Рукопись, найденная бесполезною.

      Веревки, подвешенные к потолку, сгнили. Свежие апельсины падают с истончавших веток. За облаком едкой пыли не видно цитрусов и солнца. Эдгару все равно — ему нельзя ни то, ни это. И эхо ударяется об стены, на которых не осталось штукатурки. Ремонт. Только кирпич и трещины. По ожидает, что его дом падет, как пал у Ашеров. Но в дверь не стучится труп — да ну? — это тот из агенства, врывается в покои архангелом. Квартира Эдгара чистилище: она вобрала в себя святое и настоящее, мутно-греховное и счастье, детектива и писателя.       — Я совсем тебя не помню. Не распознаю, — как слепец, Эдгар тянется к смутному образу руками. Светлячок в банке. Ребенок в пáрке. Апельсиновое марево закрывает веки, темные руки — придавливают к полу. Аллан тает, падая в бездну, смакуя пенку сахара на губах. Прилипла.       Эдгар встряхивает ручку в пальцах — закончилась, пристала к рукам отвратительной пленкой. Приходится наклониться, чтобы поднять в очередной раз упавшее лицо. Маска писателя в темной комнате Гильдии — существует ли Гидьдия? есть ли у него дом? — не держится на тонких ниточках, за которые дергает личность. Но Эдгару необходимо собраться, утерев слезами мутный образ: всё, что осталось в пустом пространстве. В мыслях. Очередной пьяный вечер среди ублюдков — разбросанных писем, кусочков пьесы, остатков прозы.       — Но постараюсь вспомнить, придать тебя сей форме мыслей. Да, я могу оставить буквы на твоем трупе, — По скрипит по бумаге, улыбается. Ему все нравится, когда льется счастье по холсту. Он в постели — спился наспех, но не покинул дом до конца. Еще не совсем аскет. Его Муза на периферии поет о грустном, и злобно воет нерв — По почти забыл сюжет.       Он не блудный сын, скорее, просто замер. Он в глотке голодной гиены, застрявший костью поперек. Замершая химера, в Судный день открывшая оковы. Автобус, в холодный день — в то утро улыбался Рампо — начавший ход. Долгожданно. Негаданно. Спиралью до конечной. По — почти контуженный, слившийся с акустикой в голове. Лира — воет искусство, ее песня — скрипит, пробуя на вкус, согнувшись пополам.       — И в комнату входит старый пиджачок, — По пишет по азам, разминая руки от многолетнего застоя. Долго пробыв в тишине, теперь он слышит извне, но глаза не подводят:       — Я — твой старый, молодой зеленый, — мокро на щеках, от слез соленой. Эдгар сбился — не считал — сколько лет прошло, и то, как изменился сам. Успеется вернуться, какие его годы! Но дверь лишь приоткрыта, и выйти — та мечта, которой Эдогава водит по плечам. — Я не спешу, Аллан.       Бережно тот хранит пиджак, оставленный оковами на его творческом болоте, протянутый спасительным канатом. Пора ползти? Стоит забывать? Скромно, по ночному, По ищет повод не остаться дома — выйти в свет. И ниточки у потолка — сгорают. В инструкциях дальше — огня бутылку удержать в руках, не опрокинуть внутрь, чтобы проснулись леса.       — Я иду за тобой, забудь про покой, — за дымкой тумана виднеется солнце цитрусов. — Куда бы не завели тебя шаги, найду и достану вместе с землей.