тщетно пыталась уснуть, но не могла: насколько бы сильной не была ее усталость, вызванная каждодневным недосыпом, Мэй не могла сомкнуть ни глаза. Устало выдохнув, она перевернулась на бок, упершись лбом в холодную стену. Кажется, так лучше. Едва она расслабилась, как в дверь постучали. Тяжело вздохнув, Мэй решила проигнорировать ненужного визитера. Однако стук повторился и стал более настойчивым. Раздраженно пробормотав что-то себе под нос, она резко подскочила, дернула замок и распахнула дверь, недовольно глядя на Рафаэля. — Что?! — Пошли. Донни кое-что сделал для тебя. — Немедля, он зашагал в сторону лаборатории. Мэй с недовольством отметила, как ей вдруг резко захотелось спать, и поплелась вслед за Рафаэлем, ожидая какой-нибудь глупости. Однако стоило ей войти в лабораторию, и ее взгляд тут же приковался к персиково-розовой жидкости, наполняющей колбу на столе Донателло. Неужели это?.. — Хорошая новость, — бодро произнес ученый, заметив вошедшую Мидзуно, — я изготовил для тебя ретро-мутаген. В ответ Мэй лишь скептически повела бровью: — Кажется, в прошлый раз он не подействовал. — Верно… Но это был антидот против обычного мутагена. Тот же, что применили на тебя, имеет несколько другой состав, — изложил он. — Я довольно долго исследовал твое ДНК, прежде чем начать работу, и увидел несколько отличных от стандартного состава мутагена веществ, таких как пироглю… — Нет-нет, не надо, — раздраженно воскликнула Мэй, помахав перед собой ладонью. — Мне неинтересно, правда. Давай ближе к сути. — Она сложила руки на груди и настойчиво посмотрела на Донателло. — Конечно, — буркнул он с явным недовольством. — Как я и сказал, мутаген в твоей крови необычный. Мне пришлось долго синтезировать нужные компоненты для антидота, но я, честно говоря, даже не уверен, сработают ли они. Да и гарантии о том, что это безопасно, я тоже не даю. — Плевать, — отрезала его Мэй. — Я согласна. Лишь бы поскорее избавиться от этого уродства. Сжав руку в кулак, она с презрением посмотрела на свою черную как смоль когтистую ладонь. Мэй ненавидела себя все это время куда больше, чем раньше. Мало того, что она была круглой неудачницей — так еще и уродливым мутантом без шанса на будущее. Но теперь, возможно, все вернется на круги своя. По крайней мере, она вернет себе прежнюю оболочку. Неважно, смерть или возвращение человеческой формы — исход ее ждет благоприятный в любом случае. — Ты точно уверена? — переспросил Донателло. — Абсолютно, — твердо отозвалась Мэй и присела на стул рядом с рабочим столом ученого, посмотрев на него с волнением и ожиданием. — Я бы посоветовал тебе лечь, — Донни кивнул на кушетку в углу комнаты и Мэй, тяжело вздохнув, прошлась к ней, легла и устроилась поудобнее, с напряжением сверля взглядом серый потрескавшийся потолок. От предвкушения кровь кипела и пульсировала в висках, а сердце сжималось, дыхание перехватывало. Донателло подошел к ней с большим шприцом и антисептиком. Капнул на вату медицинский спирт, протер им руку девушки на сгибе локтя и поднес иглу к коже. — Будет весьма больно, — предупредил он. — Но ты должна терпеть. Мэй в ответ лишь закатила глаза. Игла проткнула кожу, шприц вошел в вену, выпуская мутаген в кровь. Это было больно, адски больно — куда хуже, чем Мэй могла себе представить. Антидот, казалось, обращал ее кровь в лед, клеточку за клеточкой. Когда Донни убрал иглу, ему едва удалось успеть перебинтовать ее руку — она, взвыв от боли, резко вскинула вверх ноги и поднялась на локти. Ее тело менялось: когти исчезали, трещины сползали вниз, как и вся чернота, покрывавшая ее руки до локтей. Боль была слишком сильной — от ее величины Мэй аж подскочила, и тут же упала на колени, хватаясь за горло. Кислород как будто перекрыло: хрипя, она ползла куда-то вперед, словно желая сбежать от ужасной боли. — Что с ней, черт возьми?! — воскликнул Рафаэль, подпрыгивая к брату. Мэй менялась, однако вместе с этим она и теряла все свои силы. — Не знаю, не знаю… — с паникой протараторил Донни. Первая и до жути банальная идея, схватить нашатырь и подлететь к Мэй, подставив его прямо к ней под нос. Резкий запах ударил сильно, заставив ее глубоко вдохнуть и раскашляться с новой силой. Однако теперь она не задыхалась — напротив, она восстанавливала дыхание. Вместе с ним приходило в норму и ее общее состояние. Все еще сидя на полу, Мэй утерла слезы, подступившие к глазам, и вдруг с ужасом посмотрела на свою ладонь: бледная, покрытая мелкими царапинами, с длинными острыми ногтями. Такая, какой была всегда. Дрожащей рукой она прикоснулась к лицу — и словно почувствовала, что ее кожа изменилась. Она обернулась на Донателло и Рафаэля, стоящих позади с полу-испуганными-полу-ошарашенными взглядами, направленными на нее. — Зеркало, — сухо произнесла Мэй, посмотрев на них с хмуростью и негодованием. Донателло тут же принес зеркало и протянул его ей, которая, все еще пребывая в полном шоке, по-прежнему сидела на полу. Дрожащей от волнения рукой Мэй приняла предмет и поднесла его к лицо: темно-шоколадные волосы, карие глаза, болезненно-бледная кожа — она помнила себя точно такой. Это было чем-то невероятным и безумным, казалось ей тогда. Ее сердце забилось от безграничной эйфории, заполнившей ее до краев. Мэй невольно рассмеялась, трогая руками свое лицо. Она подняла на Донни взгляд, полный радости и благодарности. — Спасибо!

***

Возвращение Мэй человеческого обличья, как полагал Рафаэль, должно было благотворно повлиять на ее поведение. И в какой-то степени это действительно было так. Мэй словно расцвела, осознавая, что она больше не мутант; однако если говорить о взаимоотношениях Мэй с черепахами, то здесь все стало хуже некуда. Ночами напролет она пропадала, возвращаясь в логово только под утро, а порой и вовсе не приходила, объявляясь лишь спустя день-другой. Каждый раз она приходила с жутким перегаром, пропитанная сигаретным дымом, полусонная и необычайно странная. Ее новый образ жизни не нравился никому, однако пытаться что-то сделать с этим сил также не хватало. Эйприл часто ссылалась на то, что Мэй подобным образом переживает стресс, свалившийся на ее плечи: подобное поведение, по ее словам, вполне характерно для людей. Топить свою боль в спиртных напитках — один из самых эффективных способов. Все они лишь надеялись, что «трудные времена» не перерастут во что-то большее и куда более катастрофическое. Тем утром Рафаэля как и всегда разбудил будильник. «06 PM» — гласили ярко-красные цифры на электронных часах, собранных лично Донни. Кажется, предыдущие Рафаэль угробил во время неудачного пробуждения: будучи невыспавшимся и оттого жутко злым, он, пытаясь утихомирить противное громкое пиликанье, хорошенько огрел часы кулаком. Сейчас произошло практически то же самое, однако вместо прямого попадания по назойливому будильнику он неслабо ударил ладонью по поверхности тумбочки, тут же раздражительно прошипев от резкой боли. С хмурой миной встал, быстро умылся, выливая на ладони воду из пластиковой бутылки, и повязал на лицо красную бандану. Потягиваясь и зевая, Рафаэль вышел из комнаты и направился в додзе, где уже ждали вечно бодрый и энергичный Лео и заспанный Донни, который, должно быть, снова полночи просидел в лаборатории. Они всегда приходили первыми. Через минуту явился и Майки. По своему обычаю он бодрым, несмотря на прорывающийся зевок, голосом сказал «доброе утро» и сел рядом с братьями в позу лотоса. — Как вам спалось, сыновья мои? — заботливо поинтересовался Сплинтер. Черепахи в ответ лишь посмотрели на него вымученными взглядами, сдерживая позывы к зеванию и усердно пытаясь не заснуть на месте. Вставать на рассвете здесь любил только Леонардо — все остальные были закоренелыми совами. Откуда-то из коридора раздался очень громкий шорох, за которым последовал глухой удар. Братья озадаченно переглянулись между собой, сонно хлопая глазами. Уже через мгновение из дверей додзе показалась голова Рафаэля. Хмурым взглядом он оглядел полутемный коридор, и заметил, что дверь в комнату Мэй была открыта нараспашку. Он тут же направился туда, задумчиво сверля тьму в дверном проеме. Зайдя туда, включил свет и увидел девушка распластавшейся на полу прямо посреди комнаты. Посапывая и тихо похрапывая, она, растрепанная и лохматая, успела погрузиться в сон за те недолгие секунды. Рафаэль подошел к ней, присел на корточки и, потрепав по спине, осторожно позвал: — Эй, — в ответ — никакой реакции. Рафаэль позвал ее громче предыдущего: — Мэй! Она медленно разлепила веки и тут же устало простонала, зажмурившись от ударившего в глаза света, а потом буркнула сквозь сон: — Что ты от меня хочешь? — Где ты была? — спросил он с некоторой строгостью и явной настойчивостью. — Я что, обязана перед тобой отчитываться? — Мэй медленно перевернулась на спину. — Лучше оставь меня в покое, пока меня не стошнило прямо на тебя, — накрыв лицо рукой, чтобы свет не бил в глаза так настойчиво, девушка проглотила ком в горле и шумно выдохнула, погружаясь обратно в сон. Рафаэль оглядел ее недовольным взглядом и вдруг отметил иссиня-бордовые пятна на ее шее. Беспокойство быстро сменилось гневом и уколом ревности. Хмыкнув, Рафаэль поднялся на ноги и раздражительно бросил, прежде чем покинуть комнату Мэй: — Лучше проспись. Он выключил свет и с громким хлопком закрыл дверь. Мэй осталась одна. Лежа на полу и наблюдая за плывущими перед глазами пятнами, она усмехнулась — смех ее вышел рваным и глухим, и одновременно пустым каким-то безумным.

***

Мэй плеснула холодной воды себе в лицо и закрыла кран, упираясь руками о умывальник и смотря в зеркало исподлобья. Тяжело вздохнув, она отвела задумчивый взгляд в сторону двери, за которой играла громкая музыка. В туалете была только одна она. Это к лучшему. Мэй уже успела порядком устать от людей. Ее раздражало внимание со стороны бесконечного потока парней, но одновременно она и нуждалась в нем. Нуждалась в подтверждении того факта, что все-таки она человек. Мэй опустилась на пол, усевшись в углу комнаты, и закурила. Дым приятно обжигал легкие, унося с собой тяжелые мысли. Усмехнулась. Телефон в кармане завибрировал. Выдохнув дым, она достала его и, прочитав на экране яркое «Рафаэль», подняла трубку, чеканула тривиальное «алло» и вновь затянулась. — Слушай, я понятия не имею, что ты делаешь, да и мне, честно говоря, нет до этого никакого дела… — затараторил Рафаэль, но Мэй оборвала его: — Ближе к сути. На другом конце линии послышался усталый вздох, который сменился коротким молчанием, после чего Рафаэль с явной напряженностью и легкой паникой в голосе отчеканил: — Кажется, инопланетяне хотят уничтожить Землю.

***

Мэй стремительно шагала по улице, направляясь в сторону площади. В небе мерцали тревожные огни, посеявшие настоящую панику среди жителей Нью-Йорка. Добраться куда-то на транспорте возможным не представлялось: стоило подъехать хоть одному трамваю, и толпа тут же заполняла его до самых краев. Люди готовы были идти по головам, лишь бы только поскорее попасть домой. Город заполнила настоящая паника. А Мэй продолжала шагать вперед. У нее не было практически никакого оружия, в которым бы она действительно могла справиться против инопланетной расы гигантских динозавров, как описал их Рафаэль. Вообще, он рассказал много тревожных вещей. Земля была на пороге конца света. Видя впереди еще большее столпотворение, Мэй резко завернула за угол в узкий переулок, надеясь на то, что там будет куда меньше людей. Пробираться сквозь охваченные паникой толпы как минимум слишком затратно по времени. — Стой на месте! — За ее спиной послышался гневный раз и клацанье зубов. Мэй встала и, сжав кулаки, обернулась лицом к Брэдфорду. Золотые глаза смотрели на нее с враждебностью и презрением, однако стоило ей повернуться, как ненависть сменилась удивлением. — Значит, ты вернула себе человеческое обличие… — Не без чужой помощи. Брэдфорд долго не мешкался: резко сорвавшись с места, он налетел на нее и прижал длиннопалой рукой к стене, угрожающе наставляя когти на шею. — Раз уж твои новые друзья такие умные, — выплюнул он с раздражением, — пусть попробуют объяснить, что происходит. — Кренги вернулись, — сухо отозвалась Мэй, смотря на Криса исподлобья с опасным вызовом. — И у них есть враги, которые хотят уничтожить Землю. — С чего бы им это делать? — Потому что Земля захвачена кренгами. Брэдфорд задумчиво хмыкнул и чуть надавил когтями на шею Мэй — те неприятно впились в кожу, но, тем не менее, не пронзили ее. Однако тут же Брэдфорд столкнулся с сопротивлением: в его бок уперся ледяной ствол, а лицо девушки исказилось в легкой, но жутко самодовольной ухмылке. — Попробуешь убить меня — отправишься следом, — четко проговорила она, смотря Брэдфорду прямо в глаза. А затем усмехнулась, мечтательно смотря куда-то в небо. — Как думаешь, Шреддеру понравится собачья шкура? — Мэй чувствовала что Брэдфорд слегка поднапрягся: то ли он гнева, то ли от волнения вкупе с небольшим страхом. — Или лучше тигриная? А может, идеальным вариантом будет вывесить освежеванное тело над входом? Вот уж точно будет эстетично… — Думаешь, твои дешевые угрозы на меня подействуют? — выплюнул Брэдфорд с пренебрежением и насмешкой. — А это и не угрозы, а вполне себе реальные предупреждения. — Гнусная предательница, — прорычал сквозь зубы Крис. — Ты все же злишься на это? — Мэй картинно нахмурила брови. Ответа не последовало. — Я дам тебе совет, Брэдфорд, — сухо произнесла она, медленно поднимая руку с пистолетом вверх, упираясь дулом прямо в его шею. Теперь они оба висели на волоске от смерти. — Хоть раз подумай получше. Будешь вечно пресмыкаться перед Шреддером как слепая пиявка, кончишь мучительно и глупо. Ее палец слегка надавил на курок, что Крис не мог не заметить. Раздался громкий отчетливый выстрел. Он отпрянул от Мэй, испуганно зажмурив глаза, и уже через несколько мгновений понял, что он не ранен и абсолютно цел. Открыв глаза, Брэдфорд не обнаружил ее на месте. Огляделся по сторонам — Мэй словно след простыл.

***

Количество трицератонов на центральной площади, где они и расположили Генератор Черных Дыр, росло, казалось, в геометрической прогрессии. Неприступной стеной они окружили разрушительную машину, что вот-вот должна была стереть планету Земля с лица космоса. Мэй нахмурилась и проверила количество патронов. Ствол был ее единственным оружием. И еще парочка ножей и сюрикенов, однако применять их против гигантских инопланетных ящеров — идея сомнительная. — Те трое, — сказал Донателло, указав на трицератонов, ставших по разные стороны Генератора, — ученые. Они следят за тем, чтобы все работало исправно. — Отлично! — Решимость в голосе Мэй была слишком большой — в нее тут же устремились всеобщие недовольные взгляды. — Убьем их, и Генератор взлетит на воздух без надзора. — Нет, — отрицательно покачал головой Донателло, — слишком рискованно. В нем заключено слишком много энергии. Если что-то пойдет не так, мы все взлетим на воздух. — И что тогда? — встрял Леонардо, бросая тревожные взгляды на пришельцев. Донни поджал губы и устремил задумчивые глаза в пол. Счет был на минуты, времени на раздумий не было. Да и были ли смысл в них? Что бы Клан Хамато — а они были единственными, кто выступил против трицератонов — ни придумал, силовой перевес на стороне инопланетян. У них есть целая армия и высокотехнологичное оружие, у землян же — металл и дерево. — Просто атакуем, — неуверенно произнес Донни и тут же встретился с негодованием лидера. — У нас нет времени, Лео. Нужно просто надеяться, что мы сможем побить их. Легко сказать. Само собой, это было что-то из разряда невозможного. Но сохранять надежду им только и оставалось. — Вот такая идея мне нравится! — бодро воскликнул Рафаэль и хрустнул костяшками в боевой готовности. Через несколько минут Клан Хамато бросился в бой. Борьба с трицератонами была действительно тяжелой. Ранить их было сложно: высокий рост, гора мышц и грубая, словно камень, кожа — все это создавало для них непреодолимую броню. О том, чтобы подавить кого-то, не шло и речи. Одного за другим, трицератоны раскидывали землян словно тряпичные куклы, но те раз за разом поднимались, не собираясь проигрывать. Уверенно держались лишь Сплинтер и Мэй: первый был настоящим мастером боевых искусств, вторая же попросту была подозрительно спокойна и осторожна. Мэй не била — лишь уклонялась, держа перед собой нож на всякий случай. Стоило ей получиться возможность передышки, даже секундной, и карие глаза тут же начинали бегать по кругу, словно ища кого-то. Казалось, Мэй ждала кого-то. — Не стой столбом! — крикнул ей пробежавший мимо Рафаэль, когда она вновь загляделась вдаль, стоя поодаль от битвы. Тряхнув головой, Мэй тут же переключилась на действия и обомлела, когда увидела несущегося на нее трицератона. Растерянная, она не могла сдвинуться с места. Возможно, она была бы раздавлена динозавром, если прямо в морду тому резко не прилетел метательный нож. Отшатнувшись, Мэй обернулась назад: хмурыми взглядами на нее смотрели Брэдфорд и Ксевер. Глаза ее округлились в удивлении, а губы расплылись в едкой ухмылке, когда она заметила, что трицератонов атакует весь остальной Клан Фут. Все идет так, как нужно. — Сплинтер… — злобно процедил сквозь зубы Шреддер, когда, повалив на землю одного из инопланетян, завидел своего старого врага и бывшего брата. Прищурив глаза, он окинул лидера Клана Хамато полным безумной ненависти взглядом. Сплинтер посмотрел на него с не меньшим гневом и горечью, однако быстро усмирил в себе злобу. — Я никогда не прощу тебя за то, что ты сделал с Мивой, — мрачно произнес Хамато Йоши, прикрыв глаза. — Однако сейчас мы должны оставить нашу войну и спасти мир от разрушения. Он посмотрел на Шреддера с надеждой на принятие и понимание. Конечно, им обоим претила подобная мысль, но другого выхода не было. В конце концов, если сейчас не остановиться, погибнут все. Шреддер тяжело вздохнул и согласно кивнул, а потом добавил, чуть погодя: — Только не жди, что так будет всегда. Его ненависть никогда не угаснет. Тигриный Коготь крепко сжал в лапах меч и набросился на одного из трицератонов с боевым рыком: клинок прошелся по боку инопланетянина, оставляя глубокое ранение. Он болезненно взвыл и упал на колени, хватаясь за кровавую рану. Тигриный Коготь нахмурился и приготовился идти на следующего противника, однако услышал позади знакомые шаги: решительные, быстрые и относительно негромкие. Резко обернувшись назад, он тут же встретился мордой с ногой Мэй в массивном ботинке. Удар вышел тяжелым: Такеши отшатнулся и схватился за ноющую щеку, злобно прорычав. Сначала он совсем не узнал Мэй — он привык видеть в ее образе мутантки; однако горящие от жажды крови глаза выдавали ту самую Мидзуно Мэй. — Ты… — злобно прошипел он. — Я, я. Я так рада, что этот момент пришел, Такеши. Не представляешь даже, насколько. — Мэй вытащила ствол и нацелила его прямо на Тигриного Когтя. — Спала и грезила о твоей истекающей кровью тушке. Она резко нажала на курок, направив оружие прямо в лоб мутанта — тот успел увернуться, и пуля, прорезав воздух, пронеслась мимо его лица. Тигриный Коготь уставился на Мэй с боевой яростью. Он решил не мешкать и не ждать, когда она выстрелит в него с точным попаданием, и потому поспешил наброситься на нее. Мэй была безоружна: у нее был лишь ствол, который рано или поздно изжил бы себя. Против него у нее нет никаких шансов. Мэй нисколько не испугалась резкого наступления. Она была полна решимости, ярости и жажды возмездия. Не было ничего, что бы остановило ее прямо сейчас. Она подцепила пистолет на ремень и подпрыгнула высоко вверх, ступая ногой прямо на стальной клинок Тигриного Когтя. Толчок от него стал только сильнее — Мэй перескочила над головой мутанта и оказалась за его спиной. Такеши не помедлил с действиями и тут же развернулся, взмахивая мечом. Лезвие пронеслось прямо над ее головой, однако Мэй смогла увернуться, после чего схватила Тигриного Когтя за руку, крепко сжимая запястье, ударила локтем ему в челюсть и заломила захваченную лапу, заставив выронить из рук оружие. Тут же она отпихнула его ногой в сторону, оставляя в распоряжение Тигриного Когтя лишь голые руки. — Ты убил мою мать! — злобно выцедила Мэй. Она сжала кулаки до боли, загнанно дыша от нахлынувшей боли и ярости. — Ты убил Карай! Подпрыгнув, она ударила Такеши ногой под солнечное сплетение — он упал, глухо кашляя в попытках восстановить дыхание. — Ты отнял всех, кого я любила! — Ее голос надломился, из глаз хлынули слезы. Все еще кашляя, Тигриный Коготь поднялся на ноги, смотря на Мэй надменным взглядом. — Верно, — насмешливо бросил он, выпустив когти. Замахнувшись, Тигриный Коготь ударил ее лапой, заставив ее отпрянуть и вытащить нож-бабочку в качестве какой-никакой самообороны. Мэй вновь бросилась на Тигриного Когтя в ту же секунду: стоило ей занести руку для удара, и он схватил ее за запястье, поднимая над землей. — И мне следовало убить тебя вместе с ними. Пальцами он сжал ее подбородок, впиваясь когтями в кожу — Мэй зажмурилась и принялась брыкаться, однако все ее удары для Такеши были совершенно незначительны. Она рычала от злобы, вызванной бессилием и горечью, и все продолжала избивать торс мутанта ногами. — Тебе везет каждый раз — ты остаешься жива. Тигриный Коготь швырнул Мэй в сторону, приложив спиной о дерево — она болезненно простонала, упала на землю и согнулась пополам от боли в позвоночнике. — Но не думай, что это потому, что это от большой силы у тебя выходит, совсем нет. — Он подошел к ней и резко поднял за грудки, тряхнув и вызывая у Мэй волну головной боли. Из носа хлынула кровь. — Ты слишком слаба, девчонка. Все, на что ты способна — бегство. Мэй в ответ брызнула смехом, выплевывая вместе с этим несколько капель крови ему в лицо. — По крайней мере, я не ручная зверушка больного ублюдка с манией величия. Слова Мэй страшно разозлили его. Сорвавшись на звериный рев, он с разворота отбросил ее назад, ближе к центру площади, где расположился Генератор Черных Дыр. Лежа на земле, Мэй раскашлялась с новой силой, однако сдаваться не спешила. Превозмогая боль, она поднялась на ноги и, тяжело дыша, направилась в сторону Тигриного Когтя, направляя на него дуло пистолета. Тихий рык — выстрел. Громче — еще один выстрел. Яростный рев — и еще. Тигриный Коготь каждый раз уклонялся, пока наконец не подобрался поближе к Мэй и не вонзил нож ей в бок. Она рвано выдохнула, хватаясь ладонями за оставленную рану. Теплая кровь хлынула незамедлительно, окрашивая в багровый ее бледные руки. Болезненно хрипя, Мэй сделала несколько шагов в сторону, прежде чем обессиленная упала на колени. Дрожащие руки сминали пропитавшуюся кровью мятного цвета рубашку, пока растерянные карие глаза, наполненные слезами, бегали по округе. Мэй чувствовала, как боль расползается по телу и как лишает ее последних нитей, связующих с реальными миром. Время на таймере стремительно утекало. Сплинтер стремится к Генератору Черных Дыр так быстро, как только может. С вытянутой вперед рукой он с надеждой и одновременно ужасом смотрит на то, как секунда тает за секундой. Но это отнюдь не конец. Он сможет всех спасти, сможет… Холодная сталь пронзает его тело насквозь, с хрустом врезаясь в плоть. Сплинтер рвано выдыхает и хрипит, обмякая на клинках Шреддера. Остаются считанные секунды. Обессиленное тело падает на землю, погружаясь в багровую лужу крови. Сплинтер делает последние, жутко болезненные вдохи-выдохи. Его веки медленно опускаются, а рука так и не дотягивается до Генератора. Старуха-смерть уводит Сплинтера в Царство Мертвых. Последние мгновения. Шреддер ликует, упиваясь кровью. И плевать, что его вендетта стоила судьбы всего человечества. По крайней мере, он в итоге вышел победителем. И плевать ему на конец света. Генератор Черных Дыр пришел в действие. — Сегодня ты умрешь, — едко проговорил Такеши, нависнув над Мэй грозной тенью. Эти слова прозвучали для нее как приговор. Нет-нет, она не может. Не так, по крайней мере. С ее губ сорвалась горькая усмешка. — Если мне суждено умереть… Все, что находилось на земле, стало медленно подниматься вверх, стремясь к яркому белому свету под небесами. — Я утяну тебя за собой. Мэй посмотрела на Тигриного Когтя с дикостью во взгляде и широко ухмыльнулась окровавленными губами — гримаса была по-настоящему жуткой и безумной. Вскоре вслед за мелкими предметами, вроде камешков и листовок, уже скрывшихся в поднебесной белоснежной пустоши, стали подниматься объекты покрупнее. Сама Мэй стала медленно взлетать вверх. Она тут же ухватилась за Тигриного Когтя, крепко сжимая пальцами ткань его одежды и тем самым удерживая мутанта подле себя. Мэй нарочно медленно достала пистолет, снисходительно усмехнулась, изогнув брови в демонстративной печали, и приставила дуло под его подбородок, с наслаждением наблюдая, как морда Такеши вытягивается в гневе и… Страхе. Страхе перед неминуемой смертью, которая настигнет его при любом раскладе — и ее тоже. Они оба понимают, что не выберутся отсюда, как бы не старались и не боролись. — Мэй! Она с удивлением посмотрела вниз — Рафаэль с растерянностью смотрел на нее, разрываясь от злобы и боли. Он только что потерял сенсея. Не может же он потерять и ее. Мэй в ответ лишь дернула уголком губ, демонстрируя печальную улыбку. Затем она поднялась слишком высоко — и Рафаэль уже не мог различать всех эмоций на ее лице. — Я даже рада, что все закончилось так… — протянула Мэй со стекающими по щекам горькими слезами, посмотрев Такеши в глаза. В последний раз. Короткий смешок — звук выстрела растворился в воздухе, эхом разнесшись по бесконечным округам. Свет становился все ярче и ярче, а боль утихала… А затем все резко сменилось непроглядной тьмой, где не было ни света, ни звуков. Лишь пустота.