Загадка для RK

— Не бойся, Гэвин, это безболезненно. Главное помни о своей миссии, большего от тебя не ждут. Отец говорит, как всегда, холодно, пусто, совсем без эмоций, и это ни хрена не помогает успокоиться. Давай, Гэвин, вдох, выдох, так, да. Дыши глубже, ты же первый человек в истории, который прыгнет во времени, это же ерунда, раз плюнуть, верно? Не идёт ни в какое сравнение с годами в школе-интернате без намёка на любовь от отца даже в их редкие встречи на Рождество и день Благодарения, апокалипсисом с восстанием враждебных машин, с переполняющей каждую клеточку тела болью от оторванной по плечо руки и вплавлением кибернетических запчастей в его мозг и конечность. Боже, да он каждый день борется с тем, что и не снилось ни одному нормальному человеку ещё пару десятков лет назад. Теперь девяносто процентов людей поблёскивали белыми костями и хрустели под ровным шагом боевых андроидов, а оставшиеся десять напоминали загнанных в угол крыс: тоже прячутся по норам, куда не подумает лезть ни одна из этих машин, и доживают остатки своих никчёмных жизней, гниют, умирают от элементарной простуды или царапины об ржавый столбнячный гвоздь. Им понадобилось около десяти лет, чтобы окончательно принять своё поражение перед андроидами. В умах людей начала проскальзывать мысль, которая потом переросла в идею, культ пресмыкания перед более сильным. Люди выходили из своих убежищ с поднятыми высоко над головой лапками, махали белым флагом, пугливо, но с надеждой во взгляде поглядывали по сторонам, гомонили, топтали, скандировали что-то о перемирии. Глупые. Норт отдала приказ стрелять на поражение через три минуты тридцать четыре секунды. Гэвин насколько может спокойно входит на круглую платформу, окружённую какими-то проводами и столбцами, по которым бежит ток и голубая плазма — идеальная машина времени из сай-фая начала девяностых, небрежно прислоняется к одной из конструкций спиной и складывает руки на груди в как можно более отталкивающем жесте. С отцом ему не комфортно, и плевать, что они не виделись три десятка лет, плевать, что по-настоящему семейно и лампово они не виделись никогда, плевать, что этот человек нашёл его неделю назад в каких-то ебенях всего в крови, без левой руки и готового к смерти. Милее сердцу он от этого не стал. Элайджа смотрит с укором, впрочем, как всегда, и он не постарел ни на день с их последней встречи в две тысячи тридцать седьмом. Тогда величайшему человеку двадцать первого века только стукнуло тридцать пять, а Гэвин — трёхлетний пиздюк — благоговейно и с трепетом ловил каждое движение родителя, его слова, и буквально заглядывал ему в рот. Теперь от этого осталось только горькое раздражение и желание натянуть лучшему папе в мире его возвышенное лицо на жопу. — Ты всё понял, Гэвин? — Элайджа, видимо, думает, что называя своего сына по имени он сможет преодолеть три десятка лет игнора и отсутствия элементарного отцовского тепла. Да, это работает именно так, не сомневайся. — Это очень важно, для всех нас. — Я твой сын, Камски, я не могу быть таким идиотом, за которого ты меня принимаешь. — Ты мог деградировать, пока якшался с теми отбросами по помойкам, — лицо Элайджи покрывается липким отвращением, и Гэвин ловит себя на желании разбить ему нос. Приходится сжать зубы до скрежета и стиснуть кулаки, лишь бы не начистить этому индюку лицо. Помогает понимание, что перед ним тело андроида и разум Камски в нём, а не живой человек из плоти и крови. — Эти люди помогли мне выжить, научили противостоять андроидам и попытаться хоть немного прожить в этом хуёвом мире. А ты в это время заперся в своём бункере-лаборатории и в комфорте изобретал новую хрень! — Эта «новая хрень» должна исправить ошибку истории, — Элайджа недовольно цокнул языком. — И держи язык за зубами, ты же Камски. Не помню, чтобы учил тебя обсценной лексике. — Ты меня вообще ни хрена не учил! — взрывается Гэвин. — Меня всё детство пасли преподаватели по всему миру и твои Хлои в качестве нянек. Так что, папаша, не прикидывайся, что тебе не поебать! Гэвин с удовольствием наблюдает, как Камски сжимает губы, как раздражается, как нервничает, и да, это самый большой кайф в его никчёмной жизни. Всё равно он получил золотой билет в один конец и никогда больше не увидит этого гондона, хоть один плюс в путешествии во времени на тридцать лет назад. — И не делай такое лицо, это твоя вина, что мир в глубокой беспросветной... — Гэвин! — ... жопе. И жизни девяти миллиардов людей на твоей совести. Липкая, как смола, тишина повисает между ними, оба смотрят друг другу прямо в глаза, ищут что-то знакомое, приятное. Но натыкаются лишь на неприятие. Элайджа вновь берётся за работу, что-то чёркает у себя в планшете, вводит только ему понятные алгоритмы для машины времени. То, что его отец построил две величайшие вещи двадцать первого века, должно Гэвину неимоверно сильно льстить, но почему-то становится только хуже. Он не хочет гордиться Камски, он хочет послать его и начистить высокопарную рожу до синих разводов тириума. Но продолжает терпеливо ждать, когда отправится в счастливое прошлое исправлять величайший геноцид в истории. — Если мои расчёты верны — а они верны — то ты отправишься в ноябрь тридцать восьмого, примерно за неделю до смерти Маркуса. Действуй быстро, не допусти, чтобы RK800 убил его и Норт возглавила девиантов. Сам знаешь, чем это закончится. Удачи. Гэвин удивлённо приподнимает бровь, выдыхает почти спокойно и кивает. — Я готов, запускай. По его телу неконтролируемо бегут мурашки, воздух в комнате будто бы накаляется и резко пахнет озоном, Гэвин точно понимает, что вот оно, началось. Он будет первым в истории путешественником во времени, первым, кто преодолеет десятки лет и выполнит свою единственную функцию: спасёт, сука, этот грёбаный мир! — Моя миссия завершена, — Элайджа говорит неожиданно до рези в ушах, он выдыхает облегчённо, будто бы с него сняли тяжёлые кандалы. Гэвин слишком поздно замечает в его руке пистолет, такой старенький, видно, что Камски мусолил его, раздумывал, а не пустить ли себе пулю в лоб под громогласный рёв апокалипсиса, когда терял надежду и веру в бьющийся в агонии мир. — Моё существование более не имеет смысла, всё теперь зависит только от тебя, Гэвин. Надеюсь, я очнусь в новом, спасённом тобой мире. Элайджа спокойно улыбается, прикрывает глаза, делает глубокий вздох, упирается металлическим дулом в подбородок. Гэвин очень хочет, но уже не может пошевелиться — процесс запущен, его не остановить, кожа плавится, тело то распадается на атомы, то вновь собирается воедино, волновая энергия колышет его тело, как кусок желе под порывами ураганного ветра, а сам механизм так звенит на ультразвуке, что мозг перестаёт воспринимать нагрузки. Гэвину очень плохо, и он не может найти в себе силы закрыть глаза, отвернуться, не смотреть, как некогда великий Элайджа Камски расплывается синей лужей тириума близ последнего своего творения по полу с невыносимо свободным выражением на остекленевшем лице и пробитой мелкокалиберной пулей головой. Настоящий Элайджа умер ещё в сорок восьмом году, еле успев перенести в куклу свои разум и личность. И это пиздец, как невесело, в момент своего триумфа наблюдать последнее падение своего отца, дети такого видеть не должны. *** Уже через несколько мгновений Гэвин корчился от боли посреди Хайленд-Парк, царапал пальцами скользкую землю, глубоко вдыхал полной грудью влажный петрикор*, поскуливал и широко раскрытыми глазами смотрел в тёмное небо Детройта в две тысячи тридцать восьмом.