А чего ты тогда хочешь?

      Чувство одиночества на Рождество — самое мерзкое из того, что только можно испытать. Чешир помнит, как праздновала его в сорок втором. Всё тот же мерзкий бункер, Ларита этажом выше, но всё ещё в десятках метрах под землей, пьет шампанское с этими... этими!... варварами. С фашистами. Надела сюртук и юбку-карандаш, даже туфли. Вроде бы военная форма, а вроде жемчужные кудри особенно пышные, блестящие, несмотря на месяцы изоляции от солнца, в холодном, душном алюминиевом жерле.       Про Китти этого не скажешь. На ней вынужденное заточение с внутренней борьбой инстинкта самосохранения и морали сказались как никогда пагубно. Сиреневые волны из объемных и шелковистых превратились в мелко-вьющиеся густые, но вечно "осевшие" локоны, которые девушка высоко собирала, чтобы прятать под фуражкой. Кожа на руках сохнет, зернится и слезает мелкими сухими шматочками.       Девушка смотрит в зеркало. Освещение в её каюте оставляет желать лучшего, из-за него бледная кожа кажется прозрачной, а тени под затянутыми пеленой автоматизма, потухшими глазами, темно-синими. На детском лице старческая усталость.       Джин пьёт в одиночку. Ларита выругается на своём грязном, грубом немецком, который все здесь из мягкого, ласкового языка превратили в непрерывную брань и угрозы в каждом звуке, выбьет из рук бокал, и погонит спать. Но это Рождество. Старшей с её фашистской манией превосходства нет. Она наверху, празднует, а младшая... а младшая прислушивается к мученикам, за стеной. Опыты, которые ставят в здешних лабораториях, прерываются на краткий праздничный отпуск. Раньше приходилось засыпать под нескончаемые стоны, крики боли. Притихшие военнопленные — вот он её рождественский подарок.       Вышло так, что в течение пятидесяти лет, Китти не удавалось отпраздновать Рождество. Только сейчас поняла. После второй мировой, когда разбежались с сестрой, перед пробуждением в нынешнем Лондоне, произошел провал с мелкими приключениями, которые происходили в течение полу года, года. Но зима ускользала прямо из под носа.       Это первый декабрь, за пятьдесят лет. Это первое Рождество, после того, в бункере. И в этот раз всё разительно отличается. Чешир на каблуке, как и хотела, как ей всегда и нравилось. Костюм от прежних мало отличается, но он бархатный и то, как ткань не отражает свет, впитывая его, создавая иллюзию не материальности — именно то, что Китти в бархате, дорогом бархате, нравится. У Шерлока один из повседневных был таким, девушка даже не сразу поняла от чего свет и тень на нём такие не реалистично-поглощенные. Позер.       Чешир смеется — докатилась. Ребячество и неспособность вести себя цивилизованно действительно забавляют. То Рождество, в сорок втором, сломало Китти? Нет. Огорчило и разочаровало, а это... а на это она рассчитывает. Внутри всё обгорело, и от угарного газа голова кружится. Может быть, фейерверки дожгут, и гниющая сладость сменится отрезвляющей горечью, которая поможет выпутаться из всего этого, на адреналине.       Девушка не сожалеет о том, что с детективом так плохо кончается. Всё и в правду подходит к концу. Чешир почти совсем ничерта не чувствует, не понимает, не хочет чувствовать и понимать, и упорно идет к этой цели.       Волосы выпрямлены, хотя это абсурд, и сыщик так никогда не делала, но это на удивление хорошо. Косой пробор всё тот же, вороненные заколки у висков. Разительно отличается от отражения в сорок втором.       Не отличается ничуть. Последствия происшествия на лестничной площадке удалось скрыть длинными рукавами, горло графитовым платком. Рубашку нарочно не надела, иначе эта маниакальная закрытость навивает мысли только о невротических отклонениях.       Мэри и Джон предложили отпраздновать у себя. Китти знает, что они непременно позовут Шерлока, но дома у Ватсонов было слишком уютно, чтобы отказаться. А ещё это значило, что целый вечер никого не будет на Бейкер-стрит, и этого девушка не переживет, постоянно проверяя — заперта ли дверь. Рождество нельзя провести одной. Не первое за пятьдесят лет.       У Чешир патология.       Стоя у зеркала, перебирая обрывки праздника в сорок втором, детектив отчетливо понимает, что была бы не против, приди Ларита тогда. Не новая, одержимая нездоровой идеологией. Прежняя, та, которая оглушительно заботливая, нежная, влюбленная. Китти нравилось любить старшую. Сейчас ветер свистит в костях, извещая о том, что у девушки не будет проблем с малодушием от того, что там совсем ничего нет.

***

      Нет, всё таки, это Рождество чудесное. Снег сыпется, как нескончаемые лепестки — хлопья крупные и тяжелые, но не холодно совсем. Такси отъехало десять минут назад, а Китти всё стоит у порога Ватсонов, рассматривая гирлянду. От ещё десятиминутного пребывания на улице удерживает только то, что каблук рассчитан на короткий путь от и из машины, и выпрямленные волосы от влаги завьются.       Дверь открыл доктор Ватсон в бирюзовом джемпере с красной бабочкой. В любой другой день Чешир засмеялся бы, она и сейчас смеется, но не от того, что так ярко он никогда не оделся бы, а потому что это явно идея Мэри, которая за руку втягивает в душное облако запахов и приглушенного света.       Корицу Китти не любит, но с запахом выпечки и сушенных фруктов выходит здорово. А ещё мясо и специи. Мужчина предупреждает о том, что вот-вот и миссис Хадсон обещала приехать, Лестрейд в Дорсете, а Молли уже здесь.       Чепуха, что этот праздник не лучше, чем в сорок втором — девушка снова смотрит в зеркало, в прихожей, во весь рост. — Красивая, - Мэри кладет подбородок на плечо, как куколку рассматривая подругу в отражении. То ли современные женщины все тактильные, то ли Китти вызывала это желание — быть ближе, как можно ближе, но бывшая Морстен покачивается в такт музыки из радио, убирая волосы девушки на правое плечо, рассматривая шелковый платок, повязанный на шее, обнимая со спины, - Очень, милая. Рада видеть тебя.       Улыбка у Мэри замечательная, и Чешир улыбается в ответ. От запахов уже полупьяная, даже больше, чем если бы много выпила, только без головной боли. Девушка любила женщину за то, какой она была, как вела себя с ней, насколько просто ко всему относилась, и как ей шел блеск бисера Китти тоже нравилось. — Ты тоже, - засматривается на красную помаду. Люди красивые, иногда просто завораживают. Мэри не была красивой совсем, но она умела быть. Что-то ещё говорит сквозь смех, Чешир плохо слышит — звучит, как звон музыки ветра, хотя подвески с металлическими трубками нет нигде, - Мы с тобой, с моими звонками посреди ночи, вызовем подозрения у Джона, если так и продолжим здесь стоять.       Женщина смеется, и это снова как звон серебристых стержней, стучащих друг о друга на сквозняке. Китти идёт за ней следом в гостиную, исподволь наблюдая за тем, как темно-синяя вышивка на платье переливается в свете гирлянд и свечей.       Джон и Молли что-то увлеченно обсуждают, пока Шерлок мечется у окна и пытается объяснить миссис Хадсон по телефону дорогу. По радио праздничная программа, людей не так много, но гостиная сравнительно небольшая, и кажется, что совсем не пусто.       Чешир засматривается на украшения. В бункере этому не так много внимания уделили: сделали освещение в переговорной ярче, застелили стол яркой скатертью, устроили вакханалию спиртных. У Ватсонов же было довольно классично. Ёлке, венкам и шарикам давно бы стать архаизмами, но с ними никто расставаться не хочет, Китти тоже, перебирая пальцами пластиковые шары, кое-где с чуть облезлой краской, но сам пластик серебристый, и смотрится совсем не неаккуратно.       Придаваться тихому восторгу от цвета и света пришлось не долго. Это ждёт. Девушка ведь даже не поздоровалась, и заминка на данный момент тянется не более секунды, но дальше это уже будет не вежливым. — С Рождеством, - голос, на удивление не подводит, хотя Чешир ждала, что выйдет сипло и неуверенно. Но искрящийся воздух будто подогревал изнутри решительностью — она этот праздник проведёт отлично.       Девушка, по правде говоря, мало помнит из разговоров, этим вечером. Все шутили, было просто... хорошо. И вкусно, стоит отдать должное Мэри, которую Китти слушала почти до полуночи, всё рассматривая бисерное платье. Вид у неё, наверное, беспечный и рассеянный, чего не было давно. Праздник оказал какое-то усыпляюще-веселящее действие, даже пить почти не пришлось разве что эль с сиропом из крыжовника и апельсинов.       Запомнилось только как тепло Ватсон целовал жену в висок, голос Королевы из колонок, шум фейерверков у Лондонского глаза, и как Мэри смеялась, зарываясь носом в шарфик на шее Китти, требуя вернуться в дом, пока не простыли вместе, потому что на балконе стояли до последних искр в небе. А ещё обмен подарками.       Джон порядком удивился тому, как ловко у него из под носа "увели" любимый свитер, чтобы по его меркам заказать новую лопапейсу. С Мэри Чешир договорилась уехать на охоту или на лыжи, в январе, что девушка уже основательно организовала, но женщина призналась, что не сдержалась, и подарила револьвер в замен конфискованной беретты, отмечая, что костюмы старых портных не носят с варварскими современными пушками, и только этот раритет не кощунственно складывать в карман, а ведь по жемчужно-серой упаковке Китти не сразу поняла, что именно внутри. Для Шерлока дистокер от доктора, в замен того, что он сжег в камине, и недолгая перестрелка взглядами Чешир и Хупер.       Ни та, ни другая подругами, коллегами или хотя бы приятельницами не были. И подарков даже не думали готовить. Только обменялись взглядами. Полубезразличными, полуиспытующими, полунедоверчивыми. И так и простояли бы, только сыщик притянул патологоанатома в дебильно-кремовом платье-трапеции за талию под сбитый с толку взгляд Ватсона, а Мэри в ответ что-то начала заговорчищески шептать на ухо подруге, снова в непосредственной близи с графитовым шейным платком Чешир, который та к концу вечера "не нарочно" оставила на тумбе в прихожей. Нравится — пусть возьмёт, всё равно у девушки их два, и по правде говоря, это должен был быть один длинный шарфик, но портниха напутала, и вышло два платка.       Сапожки у Молли белые, как и новое пальто. Вообще-то, всё на ней выглядело новым, но друг друга портило откровенно. Ничего плохого в Хупер не было, но Китти от чего-то воспринимала её по меньшей мере недругом. Профессиональная деформация — не иначе. Всех вокруг ведь девушка тоже внутренне разбирала по органам, рассчитывая на подвох, как сейчас пытается понять — к чему патологоанатому было надевать и крупное колье, и серьги, и начес делать такой пышный — перевес, перебор.       Русые пряди спадали на кремовый атлас, что очень напоминало заварной пудинг с карамелью, который девушке тоже не нравится. Не дай Бог коллеги сейчас поедут на Бейкер-стрит с патологоанатомом. Китти просто не уснет, зная, что это кощунствннное кремовое платье мельтешит этажом ниже, неловко заполняя тишину, на которую Чешир молится, пустой болтовней, которую Холмс придушит поцелуем. Это, собственно, за пять дней до Рождества происходило уже два раза.       Сославшись на выпавшую сережку, Чешир вышла на балкон, выискивая "пропажу" до тех пор, пока Морстен не похлопала по плечу, извещая о том, что Хупер и Холмс уехали в разных кэбах, и Джон скоро вспомнит, что нет у Китти серёг. — Можешь ехать, не беспокойся, - женщина выходит с подругой на крыльцо, и под сонное "мне не о чем беспокоиться, с чего ты взяла?", обнимает, целуя в лоб так же сонно.       Дальше Китти будто уже спала, упустив как поймала кэб, доехала до Бейкер-стрит, поднялась на свой этаж и переоделась. Миссис Ватсон вдруг напомнила образ старшей сестры, не Лариты, а абстрактный, как если бы Чешир была обычной. Девушка чувствует. Усыпляющую заботу, всё тот же ореол пышных ароматов и искрящийся воздух. Не пустоту.