Проклятие греха

Костёр с глухим треском выбрасывает в небо сноп искр, и Шинья вздрагивает от резкого звука. Его золотые как сердце самого огня глаза всматриваются в расположившихся вокруг товарищей, даже в такой темени подмечая малейшие детали: как клонится в один бок Йона, борясь со сном и не решаясь опереться на плечо сидящего рядом Хака, как лукаво улыбается Джи-Ха, глядя на них, как задумчиво смотрит на свою драконью руку Ки-Джа, нахмурив белесые брови, а Юн вертит суму, укладывая уже отмытую посуду… Зено не видно, но спустя секунду на плечи опускается теплая ткань, и знакомый голос негромко, но задорно произносит: — Зено кажется, уже пора спать! — и нарочито зевает, запустив руку в непослушные волосы. — И правда, — Юн поднимает голову и обводит всех оценивающим взглядом. — Некоторые уже с открытыми глазами спят. По палаткам! Шинья, ты сегодня первый дежуришь? Шинья молча кивает, встаёт и перемещается чуть дальше от костра, чтобы свет не слепил. Ему спокойно и тепло, и он не знает, что больше греет: плащ, принесенный Зено, или… Звезды, наблюдающие с угольно-черного полотна небес, шепчут ответ.

***

Яд проникает постепенно. По каплям. Ты — монстр. Чудовище. Демон! Старые кошмары, казалось, погребенные в свете солнца, вновь воскресают в его памяти. Жадная когтистая лапа держит человеческую душу, готовая стереть, уничтожить, и Шинья понимает: и правда, монстр. Йона обнимает, стирает слезы, и убеждает, что все не так. Но Шинья помнит полные застарелой боли и горечи слова Ао. Ты проклят! Он с такой радостью поверил, что достаточно просто выйти к свету вслед за девушкой, обещавшей исполнение мечты, чтобы получить хотя бы шанс быть принятым… Ао бы смеялся над подобной глупостью. Шинья смотрит на товарищей внешне равнодушно. Монстр не заслужил всего этого. Не заслужил улыбок, объятий, и нежного утешающего голоса, не заслужил… Странно, что они этого не понимают. Но ведь поймут. Обязательно поймут, и тогда… Шинья старается гнать прочь такие мысли. Вспоминает костёр и простую, но такую вкусную горячую пищу — которую сделали и для него. Вспоминает надежное плечо, что помогает идти, когда сил уже почти не осталось. Вспоминает весёлый смех и добрые подначки, заботливое «Всё хорошо, Шинья?» и что-то тёплое, зреющее маленьким солнышком в ответ. Они просто ещё не поняли, глупый Сейрю.

***

А зачем мы все это делаем? Шинья смотрит на промокшую от крови одежду Джи-Ха, и внутри у него пусто. Только мысли, какие-то обезличенно-отстраненные, сменяют друг друга. Во всём этом нет никакого смысла. Куда мы идём? Что нас ждёт в конце? Смерть ждёт. Как и всех Драконов. А они все сражаются ради чего-то, спасают свои жизни зачем-то. Где-то глубоко-глубоко под оболочкой равнодушия неуверенно, даже робко, бьётся сердце Шиньи. Того маленького Шиньи, что спрашивал предшественника со всей своей детской верой. У меня ведь будут друзья? Ао тогда смеялся. Этот смех был напускной и неправильный. Скрывал за собой сосущую всепожирающую дыру, которая была ответом на тот же вопрос для самого Ао. Даже если друзья не отвернутся, то умрут. От мечей и стрел, от неизлечимых болезней, от проклятой крови — умрут. И в чем тогда смысл? А они все беспокоятся. Пытаются растрясти, вытянуть из болота убивающих, но — как ему кажется — таких верных вопросов и ответов. Тело же тяжелеет с каждым днем, наливается свинцом, едва шевелится под неподьемным грузом, усевшимся на грудь, всё тише бьётся маленькое сердце. Все сложнее с новым рассветом открывать глаза. И, по правде, уже не хочется.