А чего ты тогда хочешь?

      Как и обещала Уокеру, Чешир пила всё подряд. Чаи всех видов, что были в буфете, кофе, кофе с молоком, кофе с мороженым, всё, кроме алкоголя. Вчерашнее чувство легкости и ватных ног тянется вязко и текуче в новый день, не давая в полной мере проснуться.       Смотреть в потолок, и поглядывать на костюм, валяющийся в кресле у окна, коря себя за то, что бархат помнется, но ничего не предпринимать — вот примерно такая лень накрывает теплыми волнами. Ноги болят не от ушибов, про которые стоило забыть, как они успокоились и прекратили тревожить так навязчиво, а как будто Чешир всю ночь протанцевала на каблуках.       Шпильки при беготливости Мэри — опасная перспектива вот так свалиться замертво, но оно того несомненно стоило. Женщина была тождеством праздника, и благодаря её непрерывной полусмеящейся болтовне Китти провела его именно так, как хотела.       В голове, душе, внутри всё по улеглось. Вакуум постепенно заполняется животворящей прохладой и воздухом, от чего даже дышать легче — ребра не впиваются в легкие мертвой хваткой. И ни Шерлок, ни Молли, которую он недвусмысленно притянул к себе за талию, не отпечатались в памяти так ярко, как блеск бисера, блики гирлянды на фужерах и ёлочных шарах, и как море специй смешалось в пыльные клубы дурящего дыма.       Молли была другом Ватсонов? Джон смотрел на неё с пониманием. Он и на Китти так смотрит, только всё равно иначе. Чешир не чувствовала себя чужой, нет — за полтора года отсидки Холмса, симулирующего смерть, "на дне", успела ухватить внимание пары в полной мере. Как ни странно, то первое календарное Рождество она провела в госпитале без сознания, после попытки собственноручной поимки преступника. Вышло неудачно — подскользнулась на одном из лестничных пролетов метро, и приложилась головой о ступеньки, пролежав в обмороке до Нового Года, пропустив и его, в итоге.       Всё здесь, в этом мире, за который Чешир цеплялась, как за искупление всех грехов, шло не так, как должно было. Неудачно и нелепо, потому что Китти с её товарным составом несостыковок и игр времени, правила которых она не понимает до конца — не вписывается. Это время, эти люди, всё здесь слишком статичное, чтобы девушка с дребезжащими внутри горами шипучки и динамита могла хоть шаг ступить без риска проглотить фейерверк сахара или взрыв, если не очень повезёт, обжигая язык. Поэтому она разговаривает мало, вникая в каждое своё слово, и не вдваясь в подробности ни о чём.       Ей дали новую пачку красок, но цвета красивые ровно до тех пор, пока влажной кистью не снимешь "товарный" слой, под которым цвета ядовитые. Рисуешь каждым по разу, чуть мазнув поверхность, потому что тем, что глубже можно только перевести бумагу впустую, перепортив всё. Нетронутых цветов осталось не так много, и те — не правдоподобные даже в товарном виде. А палитры нет, хоть на собствннных руках смешивай. Правда, химия в составе красок недалеко ушла от ядовитости их цвета — руки покроются струпьями, волдырями и трупными пятнами, если Чешир полезет в эту гадость.       Она, наверное, кажется окружающим ужасно скучной. О себе говорит так мало, что это похоже не на скрытность, а на элементарное отсутствие хоть какой-нибудь социальной ценности. Никто, и звать никак. Мэри знает многое в общих чертах, но в подробности вдаваться Китти не станет — у людей здесь скептицизм повышенный, и детектив очень рискует потерять доверие женщины. Она этого не хочет. Ей противопоказано отсутствие возможности хоть о ком-то думать... тепло.       Тепло... на втором этаже, вероятно, она задохнулась бы от духоты и пыли, только это от чего-то не отпугивает. В собственной пронизывающей свежести снова становится не по себе. Потому что в груди та пакость... эта... эта деструктивная отрава... — Мэри, будто тошнота на пустой желудок, - девушка выбралась из постели, сидит у дурацкого старого телефона с проводом-пружинкой. Спустить его на пол не дал короткий шнур телефонной связи, поэтому коробочку с кнопками приходится держать в руках, прижимая к себе колени — пол холодный, - Это как когда чувствуешь раздражение со злобой, но не можешь пошевелиться, и злиться сил нет.       Китти замолкает, вспоминая спросила ли она у подруги: "не занята?". Совсем деградировала — растеряла всякую учтивость и воспитание, но на молчание женщина мягко ответила: — Я слушаю, милая.       Милая... миссис Ватсон — самое лучшее из того, что с Чешир случалось в этом времени. Но её отчаянно не хватало — не в значении нехватки внимания, а в том смысле, что к сахару не хватало соли, и у Китти голод всё не унимается. — Спасибо, - неуверенно говорит, и обрывается на последней согласной, понимая, что глупость выдала, - Это как будто...       Тошнота и раздражение с отчаянной тоской — примерно так Чешир предполагала, что ощущала это. — Так сложно спуститься на второй этаж? - Китти этого не видит, но знает — Мэри ухмыляется.       Не сложно — каждый день до первого бегает, если только подруга не имеет ввиду спуститься на второй этаж, постучать в дверь коллеги, войти в квартиру, не допустить нелепого молчания... — Прекращай, - роняет трубку, ловит локтем и стенкой комода, к которому прислонялась виском, - Вот и что это должно значить?       Китти помнит как всё происходило: Шерлок едва не утопил её в... обмане. Если Ларита успела ему сказать про Мориарти, то точно до смерти — не с того же света она явилась, а значит всё, что было после крыши — сплошная ложь.       Сбитый шепот на ухо, что-то успокаивающее было неправдой. Целовал Холмс тоже обманчиво искренне и путал в одеяле, пытаясь задержать Чешир в постели не из благих побуждений дать отоспаться. Всё, что Китти давали чувствовать тогда, оказалось отличной актерской игрой и продуманным планом, в который были посвящены секретные службы целой страны.       Потом она много часов, каждую секунду целых суток, которые отсчитывала в голове, не прерываясь, заменяя бездушные настенные часы, просто не верила. На допросе Уокера до последнего считала, что всё это — шутка, пока не поняла, что Джим, вот теперь точно, умер. После этого пришлось со свалившейся на голову истиной — Шерлок действительно предатель — глотать ещё и скорбь. Да. Она ни в смерть Мориарти, ни в то, что коллега непроходимый подонок не верила, и теперь это накрывает волной за волной, и в ушах соль с пеной       Потом злое безразличие. Как только Мориарти догорел, самостёрся в вязкий пепел, когда его Шерлок растоптал, сдувая остатки, мешая их с мировым облаком пыли, Китти приложила массу усилий, чтобы не застрелить детектива прямо там, в допросной. Ярость потухла так же легко, как скромные пожитки Джима, как неприкосновенность его маленькой дочери.       Чешир, на самом деле, довольно быстро перегорела. Теперь захлебывался сыщик. Ему разом в горло, насквозь, врезаясь в шейные позвонки, вставили с десяток длинных тупых игл. Девушка постаралась — все их сбила о камни. Безразличие и вседозволенность. Никаких ограничений потому что коллеге всё равно, и Шерлок может коснуться её, может задушить, вжать в стену, размазать по ней, но всё это, в итоге, пройдёт насквозь. Он даже не ощутит плоти, крови на пальцах, потому что тело в его руках бестелесное и безразличное, и взгляд серых глаз такой же. Девушка утекала из сжатых кулаков, из трепетно сложенных в лодочку пальцев, как вода.       Самой не лучше — по капле испаряется. От пустоты и общего флегматичного налёта чуть не свихнулась, пока Ватсон не вставила мозги на место заливистым смехом и теплым дыханием в щеку, когда они с балкона досматривали салют.       И сейчас, когда первая буря счастья и расслабленности схлынула, вымазав в карамели и перце, Чешир почти натыкается на собственную злость, которую, казалось, забила, как ржавые гвозди, но вон они — торчат гнилые и острые. Женщина снова удержала подругу от падения. В тот раз в пропасть без дна, а теперь от гвоздей, на которые её тело, мягкое и теплое со сна, можно нанизывать, как хлеб на ножи. Если бы Морстен не "разбудила" подругу сейчас, Китти мучилась бы позже, но уже без права удержаться в дюйме от пик, в одиночестве.       Чешир чувствует разом вырвавшиеся на свободу обиду, обманутость, ярость, желание задушить соседа со второго этажа, отомстить за каждый раз, когда он касался её по плану Майкрофта. Она ощущает каждый из поцелуев снова, на коже, жгущими метками, которые сойдут даже позже, чем синяки от Лариты.       Шерлок, в своё время, запустил необратимый процесс взросления, принятия новых, самостоятельных решений.       Мэри привела в чувство. Ну, если честно, размазала по стене тем, насколько много всего Китти хотела бы сделать Холмсу, с Холмсом, в отместку Холмсу.       Холмс, Холмс, Холмс.       Чешир чуть не швырнула трубку в противоположную стену — аппарат спас только провод-пружина, который вернул телефон девушке, врезавшись в живот. — Ты меня бросила? - наигранно обиженно спросила бывшая Морстен.       Детектив не сразу поняла что именно подразумевает подруга, но после тихо ответила: — В дверь стучат, перезвоню.       Хотела ответить что-нибудь вразумительное, но в дверь действительно стучали. Новообретенный страх за свою жизнь заставил изменить старым привычкам, и выработать новую — всегда смотреть в глазок. Чуть поднимаясь на носочки, девушка надеялась увидеть кого-угодно, но не его.       Стоит в неизменном костюме у дверей, вслушивась в то, как Чешир дышит совсем рядом — только руку протяни, и наткнись на дерево, за которым она прячется. — Я слышу Вас, - голос Мэри был мягким и тихим, Шерлок же резанул по ушам, Китти даже вздрогнула, нервно цепляясь за край собственного рукава, - И ты слышишь меня. И ты слышишь меня...       Это куда тише, шепотом, вроде через дверь, но Чешир ведь не показалось — чувствует, как слова теплом касаются кожи, как чужая грудь вжимается в её лопатки. О, она слышит. Прекрасно слышит, как её собственным голосом шепчет чудовище в голове: "Шерлок-Шерлок-Шерлок". Подсознание оправдало лихорадку тем, что Холмс волшебным образом стоит за спиной, вплотную. Но он всё ещё за дверью, а Китти всё ещё не начинала дышать. И ты слышишь меня...       Переходит с "Вы" на "ты" так тихо, словно рассказывает большой секрет. Ловит коллегу на том, что глупо считать Китти взрослой. Маленькая.       Слишком маленькая, чтобы достать до дверного глазка, не встав на носочки. Слишком маленькая, чтобы переступать через проблемы, и не возвращаться к ним. "Время — дитя, ведомое за руку. Оглядывается назад" — это хокку. Китти слишком маленькая, чтобы понять его, и перестать вспоминать о том, что она убила родную сестру ради Шерлока, от которого прячется теперь.       Это заставляет и запереть замок ещё одним поворотом ключа, и открыть его. Холмс ухватился за то, что ему всё это время приходилось иметь дело с ребенком, на чём он сейчас сможет сыграть. Послушная. Маленькая, и послушная, пускай и делает по-своему. Эту её волю можно навязать. Ей можно что угодно внушить, потому что Чешир на идиотском биохимическом уровне уже привязана. И это только физиология. Что касается её разума... Китти элементарно привыкла.       И ты слышишь меня.       Чёрт.       Чёрт!       Это слишком. Девушка отталкивается ладонью от двери, отходит на пару шагов, всплескивая руками, и снова подходит к самому порогу, нервно сжимая руку в кулак, закусывая кончик большого пальца, глуша набат в ушах новым гулом — тупой болью.       Это слишком самонадеянно со стороны Шерлока. Чего он добивается? Китти ему больше не нужна — верно же? Чего ради? Добить? Поиздеваться? Точно так же надоело слушать чужое имя в своей голове?       "Холмс" — фамилия сама по себе отнимает слишком много воздуха, звучит так, как звучал бы предсмертный выдох, если бы умирать приходилось от удушья. И ты слышишь меня… — Чешир, - рычагов у детектива немного, но те, что есть работают на всех безоговорочно.       Психологи считают, что внушение и самовнушение становятся более эффективными при использовании имени пациента. "Вы легко справитесь с неуверенностью в себе, мистер Смит". Кем бы ни был этот Смит, ему это поможет. Не без работы над собой, но что до Китти... Шерлок пользуется тем, что она не может остановиться. Сама путается в его ниточках. Их мало, но они длинные, и увязнуть ничего не стоит. И это Мориарти паук? И ты слышишь меня.       Чешир плевать на то, что за дверью смеются низко, хрипло, снисходительно. "Невразумительное дитя" — вот что прошивало улыбку, голос. Китти слышит, почти уверена, что чувствует затылком. Она зажата дверью, которая кажется раскалённой от того, что Холмс стоит за ней, прикасается к ней, смеётся, обдавая лихорадочным горячим дыханием, как при температуре, как у Чешир, и тем фантомным Шерлоком, которого она чувствует спиной. Мужчине для таких материальных галлюцинаций нужны психотропные, Китти же хватает просто помнить, как именно она ощущала это раньше, и хотеть сейчас. Достаточно хотеть чувствовать прямо сейчас.       Как только мысли становятся хоть немного линейными, девушка чувствует холод квартиры снова, без призрачной лихорадки за спиной, и стук удаляющихся от двери шагов.