Презренная

В сравнении с Нью-Йорком, погода в Токио стояла теплая, несмотря на хмурые облака в небе, что застилали собой солнце. Дул прохладный ветер, навевая незамысловатую мелодию шелестом листьев. Улица была тихой, и лишь машины изредка проносились по дороге — то была окраина города, расположившаяся недалеко от густых лесов, и здесь не было столь бурлящей жизни, как, например, в центре, что никогда не утихал. По выложенной камнем дорожке шагала лишь Мэй, глухо стуча тракторной высокой подошвой ботинок. Длинные курчавые волосы — локоны угольного парика — трепал ветер, и пряди неприятно били по лицу, заставляя девушку то и дело морщиться и поправлять их. С каждым шагом сердце пропускало удар — чем дальше Мэй шла, тем сильнее тонула в омуте воспоминаний. Здесь, на этих светлых улицах, она когда-то давно, более десяти лет назад, играла с отцом. Он шел нарочито неспешно, пока девочка, веря в собственную сообразительность, пряталась за деревьями, кустами, во дворах — словом, где ни попадя; а отец искал ее. Конечно, порой такие игры не обходились без казусов: ворчливые соседи, как, впрочем, и сторожевые собаки крупных пород, не слишком-то любили чужих детей на своих участках. Мэй невольно улыбнулась, предаваясь воспоминаниям: связанного с отцом осталось так мало в ее памяти… Она потеряла его совсем рано, толком не успев осознать всю его теплую любовь. А затем разум словно пожелал избавиться от этих радостных воспоминаний; и все, что Мэй действительно хорошо и четко запомнила об отце, — это его похороны. Она замерла в десятке метров от своего старого дома. Он нисколько не изменился: лишь, кажется, постарел. Из этого места так и веяло смертью — Мэй нахмурилась, тяжело вздыхая. Покинув дом, она больше никогда не приходила сюда. Первое время — ввиду своего малого возраста, а после — из-за страха. В этом месте похоронены ее любовь и право на счастье. От одной мысли о том, что она однажды придет сюда, сердце обливалось кровью. Но, решила Мэй, пришло время столкнуться с призраками прошлого. Поправив лямку рюкзака, который покоился у нее за спиной, она направилась ко входу в дом. Дорожка, ведущая к крыльцу, местами потрескалась; в трещинах проросла трава. Газон, лишенный всякого ухода, зарос; да и в целом дом стал выглядеть несколько изношено. На двери крест-накрест расположились полицейские ленты, свидетельствующие о том, что дом опечатан. Мэй поднялась по ступенькам, медленно и осторожно, словно те могли рухнуть, и коснулась ладонью дверной ручки — металлический холод тут же обжег пальцы, заставляя на мгновение выпасть из реальности. Эиджи открыл эту дверь и увел ее навсегда. — Ты кто такая? Скрипучий недовольный голос заставил Мэй нахмуриться в напряжении и обернуться на его источник — за забором соседнего участка стояла покрытая морщинами, словно изюм, пожилая женщина. Лицо ее было глубоко мрачным, взгляд — презрительным и надменным. Мэй не помнила такой: вероятно, люди, что жили здесь когда-то, съехали, и теперь здесь поселилась эта довольно неприятная, судя по одному ее виду, старуха. — Где семья Мидзуно? — спросила Мэй, разыгрывая недоумение. — Они здесь больше не живут, причем очень давно, — буркнула она. Мэй вскинула брови, выражая удивление. — Ты, видно, всю жизнь проспала… Мертвы Мидзуно, мертвы! Мэй так и норовило ответить: «Не все из них». Но она промолчала, подавив в себе это странное желание. — Так что проваливай! — бросила бабулька напоследок и поковыляла в свой дом, опираясь на трость. Мэй перекривилась ей вслед, демонстрируя безграничную неприязнь. Старая карга! Фыркнув себе под нос, она спустилась с крыльца, направляясь прочь от дома. Однако то было временно: стоило старухе скрыться в своем жилище и включить какие-то отвратительные старые песни — они гремели так, что слышно было даже на улице, сквозь закрытые окна, — и Мэй тут же вернулась обратно, принявшись пристально оглядывать здание. На кухне по-прежнему висели темно-зеленые занавески, которые, задвинутые, скрывали то, что было внутри. Интересно, изменилось ли там что-нибудь? Через дверь Мэй войти не могла: взламывать замок — дело кропотливое и требующее должных навыков; она же не хотела тратить время. Зато спрятанный под джинсовой курткой ствол подсказал ей решение проблемы. Окинув округу вороватым взглядом — абсолютное одиночество, — Мэй спустилась с крыльца и направилась на задний двор, где, выхватив пистолет, выстрелила в одно из окон первого этажа — стекло разбилось вдребезги, предоставляя свободный вход. Хвала небесам, шум ничье внимание не привлек. Впрочем, сейчас была среда, рабочий день, и из всех соседей отсиживалась дома, вероятно, только эта мерзкая старуха с не менее мерзкой музыкой… Чудно. Мэй встала ногами на выпирающую часть стены, закинула внутрь рюкзак — он упал с глухим стуком и бульканьем, — и забралась через окно внутрь, осторожно огибая торчащие по краям рамы осколки. Внутри было темно и мертвенно тихо. Лишь стекло хрустело под ногами, разбивая фарфоровое безмолвие. В воздухе витала пыль; она же скопилась и по всем поверхностям. То была комната отдыха. На стенах по-прежнему висели картины — пейзажи, портреты, — что так любила ее мать; за стеклом в стенке стоял сервиз, которым, кажется, ее семья не пользовалась ни разу в своей жизни. Цветы, что бережно растила ее мать, умерли и высохли, обратившись уродливыми сгорбленными ветками. Окинув безжизненные останки роз пустым взглядом, Мэй поджала губы и направилась дальше. Покинув комнату, она тут же столкнулась с лестницей, ведущей наверх. Неуверенно прошла вперед, осторожно касаясь перил и собирая с них пыль кончиками пальцев. Будучи ребенком, она часто съезжала по ним аккурат со второго этажа, за что ее каждый раз отчитывала мать, мол, все кости себе переломаешь. Посмотрев наверх, Мэй увидела лишь непроглядную тьму, но стала медленно подниматься. Там не было света и звуков — лишь скрип половиц и ее собственное учащенное сердцебиение. Дверь отворилась со скрипом, впуская Мэй внутрь — свет, льющийся из окна, тут же ударил в глаза. Пыль витала в воздухе, кружась в неспешном танце. Ее комната осталась все такой же: лишь постель, что была оставлена в небрежном состоянии, теперь пустовала — остался только голый матрас. На небольшой полке у изголовья кровати все так же покоились различные мягкие игрушки, многие из которых были подарены приятелем ее матери, Шоджи, и в центре — семейное фото Мидзуно. Плюхнувшись на кровать, Мэй подхватила его, заваливалась на бок и стала разглядывать. Отец, мать, она сама — все они были вместе, живые и счастливые. Мэй улыбнулась, утирая скатившуюся по щеке слезу. Вот бы снова стать той маленькой счастливой девочкой, что не видела ненависти и боли, крови и смертей, пламени и пепла… Но та девочка мертва, как бы Мэй ни хотела верить в обратное. Возможно, она сама ее и убила. Мэй аккуратно извлекла фотографию из-под стекла и рамки и, сложив ее, спрятала в карман, подскочив на ноги. Мэй вдруг услышала громкий отчетливый шорох и вздрогнула, напрягшись, — сердце пропустило удар. Ее лицо вытянулось в немом ужасе, и она бросила настороженный взгляд в сторону двери. Крики, выстрелы, всхлипы, грохот — все смешалось в голове ужасным гулом, ломающим кости и раздирающим сердце. Мэй сжала пистолет в руке и украдкой направилась к двери. Выглянула в коридор: никого и ничего — полутьма, нарушаемая лишь светом с первого этажа, и давящая вязкая тишина. Взгляд сам пал на дверь, ведущую в комнату матери. Мэй сглотнула, сильнее прежнего сжав пистолет дрожащими пальцами, и зашагала вперед, скрипя половицами. Тревога нарастала, съедала душу; Мэй резко распахнула дверь, влетела в помещение, но… Не застала там никого. И ничего. И в этот момент ей стало по-настоящему страшно. Все совсем как в ту ночь: хрустальная тишина, натянутая струнами, вязкий воздух, холод стен и металлический привкус во рту… Нет. Здесь ничего нет. Только она и ее память. Мэй прошла вперед, завороженно оглядываясь по сторонам. Эта комната все же претерпела изменения — очевидно, здесь что-то передвигали и осматривали. Полиция, должно быть… Интересно, пытались ли ее искать? Что было бы, вызволи ее кто-нибудь из рук Шреддера? Медленно вступая вперед, Мэй провела ладонью по стене, по поверхности туалетного столика, цепляясь взглядом за пустой старый флакончик из-под духов — единственный предмет на деревянной поверхности, — и вдруг замерла. На полу, впитавшись в деревянные скрипучие доски, сияло глухое, относительно небольшое пятно. Кровь. Пронзительный крик разрывает воздух. Челюсти, сжатые в невероятном напряжении, начинают ныть от боли, как и зубы; покусанные губы дрожат, глаза наполняются слезами. Бездыханное тело матери все еще лежит на кровати. В висках пульсирует, уши закладывает. Мэй отпрянула назад, судорожно выдохнула и лихорадочно отвернулась — и столкнулась взглядом с зеркалом. Покрасневшие дикие глаза впились в отражение на тусклой и грязной, но оттого не менее точно передающей ее черты поверхности. Всматриваясь в свое болезненно-бледное лицо, Мэй потянулась к парику и стянула его с головы: обрезанные до подбородка темно-шоколадные волосы, сухие и растрепанные, упали вниз. Она слишком похожа на свою мать. — Мэй-Мэй… — Нежный голос Айи разорвал тишину стрелой, врезаясь в сердце сквозь мясо и кости. Лицо Мэй вытянулось в ужасе: мать стояла позади нее, смотрела на свою дочь печально-любящим взглядом. Мэй дернула плечом — нервы сдавали. Пламя растекалось по венам; ей хотелось драть кожу и выть, выть от боли и горечи. Не выдержала, схватила флакон и швырнула в зеркало. Оно, подобно образу матери, рассыпалось на осколки, которые вмиг разлетелись по округе. Мэй отшатнулась назад и рухнула на колени, содрогаясь в рыданиях. Слезы перехватывали дыхание, боль съедала душу; она согнулась пополам, прижимаясь лбом к полу и зажмуривая глаза… И сорвалась на громкий крик, от которого так и жгло горло. Отчаяние и безумие повисли в воздухе, с каждой секундой все больше отравляя его. И лишь стены будут им свидетелями.

***

Лужи цветастого бензина растекаются по полу, охватывая каждый квадратный сантиметр комнаты. Сладковато-едкий запах жжет воздух и бьет в нос. Мэй спускается по лестнице неспешно, решительно и слепо смотрит перед собой, держа в руке канистру — бензин разливается сквозь открытое горло, тянется за ней по ступенькам… Она останавливается в одной из комнат, небрежно отбрасывает сосуд в сторону и окидывает помещение горьким взглядом. Скоро все это — вся память о ее семье, ее корнях, ее трагедии, ее агонии — исчезнет и обратится в прах. Она сможет отпустить прошлое, лишь уничтожив его. Мэй достает из кармана спички и подпаливает одну. Колеблется, но затем решительно вздыхает и вставляет спичку в коробок, ко всем остальным — он вспыхивает огнем в ее ладони. Уже не медля, Мидзуно бросает его в лужу бензина, и он вспыхивает пламенем, что вскоре расползется по всему дому, уничтожит его, оставив после себя лишь пепелище.

***

Черные клубы дыма, которыми горящий беснующимся пламенем дом Мидзуно отравлял всю округу, застилая бледно-голубое небо, не мог остаться без внимания. Уже скоро здесь собралось с десяток пожарных, поливающих здание пеной со всех сторон; но огонь, казалось, не думал униматься и с каждой минутой распространялся все больше и больше, пожирая и разваливая дом изнутри. С минуту-другую подоспела полиция. — Что здесь произошло? — спросил один из блюстителей полицейских, подойдя к сидящему в машине пожарнику. — Дом загорелся, — кратко отозвался тот. Полицейский что-то пробормотал себе под нос и направился к соседке, которая и позвонила в службу спасения. Старушка, держась за сердце, стояла на крыльце своего дома, с ужасом в глазах глядя на горящий дом. — Здравствуйте, Мисима-сан, — любезно поприветствовал он женщину, которая ответила ему лишь растерянным взглядом. — Не расскажете, что здесь произошло? — Я сама-то толком не знаю… — растерянно пожала плечами она. — Я была на кухне и готовила пирог, а потом вдруг смотрю в окно и вижу — дом горит! Ну, я сразу и позвонила на сто десять… Полицейский в ответ понимающе покачал головой и призадумался, пристально смотря на горящий дом. — Здесь окно выбито! — услышал он от одного из пожарных и тут же помчался к дому Мидзуно — старуха Мисима поплелась следом, движимая вмиг вспыхнувшим любопытством. И правда — выбито… Полицейский задумчиво потер затылок, глядя внутрь: там лишь пламя, дым и полная разруха. Увидев, что старушка подоспела следом, он без промедлений спросил ее о том, видела ли она кого-нибудь подозрительного за сегодняшний день в этом районе. — О, еще как видела! Такая противная девка! Еще и рожу мне скорчила… — Что она делала? Расскажите как можно подробнее. — Я, значит, вышла мусор на улицу выставить… И вижу: здесь, на крыльце, — Мисима кивнула в сторону дома, — стоит она. Я спрашиваю у нее, кто она такая и что здесь делает, а она спросила про семью Мидзуно. Я сказала, что все они давно померли, и попросила ее уйти. Ну, она и ушла… — Ясно, — сухо отозвался полицейский, о чем-то задумавшись. — Вам нужно будет проехать в отделение и рассказать все следователю. — Мисима-сан кивнула в ответ, и полицейский обратился к пожарному, что только что выбрался из дома. — Что там? — Ничего, — ответил тот. — Там никого нет, но… Я могу с уверенностью сказать, что это был поджог. Пока полицейские вместе с пожарными ломали головы над тем, кому именно пришла идея предать опечатанный дом покойной семьи Мидзуно пламени, Мэй была уже достаточно далеко, чтобы успешно скрыться из виду. До нее доносился лишь далекий вой сирен… Ступая твердо и решительно, она на ходу сняла с головы жутко неудобный парик, от которого пекло в голову, и рюкзак и отправила все это в ближайшую мусорку, которую также предала огню, бросив туда петарду. Она обратит в пепел все, что столько лет отравляло ее сердце, и заставит ее врагов умереть, крича в агонии.

***

Встревоженный шепот пронесся в толпе членов Клана Фут, собранных в главном зале, где, как правило, разместившись на величественном троне из ледяного камня, восседал Шреддер. Приказ собраться здесь поступил совершенно внезапно и, к тому же, не имел отправителя. Требование неизвестного разнеслось по клану стремительно быстро и тут же повлекло за собой ряд вопросов. Например, кем был тот, кто отдал этот приказ? Неужто Шреддер вернулся из Нью-Йорка? Но тогда для чего такая конспирация? Может, случилось что-то по-настоящему будоражащее? Ответов не знал никто; однако многие отчего-то придерживались следующего мнения касательно загадочной персоны: то был вовсе не Ороку Саки. И это оказалось действительно так — подтверждение долго ждать себя не заставило: молния разорвала небеса на куски, оставив паутину ярких трещин, и массивные двери отворились с глухим скрипом. Твердой походкой, с горящими решимостью глазами, в зал вошла Мидзуно Мэй, моментально приковав к себе самые разные взгляды: удивленные, недоумевающие, презрительные, взволнованные… Все так же горделиво и властно Мэй поднялась по ступенькам к трону лидеров Клана Фут. Развернувшись к толпе, она окинула ее стальным взглядом, внутренне сгорая от волнения, подняла голову и громко произнесла: — Члены Клана Фут! Гул тут же угас, и все внимание было приковано к Мэй. — Я собрала вас здесь, чтобы сообщить вам о крахе империи Шреддера. Всеобщее негодование тут же возродилось, расходясь с новой силой. — Ороку Саки с позором проиграл Хамато Йоши, что окончательно ознаменовало его падение. Карай — его наследница — мертва. Голос Мэй едва заметно дрогнул, но она попыталась сдержать себя в руках. Люди смотрят на нее, слушают ее, и они должны видеть в ней силу — никакой слабости, никакого страха. — Ее убил Тигриный Коготь! — резко добавила она, зная, как эти слова будут восприняты другими. — Он, как и прочие приближенные Шреддера, предали Клан Фут, разобщили его и бесчестно опорочили, оставив после себя руины и вопиющий хаос. Ложь и правда, перемешанные друг с другом, в конце концов, дают историю, не терпящую никаких сомнений. — Все они осквернили честь Клана — но я намерена вернуть ее. И, более того, я намерена восстановить справедливость. Не будет пощады тем, кто нанес нам такое оскорбление, и не будет милости тем, кто пролил кровь! Вы последуете за мной? Будете ли бороться во имя этой идеи, во имя величия и чести Клана Фут?! Голос эхом разлетелся по помещению, ударяясь о холодные стены. На мгновение толпа замерла в абсолютном молчании; однако спустя считанные секунды тишину нарушили восторженные возгласы. Один за другим, люди падали ниц перед ней, и Мэй чувствовала, как вот-вот оторвется от пола и вспорхнет гордой птицей. Губы дрогнули в победной ухмылке. До чего же податлива толпа и как же легко ей манипулировать… Мэй бросила холодный взгляд из-за плеча на трон, что расположился за ее спиной, и сделала несколько шагов в его сторону, размещаясь на холодном камне. Закинув ногу за ногу, она положила сжатые в кулаки руки на мраморные подлокотники и окинула подчиненных перед собой повелительным взглядом. В конце концов, Мэй обошла всех. Теперь-то у нее есть власть, есть сила; и меч воздаяния занесется над головами всех ее злейших врагов.